Текст книги "Рассказы о любви"

Автор книги: Герман Гессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Этот господин знал также и моего отца, и мне даже показалось, он был дальним родственником моей умершей матери, родом из семейства Пеполи, но наверняка я этого не знал. Его дом в Болонье находился недалеко от университета. А загородный дом принадлежал его жене. Она и он, а также их трое детей, из которых тогда еще ни один не родился, теперь все уже умерли, как и все, о ком здесь идет речь, кроме меня и моего кузена Альвиса, и оба мы теперь старики, хотя и не стали от этого лучше.

Уже на следующий день мы повстречали, отправившись на прогулку, того болонца. Мы поприветствовали его, и мой отец пригласил его вместе с супругой навестить нас в самое ближайшее время. Господин показался мне не старше моего отца, однако не следовало сравнивать двух этих мужчин, поскольку отец мой был роста высокого и обладал благородной осанкой, а тот был маленький и некрасивый. Он выказал моему отцу большую почтительность, сказал также и мне несколько слов и обещал навестить нас на следующий же день, на что мой отец самым приветливым образом высказал приглашение отобедать с нами. Сосед поблагодарил, и мы расстались, рассыпавшись в комплиментах, весьма довольные друг другом.

На следующий день отец распорядился по поводу праздничного обеда и приказал украсить стол в честь незнакомой дамы венком из цветов. Мы в большой радости и с нетерпением ожидали гостей, и когда они появились, отец вышел к ним к самым воротам и сам помог даме сойти с лошади. После этого мы в приподнятом настроении расселись за столом, и я во время всей трапезы не сводил глаз с Альвиса, забыв про отца. Альвис ухитрялся сказать гостям, особенно даме, столько забавных, льстивых и восхитительных слов, приводивших всех в хорошее расположение духа, благодаря чему беседа и смех не умолкали ни на минуту. Это послужило для меня примером, чтобы освоить в будущем столь ценное искусство умения вести себя за столом.

Но более всего меня занимала внешность молодой аристократки. Она отличалась необыкновенной красотой, статной фигурой и изяществом, была великолепно одета, и ее движения были сколь естественны, столь и обворожительны. Я точно помню на ее левой руке, обращенной ко мне, три золотых кольца с большими камнями, а на шее тройную золотую цепь с золотыми пластинками флорентийской работы. Когда обед подходил к завершению и я вдоволь на нее насмотрелся, даже я был влюблен в нее до умопомрачения и впервые испытал в действительности эту сладкую и пагубную страсть, о которой столько раз мечтал и грезил в стихах.

После того как со стола все убрали, мы еще посидели какое-то время, отдыхая после трапезы. А потом пошли в сад, сидели в тени и наслаждались беседой на разные темы, а я даже продекламировал одну оду на латинском языке и удостоился похвалы. Вечером мы ужинали на лоджии, и когда стало темнеть, гости начали собираться домой. Я тут же предложил себя в провожатые, но Альвис уже подвел к крыльцу своего коня. Мы распрощались, три коня тронулись в путь, а я остался с носом.

В тот вечер и в ту ночь мне представилась возможность узнать кое-что о том, что такое любовь. Насколько безмерно счастлив был я в течение дня, глядя на прекрасную даму, настолько несчастен и безутешен я стал с того самого часа, как она покинула наш дом. С болью и завистью слышал я, как через час вернулся кузен, запер ворота и удалился к себе в спальню. Всю ночь я пролежал без сна, вздыхая и беспокойно ворочаясь в своей кровати. Я старался вызвать в памяти облик дамы, ее глаза, волосы, губы, ее руки и пальцы и каждое сказанное ею слово. Я сотни раз нежно и с тоской произносил ее имя – Исабель, и это было просто чудом, что никто на следующий день не обратил внимания на мой расстроенный вид. Весь день моя голова была занята исключительно тем, как бы исхитриться снова увидеть ее и, может быть, даже получить какой-либо знак приветливого расположения. Конечно, все мои мучения были тщетны, у меня не было никакого опыта, и в любви каждый, даже самый счастливый, непременно начинает с неудачи.

