Текст книги "Дым и шрам (ЛП)"

Автор книги: Гретхен Пауэлл Фокс Гретхен Пауэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Воздух был морозным и свежим. Седрик вскинул голову, впитывая бескрайнюю ночь. Никакое северное сияние не озаряло им путь. Лишь тысяча алмазов, рассыпанных по океану чернильной тьмы.

Земля под ногами вспыхнула – словно звездный свет сверху собрали и вплели в грунт, создавая светящуюся тропу. Она не петляла, не извивалась. Она шла прямо вперед, ведя их к подножию крутого амфитеатра. Каменная чаша, окруженная со всех сторон крутыми ступенями и рядами пустых скамей – словно толпа призраков ждала возможности посмотреть за финальным испытанием.

Испытание Согласия.

В самом центре чаши высился знакомый силуэт, окутанный в белое. Седрик положил ладонь на поясницу Элирии, пока они спускались по ступеням, и с каждым шагом чувство неизбежности все тяжелее оседало на плечах.

Не раз Седрик сжимал пальцы на талии Элирии, будто намереваясь удержать ее от падения. Она фыркала – ее явно раздражало, что он считает ее способной потерять равновесие на обычных ступенях. Она зашла так далеко, что высвободила крылья, расправив их, точно желая доказать свою правоту. Она умеет летать. Ей не нужна помощь, чтобы просто шагать.

Ее реакция вызвала у Седрика тихий смешок, но руку он не убрал. Равновесие было наименьшей из его причин.

Он слишком привык к ощущению ее руки в своей, к тому, как ее прикосновение приземляло его, приковывало к реальности. Она успокоила огонь в его груди, позволила свету там расцвести. Ему требовалось касаться ее. Требовалось ощущать пульс ее крови и магию под кожей, где каждый удар напоминал:

Она настоящая.

Все это наяву.

Мы в финале, и мы выберемся отсюда.

Сама чаша оказалась чистой и пустой, если не считать одинокого пьедестала в центре и облаченной в белое небожительницы подле него.

Одеяния Аурелии были затянуты, капюшон скрывал волосы, хотя лицо оставалось открытым. Затылок Седрика обдало покалыванием при виде подушки, лежавшей на пьедестале. Стеганая, сотворенная из бархата глубочайшего красного цвета, с сияющим самоцветом в центре каждой утяжки. На таких подушках полагается держать нечто драгоценное. Нечто царственное. Нечто королевское.

Но никакой короны на ней не было.

Лишь серебряный кинжал с замысловатой резьбой, высеченной на остром лезвии. Узоры вились вверх по рукояти, где в центре набалдашника был вправлен сверкающий рубин.

Аурелия приковала свой звездный взгляд к Седрику, когда они с Элирией подошли ближе, и это покалывание превратилось в дрожь, проползшую по спине. Рядом с ним Элирия напряглась: ее рука искала его ладонь, а пальцы сжались, едва нащупав его. Она плотно прижала крылья к спине, когда они вдвоем замерли перед небожительницей.

Они затаили дыхание, когда Аурелия заговорила; многослойное эхо ее голоса разлилось в открытом воздухе:

– Вы прекрасно справились, мои чемпионы. Настолько хорошо, что добрались так далеко. Истинное чудо, превосходящее мои самые дикие надежды – видеть вас здесь передо мной сегодня.

Элирия переступила с ноги на ногу, и тревога, пробившаяся сквозь ее привычную стойкость, лишь заставила Седрика нервничать еще сильнее.

– Вы сражались, вы учились, вы явили и силу, и милосердие. Но главное – вы сделали это вместе. Сквозь тьму и сомнения, огонь и тень, жизнь и смерть вы выковали истинные узы – из тех, что трудно сотворить, да, но и переломить не менее трудно. Испытанные в огне доверия, скрепленные чем-то более глубоким, чем амбиции. И вы вышли оттуда – оба чемпионы, оба победители.

Голос Аурелии отдавался от пустых каменных скамей амфитеатра, и Седрик подавил чувство, что все это куда больше смахивает на представление, чем на испытание.

– А корона? – спросил он, пока тугой узел скручивал внутренности.

