Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

– Значит, ее били?

– Ее несколько раз допрашивали, впрочем, кажется, ничего не добились… – Дамбровский спустил воду и под шум ее сказал: – Графиня находится в соседней камере. Я должен будто бы случайно оставить открытыми обе двери, а затем исчезнуть на некоторое время, чтобы вы смогли поговорить… Это распоряжение Майера.

До Бракведе наконец дошло, что его ожидает. И он вдруг осознал, как ему хочется оттянуть эту встречу. Сознание собственной слабости мучило его, и, чтобы отвлечься, он спросил Дамбровского:

– Откуда вы родом?

– Из Гамбурга, – ответил тот. – Я был рабочим в порту. Теперь по мне этого не видно, не правда ли? Однако у меня до сих пор еще сохранилась силенка: совсем недавно я свернул шею одному генералу. Тот хотел покончить с собой, но неудачно, и я помог ему. С 1933 года я живу на государственных харчах. Вначале я сидел в концлагере Дахау, затем во Флоссенбурге, потом попал в тюрьму Плётцензее и, наконец, оказался здесь.

– И у вас теперь только одна цель – выжить, не так ли?

– Вы, кажется, мыслите так же, как и я, господин фон Бракведе. – Аларих Дамбровский устало сощурился: – Провозглашенная национал-социалистами тысяча лет процветания рейха скоро закончится, может быть, даже в ближайшие месяцы. Но до тех пор надо как-то продержаться и, пожалуй, кое с чем смириться. Например, с видом графини Ольденбург. Тут я, к сожалению, ничем не могу помочь. Вы ведь не хотите, чтобы после стольких лет я лишился звания лучшего шпика в этом специализированном аду?

Через несколько минут Бракведе увидел графиню. Она не могла двигаться и только слегка приподняла руку. Ее лицо представляло собой разбухшую розовую массу, и все-таки она попыталась улыбнуться.

Фриц Вильгельм подошел к ней и робко прикоснулся к ее руке – она пошевелила пальцами. На несколько секунд Бракведе закрыл глаза, как будто вспыхнувшая где-то внутри боль ослепила капитана, однако голос его прозвучал уверенно:

– Ничего сейчас не говорите. Я и так знаю, что вы хотите сказать, Элизабет. Примите от меня самую искреннюю благодарность… И потом, я хотел сообщить вам, что уже сегодня вы будете на свободе.

Она умоляюще посмотрела на него, но он решительно покачал головой, затем склонился над ней и с большой осторожностью прикоснулся своим лицом к ее лицу. Ни разу не оглянувшись, он вышел из камеры.

В коридоре фон Бракведе столкнулся с подслушивающим Аларихом Дамбровским и сказал ему:

– Сообщите кому следует, что я готов дать показания…

В эти дни некий Карл Теодор Хубер чувствовал себя самым несчастным человеком во всей Германии. Глаза его глядели растерянно, руки беспокойно двигались, а на лбу то и дело выступал холодный пот.

Этот Карл Теодор Хубер, сын зажиточного крестьянина из Южной Германии, был звукооператором германского радио. Он получил задание сделать звукозапись судебного разбирательства, проводившегося в «народном трибунале». Директор германского радио Хадамовский, обращаясь к нему и выделенным для этой работы радиотехникам, сказал:

– Вам поручено дело исключительной важности. Вы будете выполнять задание самого фюрера!

Сначала все шло нормально. В зале установили несколько микрофонов, и Хубер, взгромоздившись на стул председателя «народного трибунала», проверил звук. Его помощники изображали при этом защитников и обвиняемых, а один репортер с удовольствием взял на себя роль обвинителя и несколько раз выкрикнул:

– Я требую смертной казни!

– Великолепно! – одобрил Хубер, выглянув из своей импровизированной кабины. – Лучшего и желать нельзя! Малейший вздох попадет на ленту.

Однако уже 7 августа, во время первого заседания «народного трибунала» по делу «Покушение на фюрера. Антиправительственный заговор. Государственная измена» Хубера ждало горькое разочарование.

