Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

– До сих пор я выхожу из себя, когда вспоминаю бомбу, замаскированную под бутылку коньяка. Люди Трескова подложили ее в самолет, на котором летел Гитлер, а взрыва не получилось – отказал запал. Однако я не могу в это поверить. Очевидно, кто-нибудь из тех, кто последним держал бомбу в руках, от волнения неправильно вставил взрыватель. У нас с вами такого не должно случиться.

– Разрешите мне задать вам вопрос, Леман?

Немного удивившись, ефрейтор кивнул. И тогда полковник спросил:

– Зачем вам все это?

Леман еле слышно рассмеялся:

– Я отвечу вашими же словами: кто-то в конце концов должен сделать это. А что касается меня, то меня мучит комплекс, нет, не комплекс неполноценности, а, так сказать, комплекс «отцов и детей». Мой старик – ортсгруппенлейтер[18]18
  Руководитель организации нацистской партии в городе, населенном пункте. – Прим. пер.


[Закрыть] и изо всех сил старается копировать Гитлера. И могу вас заверить, это очень подстегивает меня.

Полковник левой рукой дружески похлопал ефрейтора по плечу. Последний и не подозревал, что подобный жест был для Штауффенберга нетипичным. Обычно он стеснялся прикасаться к чужому человеку.

– Дайте мне вашу левую руку, – требовательно сказал ефрейтор. – А теперь сожмите мои пальцы своими тремя. Жмите, пожалуйста, как можно сильнее.

Штауффенберг выполнил требование Лемана.

– Хорошо, – одобрил тот. – У вас хватит силы в пальцах. Должно быть, вы были сильным парнем.

– Не очень, – ответил Штауффенберг. – По крайней мере, в ранней юности. Я рос довольно болезненным ребенком, и тогда было решено, что я должен закаляться, тренировать свое тело. Но зачем нужна эта проба силы?

– Мы подошли к другому важному пункту. – Ефрейтор Леман вытащил из свернутого платка трое кусачек, тщательно осмотрел, выбрал одни из них и передал Штауффенбергу. Затем протянул ему толстый карандаш и предложил: – Перекусите кусачками.

Полковник взял кусачки, вложил в них карандаш и нажал – карандаш распался на две части.

– Пожалуйста, еще три раза подряд, – попросил Леман.

Штауффенберг выполнил просьбу ефрейтора: куски карандаша один за другим падали на стол.

Леман удовлетворенно кивнул:

– Господин полковник, вы сейчас на практике осваивали последнюю операцию – раздавливание кислотного взрывателя. После этого взрыва уже не предотвратить. Кусачки спрячьте в левый карман брюк. Кроме них, там ничего лежать не должно. Каждое движение надо рассчитать. Мы еще потренируемся.

– А потом?

– Потом вы осуществите акцию. По-моему, это случится завтра.

– Послезавтра, – поправил ефрейтора полковник фон Штауффенберг.

ТОТ, КОГО НЕ ПРИНИМАЛИ В РАСЧЕТ

11 июля, вторник. Генерал Ольбрихт и полковник Мерц фон Квирнгейм ходили вокруг телефона, избегая смотреть друг на друга. Их волнение все возрастало. Клаус фон Штауффенберг улетел в Берхтесгаден, прихватив с собой свой необычный портфель. Ожидаемое наконец должно было осуществиться.

– Гитлер недосягаем, – промолвил внезапно Ольбрихт. – Когда он намеревается покинуть ставку, для него разрабатывают три маршрута: один – для передвижения самолетом, другой – по железной дороге и третий – для автомобиля. Только в последние минуты принимается окончательное решение, каким из них воспользоваться.

– И все-таки человек не призрак, – напомнил полковник. – А потом, до настоящего времени Гитлер не сталкивался со Штауффенбергом.

– В конце концов, наши единомышленники неоднократно подкладывали фюреру бомбы. Аксель фон дем Бусше, Эвальд Генрих фон Клейст, генерал-майор Гельмут Штиф были готовы подорвать себя вместе с ним, однако все оказалось напрасно. Гитлер или вовсе не появлялся, или опаздывал, или своевременно исчезал. Он был прямо-таки неуловим.