Через день я рискнул отправиться к их загородному дому, что можно было с легкостью осуществить тайком, поскольку он находился вблизи от леса. Я затаился на опушке и в течение многих часов только и наблюдал, что за ленивым жирным павлином, служанкой, распевающей песенки и летающим белым голубем. Я бегал туда каждый божий день, и два или три раза мне повезло: я видел донну Исабель, гуляющую в саду или стоящую возле окна.

Постепенно я осмелел и даже проник несколько раз в сад. Ворота, как правило, стояли открытыми, и я прятался за высокими кустами, сквозь которые просматривались все дорожки в саду и виден был небольшой летний павильон, облюбованный Исабель, чтобы проводить в нем первую половину дня. Я торчал там часами, не чувствуя ни голода, ни усталости, и каждый раз меня била дрожь блаженства и страха, как только я видел прекрасную даму.

Однажды я встретил в лесу болонца и с удвоенной радостью ринулся на свой пост, точно зная, что его нет дома. По той же причине я пробрался поглубже в сад и спрятался недалеко от беседки в густой листве лаврового куста. Услышав невнятный шум, я понял, что пришла Исабель. Один раз мне даже показалось – я слышу ее голос, но так тихо, что не был в этом уверен. Я терпеливо ждал в своей изнурительной засаде, что увижу ее лицо, и при этом испытывал неотступный страх, что ее супруг может возвратиться домой и случайно обнаружить меня. К великому сожалению и досаде, окно павильона с моей стороны было задернуто голубой шелковой занавеской, что не позволяло мне заглянуть внутрь. Зато меня успокаивало немного, что со стороны дома меня нельзя было увидеть.

Прождав более часа, я вдруг заметил, что голубая занавеска шевельнулась, словно за ней кто-то стоял и выглядывал в щелочку в сад. Я затих и ждал в величайшем возбуждении, что произойдет дальше; меня отделяло от окна не больше трех шагов. По лбу бежали струйки пота, а сердце отчаянно колотилось; я даже опасался, что это может кто-то услышать.

То, что случилось, поразило меня сильнее, чем выстрел в самое сердце. Занавеску отдернули резким рывком, и из окна молниеносно и бесшумно выпрыгнул мужчина. Едва я оправился от безмолвного удивления, как тут же впал в другое, поскольку в следующий же момент узнал в смельчаке моего врага – кузена. Вспышкой молнии озарило меня понимание всего случившегося. Я задрожал от ненависти и ревности и был близок к тому, чтобы выскочить из кустов и наброситься на него.

Альвис встал на ноги, улыбнулся и осторожно огляделся по сторонам. Сразу после этого из павильона через дверь вышла Исабель, обогнула его, подошла к кузену, улыбнулась и тихо и нежно шепнула: „Иди же, Альвис, иди! Адье!“

Она повернулась к нему лицом, он обнял ее и прижался губами к ее устам. Они поцеловались один только раз, но это был такой долгий и жаркий поцелуй, такой страстный, что мое сердце сделало за эту минуту тысячу ударов. Еще никогда я не видел такой буйной любви, о какой мне до сих пор было известно только из стихов и новелл, в непосредственной близости, а вид моей дамы, красные губы которой жадно и ненасытно искали рот моего кузена, буквально лишил меня рассудка.

Этот поцелуй, господа, был для меня слаще и горше любого другого, который я когда-либо испытал, целуя сам или когда целовали меня, за исключением, пожалуй, одного, о котором я вам сейчас расскажу тоже.

В тот самый день, когда моя душа трепетала как раненая птица, мы получили на завтра приглашение в гости к болонцу. Я идти не хотел, но отец приказал мне принять участие. И я опять провел целую ночь без сна и в мучениях. Мы оседлали лошадей и размеренным шагом поскакали к соседям, въехали в ворота, миновали сад, в который я так часто пробирался тайком. И если мне в высшей степени тоскливо и муторно было на сердце, Альвис с улыбкой поглядывал на павильон и кусты лавра, что приводило меня в бешенство.