Председатель «народного трибунала» так орал, что микрофоны непрерывно дребезжали, а многие обвиняемые, наоборот, говорили слишком тихо, почти шепотом. В таких условиях найти устойчивое звукотехническое равновесие Карлу Теодору Хуберу не представлялось возможным.

Отчаяние звукооператора достигло апогея при допросе бывшего военного коменданта Берлина генерала Пауля фон Хазе, так как этот человек совсем не походил на генерала и отвечал на вопросы неохотно, невнятно, а зачастую едва слышно.

– Итак, вы участвовали в заговоре, – констатировал Роланд Фрейслер.

И снова звукооператор вздрогнул, ибо на этот раз сам председатель говорил чересчур тихо.

– Это же самое настоящее свинство! – простонал Хубер в своей кабине.

Генерал фон Хазе обвинялся в том, что не сразу и не со всей решительностью пресек попытки заговорщиков занять правительственный квартал.

– Стало быть, вы состояли в заговоре, – еще раз повторил Фрейслер, и его слова прозвучали в ушах звукооператора как отдаленный вой шакала. Стрелки индикатора громкости беспомощно дрожали.

– Сначала я находился дома, – докладывал военный комендант Большого Берлина. – Потом занимался служебными делами.

Тут Фрейслер взвыл как сирена:

– Ага! Вы занимались служебными делами. А еще чем?

– Да вроде ничем, – с заметным подобострастием ответил генерал фон Хазе.

И Фрейслер тотчас же набросился на него, как коршун на добычу. Его голос звенел пронзительно, а Карл Хубер лихорадочно хватался за все попадавшиеся под руку регуляторы звука.

– Значит, ничем? – вопил председатель. – А я-то думал, что в вашем сознании постоянно присутствовала мысль: «Я – негодяй, предатель и подлец, ведь пока я здесь отсиживаюсь, злодеи, может быть, убивают нашего фюрера…»

– Господин председатель, – чуть слышно прервал его генерал фон Хазе, – эти мысли конечно же приходили мне в голову.

И опять раздался трубный глас Фрейслера:

– Преступник… Узурпатор… Болтун… – А под конец он зашипел: – Вы перестали быть солдатом после того, как в вашей груди поселилась измена…

И в этом случае смертный приговор обвиняемому был обеспечен.

– Клятвопреступники… тщеславные карьеристы… предатели… Вы предали наших воинов, доблестно сражающихся на фронтах, предали рейх, германский народ, фюрера… Предали все то, во имя чего мы живем и боремся. И всех вас ждет смерть!..

– Этот человек – настоящее несчастье! – бормотал звукооператор Хубер, выбиваясь из сил. – Он не имеет ни малейшего представления, что это для нас означает…

– Я чрезвычайно огорчен, – сокрушался штурмбанфюрер Майер. – Зачем вы вынуждаете меня к подобным мерам? Разве я заслужил это? Мы ведь всегда так хорошо понимали друг друга!..

– Ах, не будем ходить вокруг да около! – воскликнул фон Бракведе. – Вы получите от меня полное, безупречное в юридическом отношении признание при условии, что немедленно выпустите графиню Ольденбург-Квентин.

– Только ваше признание? А как же сотрудничество с нами? А материалы из вашего портфеля?

– Не будем опережать события, – твердо ответил фон Бракведе, – и не делайте вид, будто удивлены. Вы ведь заранее знали, что я постараюсь продать свою шкуру подороже. Итак, перейдем к следующему пункту…

– Как вам будет угодно, – разочарованно произнес штурмбанфюрер, – но я вас предупредил. Я сделал для вас все, что было в моих силах, однако вы не желаете следовать моим советам. Если вы и впредь будете вести себя так же неосмотрительно, я буду вынужден…

Штурмбанфюрер тотчас же отдал приказ немедленно освободить графиню Ольденбург-Квентин, наблюдение за ее квартирой снять, а дело закрыть и добавил:

– Поставьте в известность лейтенанта Константина фон Бракведе – пусть он позаботится о графине. Хорошо? – вопросительно посмотрел он на фон Бракведе.

Граф кивнул.