Полковник Мерц фон Квирнгейм продолжал ходить вокруг телефона.

– В истории каждого народа наступает такой переломный момент, когда становится ясно, что перемены неотвратимы. Вот и сейчас армия русских подходит к границам Германии, вторжение их союзников развивается успешно, Балканы для нас уже потеряны. Крах Германии неминуем, и Гитлер должен быть устранен, прежде чем германский народ истечет кровью или полностью деградирует и превратится в банду преступников.

Зазвонил телефон. Оба устремились к столу, на котором он стоял. Полковник Мерц фон Квирнгейм снял трубку и передал ее генералу. Тот замер, молча слушая донесение. Его лицо приняло какой-то серый оттенок, и он чуть слышно произнес:

– Сорвалось. Не было ни Гиммлера, ни Геринга, и Штауффенберг спрашивает, нужно ли было действовать.

– Достаточно было бы одного Гитлера! – воскликнул полковник.

– Может быть, в следующий раз… – устало промолвил Ольбрихт. – Это должно случиться через несколько дней.

– Где мой брат? – спросил капитан фон Бракведе. – В вашем присутствии он, вероятно, чувствовал себя превосходно. Вы дали ему понять, что даже храбрецы могут выглядеть бедными глупцами, если ими будет руководить женщина?

– К сожалению, мне нужно было работать, – ответила графиня Ольденбург. – Генерал Ольбрихт приказал проверить план «Валькирия», и я не могла уделить внимание лейтенанту, даже если бы хотела этого.

– А вы хотели? – Граф фон Бракведе был достаточно тактичен, чтобы не дожидаться ответа на свой вопрос. – Во всяком случае, если бы вы немного развлекли моего брата, это можно было бы отнести на казенный счет. Поскольку то, что вы сейчас делаете, ничего не изменит.

– Это произойдет?

– Я этого вопроса не слышал, а вы его не задавали. И вообще, вы ни о чем не знаете и не имеете никакого отношения к данным событиям – не знаете ни ефрейтора Лемана, ни Штауффенберга. Вы даже не заглядывали в дела этого учреждения. Это решено, и этой версии мы будем придерживаться. А теперь скажите, где сейчас мой братец?

– В казино. Там делают доклад специально для офицеров.

– Ах, оставьте! – воскликнул фон Бракведе с издевкой и возмущением одновременно. – Это, вероятно, обер-лейтенант Герберт упражняется в произнесении своих избитых речей?

– Он говорит о Западе и необходимости сохранять истинные арийские ценности.

– Великий боже, и он говорит о Западе! А что еще курьезнее, находятся здравомыслящие существа, которые его слушают. И среди них мой брат Константин.

Фон Бракведе связался по телефону с Майером и попросил его о личном одолжении:

– Вы ведь помните моего брата? Не могли бы вы продемонстрировать ему кое-что? Мы уже говорили с вами об этом. Наши герои в конце концов должны знать, что делается в тылу. Договорились? Хорошо, я пришлю его к вам.

– Пожалуйста, не делайте этого! – взмолилась Элизабет.

– Не смотрите на меня с таким укором. Этот юноша – мой брат, и я хочу, чтобы он оставался моим братом во всех отношениях.

– Я рад вас приветствовать, мой юный друг, – заверил Константина штурмбанфюрер Майер. – И не только потому, что вы являетесь братом моего соратника. Я питаю к вам глубокие симпатии как к представителю наших фронтовиков.

– Весьма признателен, господин штурмбанфюрер!

Лейтенант пришел на Принц-Альбрехт-штрассе, в так называемую мастерскую по ремонту мозгов гестапо. Люди, которые там работали, произвели на Константина приятное впечатление. Они держались в высшей степени корректно, действовали собранно, по-деловому. Да и сам дом выглядел солидно, ни в коей мере не кричаще, казался чистым, будто его вымыли с мылом. Повсюду пахло свежей краской и каким-то сильным дезинфектором, поэтому дом походил и на образцовую казарму, и на благоустроенную клинику одновременно.