– Корона ждет, – проговорила она, и ее полные звезд глаза остекленели. – И хотя эти узы доверия привели вас сюда, хотя вы довели друг друга до этой точки…

В ее голосе проскользнула отчетливая печаль, и кровь Седрика застыла, когда туманный взгляд богини упал на кинжал на пьедестале.

– …лишь один уйдет с наградой, которую вы ищете. С крупицей силы более великой, чем способен постичь любой смертный разум.

Элирия замерла, все следы ее нервного ерзанья испарились от слов небожительницы:

– Что это значит?

Прошло несколько мгновений, прежде чем Аурелия ответила:

– Носить корону – значит нести тяжесть ее прошлого. Каждую нарушенную клятву, каждое благое намерение, обернувшееся злом, каждого павшего соратника… каждую погребенную с ними скорбь. Правителей творят не короны и титулы – они куются в испытании жертвенности. Те, кто не готов сгореть, не достойны трона.

Седрик безучастно уставился на небожительницу:

– Жертва, – повторил он.

– Кто вообще говорил о правлении? – Голос Элирии прозвучал остро, режуще. – К черту трон! К черту твою корону! Она нужна нам только как ключ, чтобы выбраться отсюда!

Аурелия не соизволила обратить внимание на ее протесты. Небожительница не остановилась, не запнулась, продолжая:

– Корону нельзя завоевать одной лишь силой, волей или магией. Здесь ждет финальная проверка Испытаний и уз, которые вы выковали. Ибо притязания одного должны быть отложены, а жизнь – добровольно отдана ради другого. – Она сделала паузу. – Именно здесь все остальные потерпели неудачу.

– Жизнь за жизнь. – Разум Седрика закружился в панической круговерти, недавние слова Эвандера пронеслись в голове точно осколки стекла. Неудивительно, что Варит Мальхиор потерпел поражение. Они с Эвандером, возможно, и добрались до этого места, слышали эти же слова, но думать, будто то, что было между ними, могло сойти за истинные узы, казалось абсурдом. Седрику стало интересно: пришли ли они к своему гнусному перемирию еще до того, как встали здесь, или темные обещания Мальхиора появились лишь после того, как тот понял, что не сможет забрать корону? Впрочем, в конечном счете это не имело значения.

– Жизнь ради всей жизни, – поправила Аурелия. – Один должен довериться настолько, чтобы отдать, а другой – чтобы принять. Ради баланса.

– Ради баланса? – прошипела Элирия. – Где здесь баланс – требовать смерти без всякой причины?

– Сила требует жертв. Вы прошли сквозь Врата с сомнением в сердце и врагами за спиной. Вы преодолели их, исцелили узы там, где они были, и выковали новые там, где их не существовало. С великой гордостью и торжеством я вижу, что вы показали себя истинно достойными этой награды. Теперь пришло время забрать ее.

– Ты безумна, – задыхалась Элирия, ее тело билось в дрожи. Тени начали просачиваться с ее кожи, струйки черного дыма вились вокруг. – Это… это и было конечной целью с самого начала? Заставить нас объединиться, заставить работать вместе, заставить переживать друг за друга? Зная заранее, что одного из нас подадут как ягненка на закалывание?

Аурелия молчала.

– Это все твоя вина! Из-за твоего вмешательства! Твоих хваленых планов, которые провалились! – Она дышала быстро – слишком быстро, тени срывались с нее волнами. – Ты причина, по которой Малакар пришел к власти, причина, по которой мир был расколот на три части! Где твоя жертва? Твоя утрата?

Звезды вверху, казалось, вспыхнули ярче, когда божественное самообладание небожительницы наконец дало трещину:

– Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я радовалась каждой жизни, сгинувшей в Святилище? Думаешь, я этого хотела? Я никогда этого не хотела! Я прикована к этому проклятому месту точно так же, как и вы! Я хочу, чтобы все закончилось, ничуть не меньше вашего!

– Тогда дай нам корону!

– Я не могу.

Элирия издала вопль досады, и Седрик не хотел ничего сильнее, чем обнять ее, помочь перевести дыхание, заверить, что они что-нибудь придумают, найдут иной путь. Но одного взгляда на измученное лицо небожительницы хватило, чтобы понять: это невозможно.