И хотя на сей раз я не то чтобы не сводил глаз с Исабель за столом, однако каждый взгляд доставлял мне адские мучения – напротив нее сидел ненавистный мне Альвис, и едва я взглядывал на прекрасную даму, перед глазами тут же всплывала вчерашняя сцена. Тем не менее я время от времени смотрел на ее прелестные губы. Стол был превосходно убран яствами и винами, беседа текла весело и непринужденно, а мне кусок не шел в горло и я не принимал никакого участия в разговоре.

Послеобеденное время, протекавшее для всех в веселье и радости, тянулось для меня бесконечно, словно последняя неделя поста.

Во время ужина в дверях появился слуга и доложил, что явился нарочный и хочет поговорить с хозяином. Господин встал, извинился перед гостями, пообещал вскоре вернуться и вышел. Кузен мой взял инициативу в свои руки, и беседа возобновилась. Но отец, так мне показалось, догадался про Альвиса и Исабель и развлекался тем, что поддразнивал их всяческими намеками и странными вопросами. Так, между прочим, он шутливо спросил даму: „Скажите, донна, кого из нас троих вы захотели бы осчастливить поцелуем?“

Прекрасная дама засмеялась и пылко ответила: „Скорее всего того прелестного юношу!“ Она встала с места, притянула меня к себе и одарила поцелуем – он не был, как тот вчерашний, таким же долгим и страстным, он был легким и холодным.

Но, думаю, в том поцелуе было для меня желания и боли больше, чем в каком-либо другом, полученном мною от какой бы то ни было другой любимой женщины».

1902

ХАНС АМШТАЙН

Ну хорошо, молодые люди, не терзайте меня. Я расскажу вам кое-что из своей студенческой жизни – о прекрасной Саломее и моем дорогом Хансе Амштайне. Только не шумите и не воображайте, что речь пойдет о флирте среди студентов. В этой истории нет ничего смешного. И дайте мне еще один бокал вина! Нет-нет, белого. Закрыть окна? Нет, мой драгоценный, пусть гремит гром – это подходящая декорация для моей истории. Зарницы, гром и душная ночь создают нужное настроение. Такие современные господа, как вы, должны наконец увидеть, что и мы в свое время тоже кое-что пережили, прошли огонь и воду, все было, на нашу долю выпало немало. А вы свои бокалы наполнили?

Я рано лишился родителей и все свои каникулы проводил у дядюшки Отто, в его скалистом гнездышке в Шварцвальде, поедая фрукты из сада, слушая рассказы о разбойниках и занимаясь ловлей форели, и в этом я, благодарный племянник, полностью разделял вкусы моего дядюшки. Я приезжал летом, осенью и на Рождество, с тощим ранцем и пустым рюкзаком, объедался там, набивая щеки, каждый раз немного влюблялся в мою дорогую кузину и забывал ее тут же, возвращаясь назад, поскольку эти чувства не были глубоки. Я курил с дядюшкой на спор его едкие итальянские сигары, ходил с ним на рыбалку, читал ему книжки из его библиотеки, забитой детективами, а по вечерам отправлялся вместе с ним в пивной бар. Все это было весьма недурно и представлялось мне похвальным мужским занятием, несмотря на то что блондинка кузина бросала порой умоляющие или полные упрека взгляды – она была нежной натурой и не испытывала ни малейшей склонности к буйным выходкам.

В последние летние каникулы, перед тем как стать студентом, я опять гостил у дядюшки, много болтал и хвастался, проявлял барские замашки и заметно подрос, как и полагается абитуриенту. Но вот однажды появился новый лесничий. Это был добрый и тихий человек, «немолодой и не совсем здоровый», нашедший подходящее для своего возраста местечко.