Затем появились два чиновника для допроса. Один принялся диктовать заранее подготовленное заявление, другой – печатать на машинке. В заявлении значилось следующее:

«Я, граф Фриц Вильгельм фон Бракведе, активно участвовал в планирование и подготовке покушения на Гитлера. Я был деятельным участником и одним из руководителей заговора двадцатого июля тысяча девятьсот сорок четвертого года на Бендлерштрассе. Я вполне сознаю значимость связанных с этим поступков и последствия данного признания».

После того как граф фон Бракведе подписал это заявление в пяти экземплярах, штурмбанфюрер Майер забрал их себе и отослал чиновников. С огорченным видом он осмотрел свой кабинет, скудно обставленный и заваленный пыльными бумагами, потом потряс пятью листочками и сказал:

– Я разорву на клочки эти бумажонки, стоит вам только произнести: «С этой минуты мы сотрудничаем».

– Не рвите эти бумаги, – промолвил граф.

Майер пожал плечами:

– Тогда вам предстоит встреча с Хабеккером.

Председатель «народного трибунала» Роланд Фрейслер сидел в окружении заседателей – генерала Германа Рейнике и советника Лемле. Один из них был ярым приверженцем Гитлера, другой – просто чиновником, но оба с одинаковым рвением выполняли свой «долг».

Генерал Рейнике, теперь начальник одного из управлений верховного командования вермахта, с отвращением взирал на изменников и предателей, чередой проходивших перед его глазами. Все они, лишь за некоторым исключением, производили на него неприятное впечатление.

– Дорога правды тяжела, потому что она узка, но и легка, потому что пряма! – воскликнул Роланд Фрейслер. – Идите этой дорогой! – Председатель любил такие цитаты, они, по его мнению, помотали связать воедино Нибелунгов и Гитлера.

Однако все это оставляло генерала Рейнике равнодушным. Он не замечал ни ярких вспышек софитов, ни жужжания кинокамер, ни стягов со свастикой, которые висели позади него. И только когда взгляд Рейнике останавливался на бюсте Фридриха Великого, короля Пруссии, который стоял прямо перед ним, глаза его теплели.

Фрейслер, который вообще говорил на этих судебных заседаниях гораздо больше, чем все обвиняемые, их защитники и обвинители, вместе взятые, продолжал рычать:

– Совершена подлость, не знающая меры и границ! Преступники хотели украсть у нас фюрера, трусливо и злодейски убить его…

А генерал размышлял в это время о присяге, которая была постыдно нарушена, о неприкосновенности главы государства и, как бы ни действовал ему на нервы этот громогласный оратор в кроваво-красной мантии, был твердо уверен в том, что те, кто сейчас представал перед судом, не могли принадлежать к прусско-германскому военному сословию.

Среди обвиняемых находился и бывший генерал Гельмут Штиф. В потертом гражданском костюме, тощий, сгорбившийся, с застывшим лицом, он молча слушал, как Фрейслер распространялся о том, что он, Штиф, всего лишь «жалкий лжец».

– Сначала вы беспардонно лгали в полиции… – Под полицией Фрейслер, естественно, имел в виду гестапо. – Вы лгали, не так ли? Да или нет?

– Я умалчивал о некоторых вещах, – согласился Штиф.

– Да или нет? – взревел Фрейслер. – Между ложью и правдой нет никаких «если» и «но». Вы лгали или говорили чистую правду?

Обвиняемый заявил, что позднее он все рассказал, однако на Фрейслера его слова не произвели впечатления.

Штиф безучастно, словно он окаменел, молчал, когда Фрейслер называл полковника Штауффенберга убийцей и преступником, но, когда председатель «народного трибунала» запел о святой верности национал-социализму, не выдержал и напомнил ему о долге перед немецким народом.

Рейнике недоверчиво насторожился: по его мнению, изобличенный в государственной измене преступник не имел права так говорить. Что, собственно, происходит в их головах? И генерал с надеждой поглядел на председателя.