Аурелия вздохнула; ее многотональный голос прозвучал сурово и тяжело. Одна за другой звезды на ее коже гасли, пока она все больше не сливалась с небом над головой:

– Вы оба достойные чемпионы. Этот финальный выбор принадлежит вам.

И она исчезла во вспышке ослепительного звездного света. Мгновения спустя ночное небо заполнилось великолепными красками – зелеными, фиолетовыми, алыми и золотыми, – когда северное сияние расправилось над ними.

Элирия этого едва заметила:

– Прийти сюда было ошибкой. Все эти проклятые звездами, блять, Испытания были ошибкой! – Она заламывала руки, мечась взад и вперед, пока тени кружились между пальцами. Земля дрожала под ее ногами. Она теряла контроль. Он знал, о чем она думает. Не забрать корону означало обречь на смерть не только их двоих, но и Кит, Зефир, Трайгга, Нокса. Все они останутся заперты в Святилище, пока смерть или безумие – скорее всего, и то, и другое – не придут за ними. Но чтобы забрать ее…

Его взгляд упал на кинжал: лунный свет бликовал на лезвии, точно искаженный маяк судьбы. Сердце колотилось о ребра, пока ледяная решимость накрывала его.

– Все в порядке, Элирия, – сказал он, хватая ее за руки и заставляя замереть. Он изучал ее лицо, заостренные кончики ушей, рассматривал родинку на левой щеке, прядь барвинковых волос над правой бровью, которая всегда казалась чуть выбившейся. Подняв руку к ее подбородку, он провел пальцем по изгибу челюсти, по линии нижней губы.

Она рвано выдохнула, глаза прикрылись, когда она прижалась к его ладони.

– Не надо, – прошептал он, и ее веки снова затрепетали, раскрываясь. – Я хочу видеть тебя. – Он смотрел в ее драгоценные зеленые глаза, пытаясь запомнить их точный оттенок, блеск серебристых искорок внутри. Когда он моргнул, его ресницы оказались мокрыми.

– Седрик, что…

– Я лишь жалею, что у нас не было больше времени, – сказал он, собирая волю в кулак и делая последний медленный вдох.

– Погоди, что ты…

Седрик рванулся к пьедесталу.

Он протянул руку к кинжалу. Вспышка силы пролилась по руке, когда пальцы задели рубин на рукояти. Но в следующее мгновение все исчезло: бледная ладонь выбила оружие из его хватки.

– Нет! – Элирия резко развернулась к нему, глаза пылали. Металл и камень звякнули по амфитеатру, когда кинжал с грохотом упал на землю между ними.

Седрик бросился к нему.

И снова Элирия оказалась быстрее. Пинком она отправила его скользить по каменному полу, пока тот не врезался в ступени на другой стороне. Он дернулся вслед за ним, но она уже стояла перед ним, перекрывая путь, врезаясь плечом ему в грудь и отталкивая назад.

Блять, он и забыл, насколько она сильная.

Вжавшись пятками в землю, он сдержал ее напор, хватая ее за руки в попытке удержать обоих. На миг она подчинилась, что-то в ее облике смягчилось. У него не оставалось времени разбирать, что это значит: пригнувшись, он подсек ее сапог своей ногой, выбивая из равновесия. С вскриком она споткнулась, но выпрямилась, ухватившись за пьедестал.

Это выиграло ему лишь секунду, от силы две, но упускать их он не намеревался. Он рванул через чашу, устремляясь к кинжалу с такой скоростью, о какой и сам в себе не подозревал. Схватив его, он наставил острие себе в грудь.

Сиреневое марево пронеслось перед глазами, и удар в висок заставил звезды взорваться за веками. Он почувствовал, как кинжал вырывают из рук. Поморщившись, он заставил зрение проясниться ровно настолько, чтобы разглядеть эфирную фигуру, парящую перед ним. Элирия висела в воздухе, расправив крылья – воплощение переливающегося фиолетового и зеленого. Он прыгнул к ней, обхватив за талию и дергая вниз прежде, чем она успела улететь.