С первого взгляда было ясно, что он много говорить не будет. Он привез с собой добротную домашнюю утварь, поскольку был богатым человеком, а кроме того, великолепных собак, небольшую длиннохвостую лошадку вместе с изящной повозкой – и то и другое слишком хлипкое по характеру местности, – отличное ружье и новомодные английские рыболовные снасти – все очень симпатичное и чистенькое, свидетельствующее о достатке владельца. Все вместе это оставляло приятное и радостное ощущение. Но что еще сопутствовало этому впечатлению, так это присутствие его приемной дочери по имени Саломея, бросавшее на все остальное некоторую тень. Бог его знает, как это дикое дитя прибилось к этому серьезному и спокойному человеку! Она была как экзотический цветок – родня какого-то далекого кузена не то из Бразилии, не то с Огненной Земли, красавица, странная для наших мест и с какими-то особыми странными манерами.

Вам, конечно, хочется узнать, как она выглядела. Это не так-то просто описать – прежде всего это была вызывающая красота, экзотическая, по сути. Высокий рост, около двадцати лет, безупречно сформировавшаяся фигура, от макушки до пяток пышущая здоровьем и радующая глаз, – шея, плечи, руки и запястья были крепкими, коренастыми и при этом очень подвижными и не лишенными благородства. Волосы – густые, пышные, длинные, темно-русые – слегка курчавились вокруг лба, сзади забранные в большой пучок и проткнутые спицей. О ее лице я не склонен говорить много – оно было, пожалуй, полновато, а рот слишком большим, но оторваться от ее глаз было невозможно. Большие, золотисто-карие и слегка навыкате. Когда она, как обычно, смотрела перед собой и улыбалась, широко раскрыв глаза, это было похоже на предмет живописи, но если направляла взгляд на кого-то, это приводило в смущение. Она смотрела так открыто и беззаботно, почти разглядывая в упор или совершенно равнодушно, без всякого стеснения или девичьей скромности. Не то чтобы нагло, скорее как красивое животное, неуправляемое и бесхитростное.

И она так себя соответственно и вела. Если ей что-то нравилось или не нравилось, она не скрывала этого; если разговор казался ей скучным, она упорно молчала, тихо смотрела в сторону или глядела на собеседника с такой скучающей физиономией, что тому делалось стыдно.

Последствия не заставили себя ждать. Женское окружение находило ее невозможной, мужчины были от нее без ума. То, что я с ходу в нее влюбился, само собой разумеется. Но в нее влюбились также помощники лесничего, аптекарь, молоденькие школьные учителя, вице-председатель, сыновья богатых лесоторговцев, фабриканта и доктора. Поскольку Саломея не ограничивала свою свободу, ходила на прогулки одна, наносила в округе многочисленные визиты в изящном своем экипаже, сблизиться с ней не составляло труда, и за короткое время она собрала довольно пышный букет признаний в любви.

* * *

Однажды она навестила и нас, но дядюшки и кузины в этот момент дома не было, и она села на садовую скамейку, где сидел я. Кизил был усыпан алыми ягодами, другие ягоды тоже созрели, и Саломея с блаженством срывала позади себя крыжовник. Она охотно поддерживала разговор, и в скором времени мы договорились до того, что я с красным, пылающим лицом признался ей в своей искрометной любви.

– Ах как мило, – последовал ответ. – Вы мне тоже нравитесь.

– А Грибеля, того, что старше меня, вы тоже знаете?

– Карла? О да! Очень хорошо. Это очень привлекательный молодой человек, у него такие красивые глаза. Он тоже в меня влюблен.

– Он это сам вам сказал?

– Конечно, позавчера. Это было так забавно.

Она громко засмеялась, откинув голову, так что я даже увидел, как пульсирует жилка на ее белоснежной мягкой шее. Мне очень хотелось взять ее за руку, но я не решался, только вопросительно протянул ей свою. И она положила мне на ладонь несколько ягод крыжовника, сказала «адье» и ушла.

Постепенно я понял, что она вела игру со всеми поклонниками одновременно и посмеивалась над нами; мою же влюбленность она расценивала с этого момента как болезненную лихорадку или морскую болезнь, которой я был подвержен наравне с остальными, надеясь, что она когда-нибудь да прекратится и не унесет мою жизнь. Так что я переживал мрачные дни и ночи… Можно еще вина?