Роланд Фрейслер никогда не разочаровывал подобных надежд. Он с новой силой набросился на Штифа:

– Фюрер и народ едины! Что это за иезуитская оговорка, которую вы допускаете? Как вы думаете, что бы случилось, если бы кто-либо из готов сделал такую оговорку? Да его бы просто утопили в болоте…

Генерал Рейнике откинулся назад. С едва заметной улыбкой, полной горечи и презрения, он посмотрел на обвиняемого, а затем на мгновение закрыл глаза.

И за это мгновение одним приговоренным к смертной казни стало больше.

Аларих Дамбровский околачивался теперь в подвале здания на Принц-Альбрехт-штрассе.

– Вы и дальше будете моим подопечным, – подмигнул он графу, – ибо шпионил я за вами довольно успешно.

Камера, в которой находился Фриц Вильгельм фон Бракведе, была узкой и грязной, как наскоро опорожненное мусорное ведро. Руки его были в наручниках, железная цепь, обвивавшая тело, причиняла ему острую боль при малейшем движении.

– Вы должны научиться даже в таких условиях есть и писать, – посоветовал графу тюремный уборщик. – Потренируйтесь немного, и вы научитесь. Пока живешь, нет ничего невозможного. И потом, разве у этого странного полковника, этого Штауффенберга, была не одна рука?

– Одна рука с тремя пальцами, – подтвердил фон Бракведе.

– Ну вот видите! – Дамбровский подбадривающе улыбнулся. – А теперь возьмите вот это. – И он выудил из кармана брюк кусок колбасы величиной с детский кулачок и краюху хлеба. – Это вам пригодится, потому что еды здесь дают очень мало. Гёрделер, например, стонет каждую ночь от голода. А кроме того, сегодня вас поведут к этой сволочи Хабеккеру. Мне остается лишь надеяться, что вы готовы ко всему. И еще, следите за Эльфридой…

Комиссар криминальной полиции Хабеккер, к которому доставили фон Бракведе, на первый взгляд походил на почтальона, разносящего денежные переводы: равнодушно-приветливый, полный добродушия и спокойной снисходительности.

Допрос он начал с официального сообщения:

– Довожу до вашего сведения, что вам вменяется в вину участие в заговоре двадцатого июля. Мы располагаем вашим принципиальным признанием, есть свидетели, поэтому отрицать вину нет смысла. Итак, приступим к вашим показаниям.

Фон Бракведе оглядел помещение, в котором находился. Оно было, видимо, как и все другие в этом здании, чисто выбелено известью, с неровным полом. Хабеккер стоял перед графом, на которого был направлен яркий свет, а позади фон Бракведе возвышался какой-то гестаповец, похожий на туго набитую кишку. В углу скучала секретарша Хабеккера, с гладко зачесанными волосами и тростниково-зелеными глазами. Видимо, та самая Эльфрида, о которой говорил Дамбровский.

– Я ни от чего не отказываюсь, – твердо заявил фон Бракведе, – но никаких других показаний давать не собираюсь.

Хабеккер ударил его по лицу. Граф сделал безуспешную попытку уклониться от удара и тут же получил кулаком по затылку – это принялся за работу стоявший сзади гестаповец. И снова нанес удар Хабеккер – на сей раз кулаком. У графа потекла кровь из носа.

– Теперь, когда устранены все недоразумения, – сказал комиссар криминальной полиции, – мы можем начать наш откровенный разговор. Я вас слушаю.

– Мне нечего сказать, – твердил фон Бракведе, захлебываясь кровью, – и я ничего не скажу!

– Погляди-ка на этого болтуна, Эльфрида, – окликнул секретаршу Хабеккер, закурив сигарету. – Ты же питаешь слабость к таким крикунам. Ну, не жеманься, заткни ему глотку.

Эльфрида поднялась, разгладила юбку и танцующей походкой подошла поближе. Ее вдруг странно заблестевшие глаза цепко ощупали графа, затем она вынула изо рта Хабеккера сигарету и загасила ее о закованные руки Бракведе. Граф сжал зубы и закрыл глаза. Стоявший сзади гестаповец заботливо подхватил его.

– Этот граф не хочет смотреть в твои прекрасные глаза! – подзадорил Эльфриду Хабеккер. Он стоял, прислонившись к письменному столу и широко расставив ноги. – Он, кажется, не желает оценить по заслугам твои достоинства. Разве так ведут себя джентльмены?