– Я должен это сделать! – прокряхтел Седрик, пока она пыталась вырваться из его хватки, крутясь в его руках с кинжалом зажатым в пальцах. – Ты знаешь, что это должен быть я!

Она зарычала, с силой съездив ему локтем по ребрам. Воздух выбило из его легких, но хватку он не разжал. Вместо этого он потянул ее назад, используя свой больший вес, чтобы удерживать ее на земле, пока ее крылья бились против его напора.

Они с грохотом рухнули на пол в перепутанный комок; Седрик извернулся в падении так, чтобы принять удар камня на свою спину, увлекая ее поверх себя. Кинжал снова отлетел в сторону, со звоном ударяясь о камень.

– Отпусти! – прошипела Элирия, ее голос был сорванным, отчаянным. Они оба тяжело дышали, выдохи вырывались слишком короткими и слишком долгими, слишком поверхностными и слишком глубокими.

Боль вспыхнула в его челюсти, когда она нанесла еще один удар.

– Прекрати! – Не выпуская ее талию одной рукой, он сумел прижать оба ее запястья другой, туго сжимая их в попытке удержать неподвижно. – Ты должна позволить мне сделать это!

Ее грудь тяжело вздымалась, пока она свирепо смотрела на него сверху вниз:

– Я не позволю тебе умереть за меня!

Тени заплясали по краю зрения Седрика, обвивая его руки и ноги, приковывая к месту, пока она пыталась высвободиться из его хватки.

– Элирия! – закричал он, бившись против ее теней, когда она вскочила на ноги и снова побежала к кинжалу.

В эту игру можно играть вдвоем, решил он, и в этот раз, когда он призвал ту искру в груди, она вспыхнула. Сковывавшие его тени сгорели во вспышке бело-золотого пламени.

Элирия замерла как вкопанная, кратчайший сполох изумления и чего-то, жуть как похожего на гордость, вытеснил ярость с ее лица. Этой отвлекающей паузы Седрику хватило, чтобы подняться на ноги, быстро догнать ее и дернуть назад за кожаный жилет до того, как она дотянулась до кинжала.

Ее спина врезалась в его грудь, его рука случайно задела край одного из ее шелковистых крыльев, когда он разворачивался за ее спиной. Она ахнула, ее грудь вздымалась, пока они стояли так – лицом к лицу, и нечто безымянное висело в дюймах между ними.

На один затаивший дыхание миг они замерли, их сердца оглушительно колотились вопреки ночной тишине. А затем он рванул мимо нее, снова стремясь к оружию – но лента черного дыма вырвалась вперед и выхватила его прямо у него из-под носа.

Седрик развернулся, бессильный сделать хоть что-то, кроме как смотреть, как кинжал взмывает в вытянутую руку Элирии; ее грудь поднималась и опускалась от тяжелого дыхания. Она крепко сжала рукоять, ее рука дрожала, глаза блестели от слез.

– Ты не можешь, – сказала она. – Я не позволю.

– Это должен быть я, – снова произнес Седрик, на этот раз тише, его голос звучал как мольба. Он сделал шаг ближе к кинжалу – к ней. – Я должен умереть ради короны, потому что повелевать ею должна ты. Мы же договорились! Ты используешь силу короны, чтобы запечатать Разломы, а потом уничтожишь ее.

– Да плевать мне! Плевать на Разломы! Пусть кто-нибудь другой все исправит, пусть найдут иной способ! Это не стоит твоей жизни, Седрик! Ты заслуживаешь… – ее голос сорвался, – …жить! Ты и так отдал этому месту все!

– А твоей жизни это стоит? – Вспышка гнева подпитала пламя в его груди. Как она смеет думать, будто она здесь не главное действующее лицо, не та, кто достойна! Он сократил расстояние между ними; она спрятала кинжал за спину, но он не стал к нему тянуться. Вместо этого он взял ее свободную руку в свою – нежно, трепетно, и жгучая ярость улеглась в ту же секунду, когда его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев.

Он прижал ее ладонь к своему сердцу:

– Ты думаешь, я позволю тебе умереть ради этого? Ради меня? Ты думаешь, я смогу с этим жить?

– Ты научишься… тебе придется, – ее голос дрожал, но руку она не вырвала. – Я не смогла спасти его, но я все еще могу спасти тебя.