Спасибо… Так что вот как обстояли дела, и притом не только в то лето, но и годы спустя. Время от времени кто-нибудь из потерявших терпение любовников отпадал сам собой в поисках других кущ любви, на его место приходил новый, а Саломея была все такой же – то веселой, то молчаливой, то насмешливой, но остававшейся в хорошем расположении духа, развлекавшейся от души. И я привык к этому, испытывая каждый раз на каникулах рецидив страстной влюбленности, словно присущую этой местности лихорадку, которой обязательно надо переболеть. Один сотоварищ по несчастью доверительно сообщил мне, что мы настоящие ослы, раз делали ей объяснения в любви, ведь она часто и открыто заявляла, что все мужчины должны быть в нее влюблены, а особое внимание она окажет более стойким из них.

Тем временем я вступил в Тюбингене в ряды студенческой корпорации и два семестра гулял, пил, участвовал в потасовках и праздно шатался по улицам. Вот тогда Ханс Амштайн и стал моим самым близким другом. Мы были ровесники, оба рьяные приверженцы студенческой корпорации и гораздо менее рьяные студенты-медики, оба страстно занимались музыкой и со временем уже не могли обходиться друг без друга, несмотря на некоторые трения.

На Рождество Ханс гостил вместе со мной у дяди – у него тоже давно не было родителей. К моему большому удивлению, он не проявил интереса к Саломее, а увлекся моей кузиной-блондинкой. К тому же ему было свойственно производить приятное впечатление в обществе. Натура тонкая, он обладал миловидной внешностью, хорошо играл и умел поддержать разговор. Так что я с удовольствием наблюдал, как он ухаживает за сестричкой, а она охотно это принимает и старается сделать так, чтобы ее смехотворная чопорность приняла формы демонстративной строптивости. А сам я бегал по всем дорожкам, где мне могла бы встретиться Саломея.

На Пасху мы снова приехали, и пока я удерживал дядюшку на рыбной ловле, мой друг не терял времени и сильно продвинулся в своем ухаживании. На этот раз Саломея частенько навещала нас, с успехом доводила меня до безумия и внимательно следила за играми Берты и Ханса – казалось, благожелательно. Мы гуляли по лесу, ловили рыбу, искали анемоны, и Саломея, пока кружила мне голову, не спускала с тех двоих глаз, смотрела на них задумчиво и насмешливо и отпускала непочтительные замечания по поводу любви и счастья жениха и невесты. Один раз мне удалось поймать ее руку и поспешно поцеловать, она тут же разыграла возмущение и потребовала расплаты.

– Я укушу вас в палец. Подчиняйтесь!

Я протянул ей палец и почувствовал, как впились в него ее крепкие ровные зубы.

– Может, укусить посильнее?

Я кивнул. По ладони потекла кровь, и она со смехом отпихнула мою руку. Боль была ужасная и долго не проходила.

По возвращении в Тюбинген Ханс объявил мне, что они с Бертой обо всем договорились и, по-видимому, сыграют летом помолвку. Я написал за семестр несколько писем туда-сюда, и в августе мы опять сидели вдвоем за столом у дяди. С дядей Ханс еще ни о чем не говорил, но, казалось, тот сам пронюхал, в чем тут дело, и, похоже, не стоило опасаться, что он будет чинить препятствия.

В один прекрасный день Саломея вновь появилась у нас, быстро распознала ситуацию своим пронзительным взглядом и тут же решила сыграть с Бертой злую шутку. То, как она липла к наивному Амштайну, ластилась к нему и пыталась насильно влюбить в себя, в самом деле выглядело некрасиво. По доброте своей он особенно не сопротивлялся, и было бы просто чудом, если бы эти пламенные взгляды, ласки и женская настойчивость оставили его равнодушными. Тем не менее он оставался тверд и уже наметил себе воскресенье, в которое хотел поставить дядю перед фактом и отпраздновать помолвку. Белокурая кузина сияла и становилась пунцовой от смущения, как и положено невесте.