Подчеркнутая сердечность Майера возымела действие на лейтенанта – он почувствовал себя польщенным от такого приема одним из важных персон главного управления имперской безопасности. Майер представил увешанному наградами офицеру своих ближайших сотрудников: унтерштурмфюрера[19]19
  Звание в войсках СС, соответствующее лейтенанту. – Прим. пер.


[Закрыть] в роскошной эсэсовской форме и очкарика с томным взглядом великовозрастного школьника, по фамилии Фогльброннер.

Сидя за чашкой кофе, Майер докладывал о своем ведомстве, о его обязанностях, трудностях и путях их преодоления.

– Нужно обладать искусством найти главное. В настоящее время у нас имеется один опытно-показательный экземпляр – полковник, который наконец-то сознался, что он настоящая свинья.

– Полковник? – спросил Константин с недоверием.

Майер истолковал этот вопрос по-своему. Он подробно остановился на так называемой компетентности и недостатках раздельного аппарата юстиции, когда очевидные преступления против рейха вермахт из-за ложно понимаемых традиций, слишком долго затягивает производством.

– Но теперь мы начали применять более прогрессивные методы, – приободрившись, вещал штурмбанфюрер. – В настоящее время свиней и проходимцев всех сортов гестапо может хватать везде, где бы они ни находились, за исключением территории, занимаемой частями вермахта. Остальные дела заканчиваются обычным способом. Причем должен вам сказать, что ни одно из наших деяний не может считаться незаконным, поскольку все это совершается во имя рейха, во имя фюрера.

– Вы совершенно правы.

– Тогда пойдемте со мной.

Они спустились по ступеням в холл, пересекли его и подошли к входу в подвал. Люди Майера услужливо открывали перед ними двери. В подвале, как и во всем доме, царила атмосфера клиники. Помещение, в котором они оказались, было ярко освещено лампами, скрепленными под потолком в крестообразные люстры, как в операционной. Посередине стояли длинные столы, а за ними один-единственный стул. Майер приказал принести другой и пригласил лейтенанта сесть с ним рядом.

Затем штурмбанфюрер крикнул:

– Ввести Брухзаля!

Вскоре в помещение втолкнули мужчину. Он споткнулся о стол, но все-таки сохранил равновесие, хотя и качался, как мачта на корабле при легком волнении моря.

– Ну? – спросил мягко Майер.

– Подследственный Брухзаль! – громко представился мужчина.

Он был одет в поношенный тесный пиджак серо-коричневого цвета. Из-под пиджака высовывался воротник грязной рубашки. Обтрепанные брюки он поддерживал руками. На нем не было ни носков, ни ботинок.

– Подследственный Брухзаль, номер 37 804, прибыл!

Это был полковник, награжденный Рыцарским крестом.

Его лицо было бледным, помятым и заросшим, а руки дрожали, как у алкоголика. От него пахло потом, мочой и кровью.

– И это дерьмо хотело уничтожить нашего фюрера! – воскликнул Майер обличающим тоном, повернувшись к Константину, который растерянно смотрел на эту человеческую развалину. – Эта скотина называла фюрера сумасшедшим, которого нужно уничтожить, как взбесившуюся собаку. Вы будете это отрицать, Брухзаль? – резко бросил штурмбанфюрер полковнику.

– Я признаю себя виновным, – промолвил тот я тупо уставился на белую как мел стену.

– Вот таковы они, эти прохвосты! – Штурмбанфюрер с удовлетворением откинулся на спинку стула. – Поначалу раскрывают свою пасть, а затем готовы накласть в штаны. Вы сожалеете о том, что сделали?

– Сожалею…

– А что потом?

– Я сожалею, – беззвучно повторил человек, еле державшийся на ногах, – и прошу о справедливом наказании.

Майер презрительно фыркнул и искоса взглянул на Константина. Удивление и возмущение лейтенанта были ему приятны. Очевидно, представление, которое только что увидел Константин, он запомнит на всю жизнь. Майер чувствовал себя как хирург, уверенно вскрывающий скальпелем нарыв на глазах у удивленных зрителей.