– Да неужели ты не понимаешь? – Голос его звучал отчаянно, умоляюще. – Есть лишь одна причина, по которой я выживал так долго. Я должен был сдохнуть здесь уже раз пять, и я знаю глубоко в костях… в своей душе… что все это было ради этого самого момента! Я жив только благодаря тебе! Позволь мне стать причиной, по которой выберешься ты, спасешь Кит, спасешь всех!

– Ни за что, блять.

– Элирия…

– Я сказала нет, черт возьми! Я спасала твою жизнь снова и снова не для того, чтобы ты закончил ее прямо сейчас! – Теперь она действительно попыталась вырваться, отдернуть руки, увеличавая расстояние между ними. Он лишь притянул ее ближе. – Не тебе делать этот выбор!

– Иного выбора нет, – отрезал он. – Какова альтернатива? Мы увянем здесь навечно? Кит умрет, Трайгг умрет, Нокс умрет, Зефир умрет? Или, что еще хуже, то, что произошло с Эвандером, случится с тобой? Да я лучше сдохну, чем увижу такое!

Он собрал волю в кулак:

– Думаю, я всегда знал, что моя история должна закончиться именно так. – Тоска просачивалась с каждым словом, с каждым сочтенным ударом его сердца. – И если это означает спасти тебя, если это гарантирует, что корона не попадет не в те руки – оно того стоит. Ты того стоишь.

Она качнула головой, ее волосы растрепались после их драки. Ее рука сжалась вокруг его руки:

– Я и так прожила достаточно на две жизни вперед. Я приняла свою судьбу в ту самую секунду, когда решила пойти за Кит сквозь Врата. Но ты… ты заслуживаешь то «после».

– «После» всегда было для меня лишь мечтой. Но для тебя оно не должно ею оставаться.

Они стояли так, застывшие, и тяжесть этого невозможного выбора давила им на плечи.

– Это то, для чего я создан, – произнес Седрик. – Это единственное, в чем есть смысл.

Элирия издала тихий, сломанный звук, и Седрик понял, что победил. Ему стало интересно, слышит ли она, как от этого звука рушится его сердце.

– Ты ошибаешься, – прошептала она. – Ни в чем из этого нет смысла без тебя.

Слова отозвались в его крови точно наихудшая из молитв. Если они продолжат в том же духе, он потеряет решимость. Дрогнет. И они потерпят поражение.

«Еще только один взгляд», – подумал он, всматриваясь в ее пылающие зеленые глаза, в огонь, горящий там – совершенно иной, чем тот, что тлел у него в груди. Он впитывал то, как северное сияние озаряет ее волосы, переливающиеся цвета подсвечивают каждую прядь, заставляя их сиять – фиолетовым, серебряным, зеленым и золотым.

Он смотрел на нее и видел ее. Ее. Не воительницу, не Призрака. Не подругу, не союзницу, не сестру и не скорбящую бывшую возлюбленную. Просто её. И он знал, что все, о чем он думал, все, чему его учили, вся тяжесть, которую он нес с самого детства – все это неправда, не истина.

Вот это. Вот это было настоящим.

Лорд Черч так сильно ошибался на ее счет. Насчет них всех. И если он ошибался в этом, в чем еще он был неправ?

Пальцы Седрика скользнули по кончику растрепанной косы Элирии, зажимая барвинковые пряди между костяшкой и подушечкой большого пальца. Ее миндальный аромат заполнил его ноздри, и это отозвалось ударом прямо под дых. Он знал с первой же секунды, когда увидел ее, с того самого мига, когда запах сахара и яда проник в его чувства – она станет его погибелью.

Вот только все вышло совсем не так, как он себе представлял.

«Всего один взгляд», – твердил он себе. Этого будет мало. Этого всегда будет мало. Но если не сейчас, то когда?

А потому, не давая себе времени усомниться, потерять мужество или подумать об этом хотя бы еще одну секунду, Седрик подался вперед и накрыл ее губы своими.

Он целует меня.

Его губы на моих губах – он пленяет меня, приковывает к месту. Сначала мягко – несмело, нежно.