Мы с Амштайном спали на первом этаже в двух маленьких комнатках, где сквозь низкое окно можно было без труда выпрыгнуть рано утром в сад.

Однажды, после полудня, прекрасная Саломея заявилась к нам и провела у нас несколько часов. Берта была чем-то занята по дому, так что Саломея полностью завладела моим другом, доведя меня своими решительными и не вызывавшими никакого сомнения действиями до полного умопомрачения. Я чуть не лопнул от бешенства и в конце концов ушел, оставив ее по глупости с ним наедине. Когда я вернулся вечером, ее уже не было, но мой бедный друг сидел с наморщенным лбом, отводил глаза в сторону и наконец сослался на головную боль, поняв, что его расстроенный вид бросается в глаза.

Ага, головная боль, как же, подумал я и отвел его в сторонку.

– Что с тобой? – спросил я его строго. – Я хочу знать.

– Ничего, это все от жары, – попытался он уйти от ответа.

Но я не поддался на его ложь и прямо спросил, не заморочила ли ему голову дочка нового лесничего.

– Глупости, оставь меня! – сказал он и вырвался из моих рук; вид у него был несчастный.

Я примерно знал, что это такое, но мне было безумно жалко его: лицо у него перекосилось, утратило привычные черты, да и сам он выглядел до крайности жалким, жестоко страдающим человеком. Я вынужден был оставить его в покое. Но я сам страдал от безмерного кокетства Саломеи и желал только одного – вырвать с корнем мучительную влюбленность из своей кровоточащей души. Я давно уже утратил всякое уважение к Саломее – любая простолюдинка казалась мне достойнее ее, – но не помогало ничто: она крепко держала меня в любовных сетях, была необычайно красива и настолько обворожительна, что забыть ее не было никакой возможности.

Вот опять гремит гром. И тогда был примерно такой же вечер, очень теплый и напоенный грозой. Мы оба сидели одни в беседке, почти не разговаривали и пили местное вино.

Собственно, жажда мучила меня, я был в плохом настроении и пил прохладное белое вино бокал за бокалом. У Ханса был несчастный вид, он печально и озадаченно смотрел в свой бокал, засохшая листва кустов источала сильный запах и злобно шуршала при дуновении слабого ветерка. Было девять часов вечера, потом десять, а разговор все не ладился, мы сидели с озабоченными, как у стариков, лицами, смотрели, как уменьшается вино в графине и как темнеет с каждой минутой сад, а потом молча разошлись – он пошел к двери, а я влез в свою комнатенку через окно. В помещении было душно, я сел в одной рубашке на стул, закурил трубку и стал меланхолично, несмотря на возбуждение, смотреть в темень. Вообще-то должна была светить луна, но небо было затянуто облаками, и где-то вдали столкнулись в поединке друг с другом сразу две грозы.

Воздух был невыносимо душным – но что толку от живописания природы, мне надо сосредоточиться на другом и продолжить эту проклятую историю.

Трубка погасла, и я, вконец измотанный, безвольно плюхнулся на кровать; голова гудела от разных глупых мыслей. За окном послышался шум. Показались очертания чьей-то фигуры, кто-то осторожно заглядывал ко мне в комнату. Я, сам не знаю почему, остался тихо лежать и не произнес ни единого звука. Фигура исчезла, кто-то проделал три шага дальше, к окну Ханса. Дотронулся до ставни, звякнуло стекло. И снова все стихло.

Потом кто-то тихо позвал: «Ханс Амштайн!» И кровь бросилась мне в голову, даже волосы вспотели – я узнал голос Саломеи. Я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой и напряженно вслушивался, напрягаясь до предела, как охотник в засаде. Боже праведный, что же будет! И снова голос: «Ханс Амштайн!» Тихо, настойчиво и требовательно. Пот тек по мне ручьями.

В комнате моего друга послышался шум. Он встал, быстро оделся и подошел к окну. Раздался шепот, жаркий и напористый, но невероятно тихий. Боже праведный, Боже праведный! У меня все болело, я хотел встать или закричать, но оставался по-прежнему лежать молча и сам этому крайне удивлялся. Жажда и терпкий привкус выпитого вина почти доконали меня.