Граф открыл глаза, увидел приближающиеся и слегка подрагивающие пальцы Эльфриды, а затем ощутил боль, пронзившую его голову от глаз к затылку.

– Это только начало, – почти ласково заметил Хабеккер, – так сказать, небольшая увертюра к опере, которой сегодня дирижирую я.

Графиня Ольденбург лежала на кровати, совершенно не шевелясь. Казалось, она даже не дышала.

Врач, которого привел Константин, обессиленно опустился на стул и спросил:

– Что с ней случилось?

– Она была в гестапо, – ответил Константин.

Врач вскочил, его руки невольно сжались в кулаки. Некоторое время он безуспешно подыскивал подходящие слова, чтобы выразить свое возмущение, и наконец сказал:

– Ее нужно как можно скорее отправить в больницу, но я не знаю ни одной, где бы ее приняли. И потом, ей нужно сделать укол морфия, хотя бы один, у меня уже давно нет нужных медикаментов.

– Это очень плохо? – со страхом спросил Константин.

– А что в наше время хорошо! – Врач опять склонился над искалеченной Элизабет, даже протянул к ней руку, но так и не посмел дотронуться до нее. – Я постараюсь достать лекарства. Может быть, где-нибудь освободится больничная койка. Однако обещать я ничего не могу.

– А до тех пор?

– Остается только одно – молиться! Поверьте, мне нелегко давать подобные советы, но в данный момент ничего лучшего я порекомендовать вам не могу. – Врач поспешно удалился, пообещав прийти завтра в течение дня.

Константин склонился над Элизабет. Он смотрел на ее распухшее лицо, которое было похоже на маску из застывшего воска. Проходили мучительно долгие минуты, они оставались наедине со своими ужасающе беспросветными мыслями.

Иногда Константину казалось, что она ему нежно улыбается, как когда-то, вернее, как несколько дней назад.

– Я люблю тебя, Элизабет, – сказал он, чуть подавшись вперед, однако графиня Ольденбург-Квентин уже не слышала его – она была мертва.

Штурмбанфюрер Майер негодовал: даже такой специалист, как Хабеккер, не смог продвинуться вперед в этом важнейшем для него деле. В то же время Кальтенбруннер усилил нажим на подчиненных ему начальников отделов, ведь фюрер каждый день требовал не только подробных докладов, но и ощутимых результатов.

– Почему вы не продвигаетесь вперед в деле фон Бракведе? – настойчиво спрашивал Майер.

Комиссар Хабеккер ответил немного удрученно:

– Этот парень чертовски упрям! Я жму на все педали, а он по-прежнему нем как рыба.

– А как вы думаете, когда он заговорит?

– Этого я, к сожалению, сказать не могу, – вынужден был признаться Хабеккер.

Майер понимал, что означают эти слова: едва ли можно ожидать результатов, по крайней мере, в ближайшее время. А для штурмбанфюрера это было прямо-таки катастрофой.

– Вы испробовали все средства, Хабеккер?

– До крайних дело еще не дошло. Попробовать?

– Да, – жестко отрезал Майер, тем самым безоговорочно отдавая Бракведе во власть Хабеккера. Впрочем, об этом он предупреждал графа. – Как вы считаете, Хабеккер, сможем ли мы все-таки получить от него нужные показания?

– К сожалению, мне это неизвестно. Бывают такие случаи…

– Вы что, не догадываетесь, какие могут быть последствия? – возбужденно воскликнул штурмбанфюрер. – Для вас… для меня… для всех нас… Вы должны заставить его заговорить!

– Я сделаю все возможное, – заверил комиссар – его профессиональная честь была задета. – До сих пор я всегда добивался результатов, однако бывают исключения. Такие, как Юлиус Лебер…

– Лебер! – озлобленно крикнул штурмбанфюрер. – Не говорите мне о нем! Этот Юлиус Лебер представляет собой совершенно особый случай. Такого, как он, больше нет.