– Этот негодяй бессовестно обманывал своих солдат. В то время как они умирали за фюрера и рейх, он сидел в ресторанах, называл фюрера идиотом и даже вербовал сукиных сынов, которые тоже являлись презренными предателями. – Штурмбанфюрер был доволен: наконец-то он кого-то выследил! Тем самым обретало смысл его специальное задание – надзор за вермахтом. – Называйте имена, Брухзаль!

Бывший полковник начал механически перечислять: Обер-лейтенант Хазенелевер, майор Самсон, майор Эдлер фон Хирт, полковник фон Нассенройт, полковник Нетцель, генерал Фельман, генерал Блюментрит, генерал-фельдмаршал Роммель…

– Но это же абсурд! – воскликнул с возмущением лейтенант. – Это же неправда! Фельдмаршал Роммель? Никогда!

Здесь, казалось, и сам штурмбанфюрер стал нервничать. Он навалился на стол и прорычал:

– Заткните глотку, Брухзаль! – Потом, обращаясь к Константину, Майер промолвил: – Пожалуй, он зашел слишком далеко. – И он грубо рассмеялся: – У него, вероятно, гайки ослабли. Но его еще можно подремонтировать.

«Однако это действительно зашло слишком далеко, – подумал он. – С этим ни в коем случае нельзя идти к фюреру: ведь Роммель его любимец, это известно всем».

– Мне хотелось бы выйти на воздух, – тяжело дыша, промолвил лейтенант. – Мне что-то нехорошо…

Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель вышел молча, и это не нуждалось в комментариях. Все хорошо знали: если генерал-фельдмаршал молчит, значит, он глубоко огорчен или исполнен презрения. В данном случае Роммель был огорчен сообщениями о ходе вторжения.

Он направился в кабинет, где в одиночестве работал его начальник штаба. Генерал изучал карту и делал на ней пометки. Роммель встал рядом с ним.

– Катастрофа просто неизбежна, ее уже не предотвратить, – промолвил генерал-фельдмаршал с горечью. – Только идиот может этого не видеть.

Начальник штаба, не отрываясь от работы, как бы между прочим бросил:

– В вашем кабинете, господин фельдмаршал, вас ожидает подполковник Хофаккер. Он прибыл из Парижа от генерала Штюльпнагеля.

Роммель углубился в изучение карты. Противник неудержимо продвигался вперед. Через неделю союзники будут у стен столицы Франции, через месяц – у границ Германии. Такова реальная обстановка, и необходимо было делать срочно выводы. Но Гитлер, казалось, совершенно ослеп. В последнее время он даже не слушал таких специалистов, как Роммель.

– «Необычные времена требуют необычных действий», – промолвил задумчиво начальник штаба. – Это сказал генерал-полковник Бек.

Фельдмаршал оторвался от карты и задумался. Сейчас он казался себе охотником, утерявшим след, им овладела страшная усталость. Однако затем он собрался, выпрямился и по-солдатски уверенно вышел из кабинета.

Подполковника Хофаккера он приветствовал сердечным рукопожатием:

– Располагайтесь поудобнее. Вы привезли мне известия или требования?

Цезарь фон Хофаккер был высок, строен и полон энергии. Полковнику Штауффенбергу он приходился двоюродным братом и очень походил на него.

– Решились вы наконец? – обратился подполковник к Роммелю. – Можем ли мы, господин фельдмаршал, на вас рассчитывать?

Герой Африки знал себе цену. Его имя было овеяно легендами, о его храбрости слагали пословицы и поговорки, его победы в самых выспренних тонах пропагандировали все печатные органы Германии. Даже его враги находили для него слова признания.

– Я всегда откровенно высказывал свою точку зрения, насколько это было возможно, – начал Роммель. – Не секрет, что я считаю войну проигранной, и я не премину потребовать, чтобы виновные были привлечены к ответственности.

– Тем самым вы выносите приговор и Гитлеру! – воскликнул подполковник.

Фельдмаршал встал, с трудом сдерживая волнение. Обстоятельства принуждали его принять решение, противное солдатскому долгу, и это тревожило его.

– В середине мая я беседовал с вашим генералом. В основном мы сошлись во мнении. Несколькими днями позже я встречался с генерал-фельдмаршалом фон Рундштедтом, который в ту пору являлся главнокомандующим войсками «Запад». И с ним мы пришли к взаимопониманию.