Опять послышался легкий шум, и сразу после этого Ханс Амштайн уже стоял в саду рядом с девушкой. Сначала друг против друга, потом они сошлись и тела их молча и страстно слились, словно их связали одной веревкой. И так, прижавшись друг к другу, с трудом передвигая ноги, они медленно пошли по саду, мимо беседки и колодца, к калитке и направились в лес. Я видел их, напрягал зрение, и дважды на помощь мне пришла зарница…

– Вас разве не мучает жажда? Что же вы не пьете?

Да, ну вот я и рассказал. Но послушайте, что было дальше! Она вытащила его ночью из кровати, и я знал, что он никогда уже не сможет с ней расстаться, потому что она в лесу овладела им и взяла его в плен своими сладкими словами и дерзкими ласками. Но я также знал, что Ханс, несмотря на резвость, был человеком долга, гораздо более строгим, чем я, и что он там, в лесу, целуя и получая ответные ласки, ни на секунду не забывал, что обманывает Берту, и это разрывало ему душу. И одновременно я думал о том, что моим тягостным долгом было призвать его утром к ответу. Ко всему этому примешивалось приятное осознание того, что моя ненаглядная провела в лесу ночь с мужчиной. Наконец-то я нашел в себе силы, поднялся, выпил глоток воды и лег после этого на прохладный пол. Через час мой друг появился, тихо и не спеша влез к себе через окно. Я слышал, как он тяжело дышал и долго еще ходил в носках по комнате, пока я не заснул.

Но я проснулся все равно очень рано, еще не было пяти, оделся и подошел к окну Ханса. Он лежал на развороченной постели и спал глубоким тяжелым сном, лоб его вспотел, вид у него был ужасный. Я выбежал в поле, оглядел тихо и мирно спавшее лесничество, уютное и нарядное среди лужаек, садов, вспаханных полей и леса, – все как обычно. Голова у меня гудела, как после студенческой попойки, и спустя некоторое время, после того как я побродил по окрестностям, все происшедшее представилось мне утратившим остроту, словно кошмарный сон, исчезнувший при пробуждении, как ничего и не было.

Когда я снова вернулся в сад, мой друг стоял у окна первого этажа, но сразу отвернулся, увидев меня, и скрылся в глубине комнаты. Этот маленький трусливый жест, свидетельствовавший об угрызениях совести, больно кольнул меня в самое сердце. Но, к сожалению, это не помогло. Я прошел к нему в комнату. Когда он повернулся ко мне, я не на шутку испугался – серое лицо, изрытое морщинами; он с трудом держался на ногах, был как загнанная лошадь.

– Что с тобой, Ханс? – спросил я.

– Ах, ничего. Я провел бессонную ночь. Духота кого хочешь может угробить.

При этом он избегал смотреть мне в глаза, и я снова почувствовал тот же укол в сердце, что и раньше, когда он отошел от окна, увидев меня. Я сел на подоконник и посмотрел на него в упор.

– Ханс, – сказал я, – я знаю, кто приходил к тебе. Что она сделала с тобой?

Тут он посмотрел на меня, беспомощно и с тоской, как дичь перед выстрелом.

– Оставь все это, – сказал он, – забудь про все. Горю не поможешь.

– Нет, – настаивал я, – ты должен держать передо мной ответ. Я не буду ничего говорить о Берте и доме ее отца, где мы находимся в гостях. Это сейчас не самое главное. Но что будет с нами – с тобой, и со мной, и с этой Саломеей? Ты и в следующую ночь снова пойдешь с ней в лес, Ханс?

Он застонал.

– Я не знаю. Я сейчас ничего не могу сказать. Потом, потом.