– Боюсь, что есть. Бракведе является в некотором роде его подобием. – И комиссар криминальной полиции мечтательно добавил: – Можно представить их обоих в качестве министра внутренних дел и министра иностранных дел… Они перевернули бы весь мир…

– Перестаньте болтать, – резко бросил Майер, – займитесь лучше делом. Либо фон Бракведе заговорит, либо вы умолкнете вместе с ним!

Хабеккер, оскорбленный, удалился. Штурмбанфюрер с удовлетворением посмотрел ему вслед: ну и задал же он ему жару! И все же Майер сознавал, что у него есть некоторые основания видеть будущее в мрачном свете. Он с ожесточением набросился на работу, надеясь добиться хоть какого-нибудь сдвига. И сдвиг этот, кажется, стал намечаться.

В тот же день с ним пожелал поговорить по телефону некий Леман. Штурмбанфюрер тотчас же взял трубку, хотя как раз проводил допрос.

– Вы еще помните меня? – спросил Леман.

– Еще бы не помнить вас! – воскликнул Майер с нарочитой приветливостью. – Чему я обязан этим удовольствием? Не думаю, что вы просто интересуетесь моим здоровьем.

– Разве бы я посмел? – мягко возразил Леман. – Я намерен предложить вам сделку.

– Почему бы и нет! Итак, что же вы хотите?

– Настоящий паспорт, беспрепятственный выезд в Швейцарию и тысячу долларов наличными, конечно, настоящих долларов.

Штурмбанфюрер был настолько потрясен, что смог лишь через силу пошутить:

– А не позолотить ли вам еще и задницу, дружище?

Однако Леман деловито продолжал:

– Взамен я предлагаю вам бумаги графа фон Бракведе и, кроме того, точную копию бомбы Штауффенберга.

– Неужели? – спросил Майер, затаив дыхание. – Когда?

– Когда вам будет угодно. Ну как, договорились?

– По мне, хоть сегодня.

– Добро, ждите моего звонка в ближайшие двадцать четыре часа. С вами должно быть не более трех человек. В общем, баш на баш.

– Согласен, – сказал штурмбанфюрер. – Я немедленно распоряжусь обо всем.

– Прекрасно, – одобрил его заявление Гном. – Только не вздумайте надуть меня. Я не граф, и манеры у меня несколько иные. На слово я верить не привык. Если я даю, то хочу за это и получить. Это, мне кажется, как раз в вашем духе.

Главным обвинителем на процессах в «народном трибунале» выступал обер-адвокат Лаутц. Он благополучно пережил все превратности судьбы и впоследствии даже получал пенсию. Любые упреки и обвинения он парировал, заявляя, что выполнял лишь свой долг. И если не он, так кто-то другой все равно должен был его выполнять.

Угрызения совести его никогда не мучили, ибо он всегда руководствовался существующими законами, и ничем иным. Закон четко предписывал карать предательство и государственную измену смертной казнью, и Лаутц требовал вынесения такого приговора для каждого представшего перед его очами «изменника».

– Судьи «народного трибунала» великого рейха! – громогласно вещал он. – История прусско-германской армии изобилует примерами мужества, отваги, верности долгу. К сожалению, они не послужили образцом для тех людей, которых мы сегодня судим и чьи преступления так убедительно были раскрыты перед вами. Поэтому при оценке личности и ее деяний всякий раз трудно избрать ту меру наказания, которая соответствует составу преступления, разбираемого высоким трибуналом…

Это узкий круг подлецов, забывших о совести и чести… Ненависть к фюреру… жгучее тщеславие… человеческая неполноценность в широком плане… в сочетании с безмерной низостью и привели их к измене немецкому народу.

Замысливая подлое покушение на фюрера, по божьей милости окончившееся неудачей, они надеялись захватить в свои руки власть, а затем осуществить за спиной немецкого народа трусливый сговор с противником… Поэтому они не только предатели, но и гнусные изменники родины…

И так изо дня в день. Лишение почетных прав, если это не было сделано ранее «судом чести» вермахта, конфискация имущества, смертный приговор.