– При новом главнокомандующем генерал-фельдмаршале фон Клюге можно рассчитывать на значительно более позитивную реакцию.

– Что ж, перспективы многообещающие, да и логика событий подталкивает к этому. Ведь даже такие твердокаменные генералы СС, как Хаузер, заметно утеряли интерес к этой войне. Однако убить Гитлера? Честно говоря, Хофаккер, с этой мыслью я никах не могу смириться.

– Что же тогда?

– Мы, видимо, окружим его верными нам танковыми подразделениями. Затем он должен будет предстать перед судом или что-то в этом роде…

Подполковник на мгновение закрыл глаза. Он вспомнил о том, что говорил Клаус фон Штауффенберг о некоторых генералах, однако быстро отогнал эти воспоминания прочь. К такому человеку, как Роммель, эти слова не имели отношения.

– Предположим, нам удастся совершить задуманное. Что тогда?

– Тогда я с вами!

– Можем ли мы в этом случае оперировать вашим именем, господин фельдмаршал? Вы ведь знаете, насколько популярно оно в Германии, насколько сильно его воздействие.

– Именно поэтому, – произнес Роммель, – мы не должны рассыпать наш порох преждевременно. Я полагаю, что, когда положение станет совершенно ясным, меня можно будет официально включать в акцию. Тогда я обещаю вам свое содействие.

Тихо, без иронии подполковник промолвил:

– Хотелось, бы только надеяться, что это произойдет не слишком поздно. Для вас, господин фельдмаршал…

– Заходите, пожалуйста, – пригласил Юлиус Лебер. – Вы мне нисколько не помешаете. – Казалось, он ни в малейшей мере не удивился позднему визиту. – Вас ко мне прислал ваш брат?

Константин, как и в первый раз, сел на жесткую тахту рядом с Лебером.

– Нет-нет, он категорически запретил мне заходить к вам, но я не мог не зайти. Мне нужно было непременно поговорить с вами. Я плохо поступил?

Лебер усмехнулся. Его резко очерченное, будто вырубленное резцом лицо вытянулось и, казалось, излучало доброжелательность.

– И вот вы здесь.

– Я пришел сюда прямо с Принц-Альбрехт-штрассе, – сообщил Константин.

– Один? – спросил Лебер.

Лейтенант взглянул на него о удивлением: конечно, он пришел один.

– За вами никто не шел?

– А почему кто-то должен был за мной идти?

– Ладно, не думайте об этом. Скажите лучше, почему вы пришли сюда. Хотите что-нибудь рассказать? Вам сразу же станет легче.

– Спасибо, – промолвил Константин.

Он не раскаивался, что пришел именно к этому человеку, не к брату, не к Герберту, не к графине, а к этому господину, казавшемуся таким же близким, как отец. Он рассказал все до мельчайших подробностей. Ему хотелось выяснить, как может человек совершить подобное.

Лебер с удивлением посмотрел на лейтенанта, и в его глазах промелькнула сдержанная грусть.

– Вас послал туда ваш брат?

– Да! – возмущенно вскинул голову Константин. – Хотя, как мне кажется, он мог бы избавить меня от подобных зрелищ.

– Если я вас правильно понял, ваше возмущение направлено против того полковника.

– Это было ужасно.

– Несомненно, но что вас взволновало: содеянное полковником или вид этого человека?

– И то и другое! – с жаром воскликнул Константин. – И такой человек выступает против фюрера! Это же исключительный случай, он мог произойти…

– Хорошо, – перебил его Лебер. – Постепенно я начинаю понимать вашего брата. Однако продолжайте, господин фон Бракведе.

Лейтенант попытался привести в порядок свои путаные мысли.

– Если этот полковник выступил против фюрера, то он, по крайней мере, должен был отстаивать свои убеждения, оставаться человеком.

– Продолжайте…

– А что делает он? Он ведет себя как презренный трус. Он даже пытается переложить свою вину на других. Он, например, не постеснялся оклеветать генерал-фельдмаршала Роммеля. Оговорить Роммеля!