Пока от него ничего нельзя было добиться. Я поднялся туда, где пили обычно кофе, и сказал, что Ханс еще спит. Потом я взял удочку и хотел отправиться удить рыбу в горном ручье с холодной водой, но против воли меня тянуло в лесничество. Там я залег у дороги в кустах орешника и стал ждать, почти не замечая безбожно жаркого и душного утра. Я задремал, а проснулся от стука копыт и голосов. Прекрасная Саломея ехала с помощником в своей маленькой повозке в направлении леса – она взяла с собой удочки и корзину для рыбы – и громко смеялась, как утренний жаворонок, и правила лошадьми. Юный лесничий держал над ней раскрытый зонт, защищавший ее от солнца, и, слегка смущаясь, смеялся с ней унисон. На ней было светлое легкое платье и ажурная соломенная шляпа с огромными полями; она выглядела такой радостной, свежей и счастливой, как ребенок в свой первый день каникул. Вспомнив о Хансе и его сером лице смертного грешника, я почувствовал смущение и был удивлен. Мне было бы легче увидеть ее в горе и печали. Пролетка промчалась на быстром ходу вниз, в долину, и вскоре исчезла.

Вероятно, разумнее всего было бы отправиться домой и позаботиться о Хансе. Но для меня было невыносимо даже думать об этом, и я пошел вслед за пролеткой, держа путь к протоке. Я думал, что делаю это из сострадания к Хансу и из желания оказаться в прохладном месте и лесной тишине, но скорее всего это из-за того, что прекрасная удивительная девушка, притягивала меня. И действительно – внизу, в долине, мне вновь встретился ее возвращающийся возок, которым неторопливо правил помощник лесничего, и я уже знал, что найду ее у ручья, где водится форель. И тут я внезапно почувствовал, хотя давно уже находился в лесной тени, невероятную духоту и пошел медленнее, непрерывно вытирая с лица пот. Когда подошел к ручью, я еще не видел девушку. Сделав остановку, я сунул разгоряченную голову в быструю холодную воду и держал ее там, пока не замерз. А потом осторожно двинулся по камням вниз по ручью. Вода пенилась и шумела, и я ежеминутно оскальзывался на мокрых камнях, потому что неустанно шпионил, высматривая, где Саломея может быть.

Неожиданно она возникла пугающе близко за большим, обросшим мхом обломком скалы, с подоткнутым подолом, босая, с голыми до колен ногами. Я остановился, дыхание у меня перехватило, оттого что я видел ее, такую красивую, свеженькую, совершенно одну, стоящую так близко от меня. Одна ее нога скрывалась в водяной пене, другая утопала во мху и была белой, удивительно красивой формы.

– Доброе утро, фрейлейн.

Она кивнула мне, и я занял место рядом с ней, размотал с удочки леску и начал тоже удить. Разговаривать мне не хотелось, но и рыбная ловля тоже не являлась для меня важным занятием – я слишком устал, и в голове было пусто. Я небрежно держал удочку, она провисала, и я не поймал ни одной, даже самой маленькой, рыбки, и когда заметил, так мне показалось, что Саломея посмеивается надо мной и строит гримасы, я отложил удочку и сел чуть в стороне на мшистый камень. Я лениво сидел в прохладном месте и смотрел, как она ловко управлялась и переступала с места на место. Это продолжалось недолго, она тоже прекратила усердствовать с рыбной ловлей, черпнула воды, плеснула ею в меня и спросила:

– Мне тоже сесть рядом?

И стала натягивать чулки и надевать туфельки. Обув одну ногу, она спросила:

– Почему вы не поможете мне?

– Мне кажется это неловким, – ответил я.

Она наивно спросила:

– Почему?

И я не нашелся что ответить. Это был странно проведенный мною час, и он не вызвал у меня приятных ощущений. Чем прекраснее казалась мне девушка и чем доверительнее она вела себя со мной, тем больше я думал о своем друге Хансе Амштайне и о Берте, чувствуя, как во мне поднимается гнев против Саломеи, которая играла со всеми нами и ради своего приятного времяпрепровождения повергала нас троих в несчастье. Мне казалось, что вот оно и пришло то время, когда я должен покончить со своей мучительной влюбленностью и положить по возможности конец ее играм.