А в заключение, поддерживая требование главного имперского обвинителя, выступал Фрейслер:

– О расстреле не может быть и речи, поскольку на случай особо гнусных деяний в рейхе выработан специальный закон, согласно которому смертная казнь осуществляется через повешение… Суд сказал все, что следовало сказать…

Такой ход процесса считался в те дни вполне нормальным, и судебные чиновники твердо верили, что выполняют свой долг. Только некоторое время спустя и при других обстоятельствах они назвали эти события трагическими.

Иногда происходили и «забавные случаи», и тогда беззаботный смех раздавался в заполненном до отказа зрительном зале. Снисходительно улыбался и главный имперский обвинитель, испытывая чувство некоторого облегчения.

Так случилось, когда председатель «народного трибунала» Фрейслер вызвал к судейскому столу фольксгеноссин Эльзу Бергенталь, на вид женщину добродушную и скромную. Он обратился к ней с изысканной вежливостью:

– Мы пригласили вас сюда для дачи свидетельских показаний… – Затем Фрейслер наклонился вперед и заверил всех, что готов в лице фольксгеноссин Бергенталь уважать честь немецкой женщины, а она ради этой же чести обязана говорить только правду.

– Да, – кивнула в знак согласия фрау Бергенталь.

Две сотни зрителей, в большинстве своем одетые в военную форму, настороженно подняли головы. Казалось, вот-вот произойдет что-то необыкновенное.

– Вы служили экономкой у пресловутого Бека, – велеречиво начал Роланд Фрейслер. – Как на ваш взгляд, был он сильной личностью, способной повести за собой народные массы?

– Об этом я не смею судить, – ответила фрау Бергенталь.

– Я вас понимаю, – прикинулся благожелательным Фрейслер. – Да я и не требую вашей оценки, меня интересуют только некоторые подробности. Замечали ли, например, вы по утрам следы его беспокойного сна?

На это фольксгеноссин дала утвердительный ответ, неохотно, но откровенно сообщив, что по ночам Бек ужасно потел, видимо, очень волновался.

– Значит, по утрам, когда Бек вставал с постели, она была насквозь мокрой? – с наслаждением уточнил Фрейслер.

Свидетельница подтвердила его слова. Председатель «народного трибунала» благожелательно поблагодарил фрау Бергенталь и, не приводя к присяге, разрешил ей удалиться. А затем с нескрываемым торжеством заявил:

– Человек, который от страха ворочается всю ночь в своей постели, не может быть сильной личностью. И такой пигмей вознамерился устранить единственного в своем роде, несравненного фюрера…

По рядам присутствующих прошел ропот.

– Все еще сопротивляетесь? – спросил Хабеккер со скучающим видом. – Или решили образумиться?

– Мне нечего сказать, – стоял на своем граф фон Бракведе.

Лицо его казалось исхудавшим и измученным, а налитые кровью глаза смотрели печально.

Три дня и три ночи провел он крепко связанным, как пакет. От резкого, слепящего света, который в его камере никогда не выключался, ломило глаза. Его постоянно били, топтали ногами, оплевывали, а Эльфрида, секретарша Хабеккера, попыталась даже вырвать ему язык щипцами. От скудной пищи и непрерывных побоев он стал вялым, равнодушным, испытывал лишь одно чувство – смертельную усталость.

Кроме Хабеккера на допросах присутствовали еще трое гестаповцев. Один орал и награждал Бракведе ударами кулака и пинками; другой притворялся приветливым и человечным; третий настойчиво апеллировал к его чести, совести и иным высоким чувствам. Но граф фон Бракведе молчал.

– Постарайтесь чем-нибудь отвлечь их, – советовал Аларих Дамбровский, заботливо стирая кровь с тела графа. – Неужели вы не можете бросить им какую-нибудь кость, пока вас не стерли в порошок? А знаете, какой трюк самый надежный? Обвинить во всем того, кто уже мертв.

– Я не сделаю этого! – простонал фон Бракведе.

И его снова отправили к Хабеккеру.

– Такие, как вы, давно не попадались мне в руки, – с некоторым удивлением сказал тот. – Вы прямо-таки будите во мне честолюбие. – Комиссар криминальной полиции взглянул на свои обгрызенные ногти. – Вы глубоко разочаровываете меня, от вас я ожидал большего благоразумия, тем более что вы знакомы с нашими методами. Ну, так как же? Услышу я наконец чьи-нибудь имена?