Лебер встревоженно поднял голову:

– Расскажите все это как можно скорее вашему брату, со всеми подробностями. В его лице вы найдете такого же внимательного слушателя, как и во мне.

Константин пообещал. Затем он вновь углубился в свои переживания. Внимание Лебера окрылило его.

– И эта жалкая развалина была когда-то немецким полковником!

– Вы, вероятно, недооцениваете последствий зверского насилия, которому он подвергался. Вы, к сожалению, по подумали, до чего можно довести человека.

– Нет, я подумал! И именно поэтому я нахожу все это отвратительным.

Лебер встал и подошел к правому окну, наиболее удаленному от маленькой настольной лампы. Он осторожно, всего на несколько сантиметров отодвинул темную занавеску светомаскировки и увидел призрачный лунный свет и сотни передвигающихся темных теней. Каждая из них могла оказаться ищейкой, поэтому бесполезно было даже пытаться что-либо выяснить.

– Почти любого человека можно сломить, – сказал Юлиус Лебер, все еще стоя у окна.

Константин и не догадывался, что этот человек долгие месяцы провел в концлагере, причем триста шестьдесят пять дней его продержали в темноте. Ему приходилось лежать на голом полу при восемнадцатиградусном морозе – не было ни соломы, ни одеяла, ни даже пальто. Поэтому сейчас Лебер мог смело заявить: «Я – один из тех, кто не потерял самообладания и собственного достоинства».

Константин внезапно сказал:

– Я все теперь понял. Недостойно поступать так, как этот полковник, но недостойно и доводить человека до подобного состояния.

– Видите ли, мой друг, гестапо преподало вам первый урок. – Лебер по-отечески улыбнулся лейтенанту: – И поверьте мне, он немало стоит.

– Но как я должен теперь себя вести? – настойчиво спрашивал лейтенант. – Что мне делать?

– Пожалуйста, не ждите от меня сейчас однозначного ответа. На вашу долю могут выпасть слишком большие испытания, – Лебер вновь посмотрел на плотно завешенное окно. – Могу вам посоветовать одно, хотя мои слова, видимо, прозвучат банально: спросите вашу совесть!

– Я не знаю, что мне делать, господин Лебер.

– Со временем вы все поймете. Ваш брат, во всяком случае, об этом позаботится. А теперь, мой юный друг, продолжим беседу, которую мы начали при вашем последнем посещении. Тогда мы говорили об освободительных войнах…

Лейтенант фон Бракведе покинул Лебера рано утром. Птицы уже начали петь, сидя на деревьях, листья с которых были сорваны взрывами бомб. Солнце окрашивало небо над Берлином в кроваво-красный цвет.

– Какой прекрасный день! – сказал Константин.

Это был день, когда Юлиуса Лебера арестовало гестапо.

Собравшиеся устало улыбались, болтали о пустяках, кланялись друг другу, не двигаясь с места, подобно журавлям на болоте. Доктор Йозеф Геббельс, рейхсминистр народного образования и пропаганды, давал прием. В его официальной резиденции и в ближайших зданиях устраивалось множество приемов, но этот был организован в первую очередь для военных и тех руководителей из государственного и партийного аппарата, которые в пределах Большого Берлина в той или иной мере контактировали с вермахтом.

– Я надеюсь, вы здесь хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Геббельс у какого-то генерала, излучая гостеприимство.

– Превосходно, – заверил тот.

Геббельс настроил себя на упрощенные отношения, поэтому сразу начал расточать улыбки и приказал подать крепкие напитки. Гости облепили его, как мухи. Примерно в течение часа он заставил их смотреть хронику о положении на фронтах. В обычных кинотеатрах эти материалы не демонстрировали. Министра интересовала реакция специалистов, хотя он точно знал, что ни одна рекомендация не будет использована.

– Как вы думаете, не слишком броско подает материалы это недельное обозрение? – этот вопрос Геббельс задал генералу фон Хазе, коменданту Берлина. – Ваше мнение для меня особенно ценно.

– Жесткость никогда не повредит, – промолвил генерал, – но в подобных случаях благотворно действует что-нибудь отвлекающее.

– Отвлекающее от чего? – спросил улыбаясь Геббельс.