А затем наши губы сливаются с отчаянной страстью – в жажде. Это столкновение ярости, печали, сожаления и желания.

Невероятного желания.

Я бегала от желания – истинного желания – целых двадцать пять лет. А до того годы и годы жила за глухими, неприступными стенами. Я высекала двери для Эвандера и Кит. Окна для своей семьи. Но они были крошечными, контролируемыми, и я всегда сама решала, останутся ли они открытыми или закроются наглухо.

Мне следовало знать, что он обрушит все эти стены до основания.

Мои губы приоткрываются, и его аромат обугленного сандала окутывает меня, а пальцы заплетаются в его волосах, притягивая ближе. Он пахнет огнем, силой и светом. Он теплый, и рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Его рука обнимает мою талию, и он…

Дрожь прошивает все мое тело от пальцев ног до кончиков крыльев, потому что его пальцы касаются и их тоже, лениво скользя по самому краю. Его прикосновение к крыльям – первое, что я ощутила со времен, когда Эвандер отправился в Испытания. Я всегда думала, что это приведет меня в ужас, что знакомое ощущение от чужих рук повергнет в панику.

Но ничего подобного не происходит.

Даже прежде ничего похожего я не чувствовала.

Словно тепло струится прямо из кончиков его пальцев, его огонь озаряет мои крылья. Не обжигает, не испепеляет.

Освещает.

Он не погребальный костер. Он – домашний очаг.

Он – мой дом.

И он принадлежит мне.

– Элль, – шепчет он, и я снова содрогаюсь. Мое имя на его языке делает со мной что-то невероятное. Я это ненавижу. Я это люблю. Я этим брежу.

Нежно – так нежно – он зажимает мое крыло между пальцев, лениво поглаживая край подушечкой большого пальца, пока его губы скользят к моему уху, к шее. И это тепло устремляется ниже.

Жар собирается в самом центре моего тела, чуть ниже пупка, и не будь я так уверена, что Аурелия наблюдает за каждым нашим движением, поджидая, когда мы сделаем этот невозможный выбор, думай я, что мы одни… Я бы уложила его прямо здесь, на этот пол. Я сорвала бы с нас обоих эту одежду, которая кажется слишком тесной, слишком сковывающей. Я сжала бы его между бедер и сделала бы все, чтобы он понял, что значит жить по-настоящему.

Я показала бы ему абсолютно все.

Я дарю его губам еще один трепетный поцелуй, а затем слегка отстраняюсь, чтобы утонуть в жаре его взгляда. Мои глаза вычерчивают золотистый ободок на его радужках, прочную линию челюсти, шрам, рассекающий верхнюю губу – напоминание о его разрывающем сердце прошлом.

Он улыбается мне, пока северное сияние раскрашивает закат на его прекрасной золотистой коже.

Я улыбаюсь в ответ.

А затем он замирает настолько неподвижно, что я могла бы подумать, будто время остановилось.

Если бы не то, как расширяются его глаза.

Если бы не крошечный выдох, вырывающийся из его рта.

И он больше не неподвижен.

Он исчезает из поля моего зрения, его рука соскальзывает с моей талии.

И я ничего не понимаю.

Пока не опускаю взгляд вниз, где он падает на колени.

И не вижу его другую руку, сжатую в кулак у самой груди.

Пальцы сжимают драгоценную рукоять кинжала, который я даже не заметила, как он вытащил у меня из-за спины.

Кинжала, который он только что вонзил в собственное сердце.

С таким же успехом он мог вонзить его прямо в мое.

Я бы хотела, чтобы время застыло.

Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени.

Я опускаюсь на его уровень, прижимаю его к своей груди. Из него струится уже совсем другой жар – слишком горячий, слишком мокрый, слишком густой.

Я хочу плакать, кричать, вопить, биться.

Но слез нет. Или есть?

Линия, где соприкасаются его губы темнеет от крови. Тяжелая капля набухает в уголке рта и стекает по щеке, словно одинокая слеза.

Его ладонь баюкает мое лицо, большой палец смахивает влагу с моей щеки.

– Сделай так, чтобы это было не напрасно, Элль, – шепчет он.

Его глаза закрываются.

И Седрик Торн умирает с улыбкой на губах.