Фон Бракведе закрыл глаза и поднял голову – этот жест свидетельствовал о том, что он отказывается говорить. Его плотно сжатые губы превратились в одну тонкую линию.

– Хорошо, сделаем последнюю попытку, – сказал комиссар Хабеккер. – Мне передали протокол допроса Гёрделера. Он выдвинул против вас тяжкие обвинения…

– Этот протокол подделан, – сдавленным голосом произнес фон Бракведе, догадываясь, что комиссар использовал один из своих излюбленных приемов. – Устройте мне очную ставку с Гёрделером, и сразу выяснится, подлинный ли ваш протокол.

Хабеккер пожал плечами:

– Если уж вы так настаиваете, то мы пустим в ход более действенные методы уговаривания.

И тогда все четверо набросились на графа фон Бракведе. Всю ночь напролет они загоняли ему иголки в кончики пальцев и в тело, растягивали на двух брусьях, предварительно привязав его веревками, и били до тех пор, пока он не превратился в окровавленный кусок мяса, а под конец нанесли резиновой дубинкой удар по затылку, отчего капитан потерял равновесие, ударился лицом об пол и кровь брызнула у него из носа, изо рта, из ушей.

В данном случае к фон Бракведе были применены так называемые четыре степени пыток. На Принц-Альбрехт-штрассе они считались самыми действенными методами, но не являлись изобретением этого ведомства. Сотрудники гестапо позаимствовали их у инквизиции.

Сердце фон Бракведе бешено заколотилось. На миг ему показалось, что в его голове начал извергаться вулкан, и он потерял сознание.

В течение последующих двенадцати часов граф фон Бракведе лежал неподвижно в углу своей камеры, а очнувшись, подполз к двери и, выплевывая кровь, закричал из последних сил:

– Нет! Я все равно ничего не скажу! Ни одного слова!

Эрнст Кальтенбруннер, шеф главного управления имперской безопасности, ежедневно представлял фюреру письменные доклады. Они состояли из нескольких разделов: «Голос народа», «Донесения с места событий», «Результаты допросов», «Описание закулисной стороны событий», «Списки арестованных», «Результаты следствия». К разделу «Голос народа» Адольф Гитлер проявлял особый интерес. И Кальтенбруннер учитывал это в своих докладах: фюрер имел право читать то, что ему нравилось. Например, о том, как один офицер вермахта заявил: «Этих свиней следует топить в реке, как котят».

Газеты пестрели статьями под броскими заголовками: «Гнев народа», «Справедливое возмущение». Германские радиостанции передавали подобные сообщения постоянно. «Фронт полон негодования и безоговорочно поддерживает фюрера…» – говорилось в них. А фольксгеноссен, согласно докладу Кальтенбруннера, единодушно заявляли: «Таких подлецов необходимо подвергнуть средневековым пыткам».

Сотрудники Кальтенбруннера собирали голоса народа так же прилежно, как пчелы мед. Они коллекционировали их в домах бюргеров, в казармах, в пивных, на фабриках и заводах, среди солдат на передовой. Создавалось впечатление, что вся Германия, слившись воедино, благодарила бога за совершенное им чудо – спасение фюрера.

Правда, в этом море славословящих голосов раздавались иногда и другие. Глава государства, например, узнал, что в Галле арестована женщина, высказавшая сожаление по поводу неудавшегося покушения, а в Вене – другая женщина, заявившая: «Это должно было когда-нибудь случиться!» Но враждебные голоса тонули в восторженных воплях бравых фольксгеноссен, охваченных ужасной яростью. И благодарностью тоже. Из Шверина сообщалось: «Набожные женщины утверждают, что фюрер имеет хорошего ангела-хранителя». Солдаты и молодые офицеры выражали свой гнев в таких словах: «Смерть через повешение для этих тварей является вполне заслуженным и даже мягким наказанием», старшие же по возрасту офицеры придерживались иного мнения: «Эти люди заслуживают пули».