Генерал вытянулся, повысил голос и заявил с вымученной твердостью:

– Я полагаю, что искусно подобранное единство противоположностей, которые заканчивают…

Геббельс кивнул. Иного он и не ожидал. Его лисьи глазки пронизывающе осматривали помещение. Кругом изысканная гармония: серые мундиры вперемежку с черными, а кое-где между ними коричневые. Обычные натянутые улыбки мелькали повсюду.

Министр в меру скучал, однако оптимизм не покидал его. До низших чинов он не опускался: общение с ними было бы пустой тратой времени. Внезапно перед ним появился генерал Корцфлейш, один из представителей партийной элиты.

– Твердость в высшей степени необходима! – воскликнул он. – Но людям нужно также показывать, что кроме смертей и трупов имеются развлечения. По моему убеждению, кое-где потери желательно как-то сглаживать.

Обязательная улыбка не сходила с лица министра, однако он нетерпеливо поглядывал в соседний зал, где выдавали напитки. Там, по всей вероятности, разговоры носили более откровенный характер, и он охотно бы их послушал. Он был очень любопытен.

В соседнем зале встретились капитан Бракведе и штурмбанфюрер Майер. Они так громко приветствовали друг друга, что несколько молодых офицеров испуганно отшатнулись.

– Ну, понравилось вашему братцу мое ведомство? – поинтересовался Майер.

– К сожалению, я не успел его об этом спросить.

– Тогда вам еще предстоит это маленькое удовольствие. Во всяком случае, парня чуть не вырвало. Кстати, вы пробовали бордо у колченогого? – Майер намекал на физический недостаток министра. – Вино экстра-класса! У Геббельса отменное чутье на самое дорогое и качественное.

Капитану фон Бракведе нарочитая веселость Майера показалась подозрительной. В блестящей парадной форме эсэсовец походил на павлина, распустившего хвост. И фон Бракведе не преминул сказать ему об этом:

– Майер, вы выглядите так, как если бы поймали крупную рыбу.

– Две! – Майер пристально взглянул на капитана: – Полковника Брухзаля, который явился для меня настоящей находкой: он называет имен даже больше, чем требуется, и человека по имени Юлиус Лебер.

Фон Бракведе потребовалось несколько секунд, чтобы побороть охватившее его смятение. Затем он медленно произнес:

– Если это должно взрасти на вашем навозе…

– О чем вы говорите! – с готовностью парировал штурмбанфюрер. – Я отлично знаю, как перейти вам дорогу. Однако мы можем этого избежать, не правда ли? Лебера не раз арестовывали другие отделы, но я оставил его за собой, потому что внешнее наблюдение в числе посетителей Лебера зарегистрировало офицеров.

– Таким образом, вы позаботились о том, чтобы провести прямой выпад и двинуть мне по физиономии кулаком.

– Однако теперь я спрашиваю себя: что стоит мой улов в реальном исчислении? Потрошить ли мне эту рыбу самому или передать по инстанции, а может, положить на лед или выпустить обратно в воду? Или у вас есть желание поменяться? За одного Лебера – два генерала?

Граф фон Бракведе закрыл глаза, словно его что-то внезапно ослепило, затем вновь открыл их. Теперь в них сквозил ледяной холод.

– Рассчитывайте на скорую смерть Гитлера, – произнес он с откровенной решимостью, – и попытайтесь действовать в соответствии с этим.

Полковник, который стоял перед Геббельсом, был представлен ему адъютантом как Риттер Мерц фон Квирнгейм. Он прибыл на этот прием от командующего армией резерва генерал-полковника Фромма. И Геббельс начал беседу с ним. Однако полковник не ограничился общими рассуждениями, а сам пытался расспрашивать кое о чем министра пропаганды. Например, он хотел знать, какой опыт приобретен в разъяснении немцам горькой правды о положении на фронтах и как реагируют на это немцы.

– В высшей степени интересные вопросы, – промолвил «добродушно» Геббельс. – Я попытаюсь ответить вам контрвопросом: «Сможете ли вы сказать вашим офицерам все, что вы знаете?»

– Нет.

– А почему?

Вероятно, не было необходимости терять время на развитие данной темы. Оба это чувствовали – они знали правила игры. Пока велась война и власть находилась в руках теперешних руководителей, простой солдат или человек из народа не должен был дорасти до познания правды. Имелись руководители, которые знали ее и действовали соответствующим образом.

– Однако, как мне кажется, – промолвил полковник, – эти методы стали решающими…

– Народные массы всегда ленивы, глупы и легковерны, – начал объяснять Геббельс со свойственным ему цинизмом, – и тот, кто желает управлять ими, должен с этим считаться. – А после паузы он с удовлетворением добавил. – Эта мудрость не моя, так говорили древние римляне. Мы слишком часто уповаем на идеализм, чувство долга и самоотверженность немецкого народа. Да и можете ли вы представить себе полковника, командира, проповедующего пессимизм?

– Как показывает опыт, победа в значительной мере зависит от веры в нее солдат, – заметил полковник.

Министр улыбнулся ему и сказал:

– В основном мы руководствуемся одними и теми же принципами. Нужно думать о главном, если мы намерены достигнуть высокой цели. Чувства оставим поэтам и девушкам, церковь пусть резервирует для верующих потусторонний мир, а идиоты могут утешаться героическими мечтаниями и любовью к отечеству. Но все они должны беспрекословно выполнять наши приказы, не правда ли? Кстати, как ваша фамилия?

«Мерц фон Квирнгейм», – отметил Геббельс в своем перегруженном мозгу вероятного кандидата для повышения и не преминул уточнить:

– Вы меня понимаете, господин полковник? Вскоре мы, наверное, услышим друг о друге.

Скрывая глаза за стеклами очков, полковник сдержанно поклонился. С последней фразой Геббельса он был согласен полностью.

И действительно, вскоре они услышали друг о друге.

На юношеское лицо лейтенанта фон Бракведе легла тень – это брат наклонился над ним. Он долго, испытующе смотрел на Константина и наконец осторожно дотронулся до него.

Чтобы проснуться, Константину потребовались буквально считанные секунды. А проснувшись, он спросил:

– Ты здесь?

– Да, это я, – с мягкой иронией ответив капитан.

– Что ты на этот раз от меня хочешь?

– На этот раз я хочу пойти с тобой купаться. Я взял для тебя за сегодня отпуск. Начальник военной школы дружит с полковником Мерцем фон Квирнгеймом и, стало быть, со мной. А ну одевайся!

Через час они уже были у озера Ванзее. Капитан знал пляж, где было относительно малолюдно. Пляж принадлежал кафе «Краузе», которое находилось неподалеку.

– Я пошел лишь потому, что хочу с тобой поговорить, – заявил лейтенант.

Он невольно окинул взором людей, собравшихся на пятачке пляжа, чтобы освежиться. В последние дни июльская жара пришла наконец на смену сильным ливням и давящая духота повисла над городом.

На озере было много девушек. Но девушки эти не вписывались в ту идиллическую картину, которую рисовал в своем воображении Константин. Это были, очевидно, работницы, получившие отпуск или освободившиеся после ночной смены, вдовы фронтовиков, горничные, привилегированные иностранные работницы, искательницы приключений и рано развившиеся девушки-подростки. Девушек было не так уж много, однако вполне достаточно, чтобы отвлечься от невеселых мыслей. Но Константин сразу же спросил:

– Какое отношение ты имеешь к аресту полковника Брухзаля?

Капитан фон Бракведе внимательно посмотрел на брата:

– Ну, разъяснения тут несложны. Я случайно слышал разглагольствования полковника и подтвердил этот факт. Об этом меня просил Майер.

– И ты поддался?

– Какой вопрос! Кажется, ты действительно кое-чему научился. Только так это можно расценить.

– И ты выдал полковника с головой.

– Твои формулировки, мой милый, по меньшей мере странные. Может быть, ты позволишь мне внести некоторые поправки? Во-первых, было множество свидетелей и полковника никоим образом не удалось бы спасти. Во-вторых, то, что он ругал Гитлера, доказывает его отличный характер, но то, что он делал это среди нацистских бонз, заставляет сомневаться в его умственных способностях.