Текст книги "Рассказы о любви"

Автор книги: Герман Гессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

– Я дам тебе талер.

– Здорово! Тогда будут ракеты и здоровенные хлопушки.

– Но только осторожно, идет?

– Осторожно! У меня еще ни разу прокола не было.

Это был намек на крупную неудачу, которую я пережил в четырнадцатилетнем возрасте при фейерверке, чуть не лишившись глаз и жизни.

Он показал мне свои запасы и кое-какие заделы, посвятил меня в некоторые новые эксперименты и изобретения и привлек к ним мое любопытство, пообещав кое-что продемонстрировать из того, что до сих пор держал ото всех втайне. Так прошел его обеденный перерыв, ему пора было в контору. И едва я после его ухода закрыл таинственный ящик и задвинул его под кровать, как вошла Лотта и позвала меня на прогулку с ней и отцом.

– Как ты находишь Фрица? – спросил отец. – Он вырос, не правда ли?

– О да!

– И стал намного серьезнее, да? Он начинает выходить из детского возраста и отвыкать от своих шалостей. Да, теперь у меня только выросшие дети.

Ладно, отмахнемся, подумал я, немного стыдясь. Но это было чудесное полуденное время, на полях среди зерновых цвели огненные маки и весело проглядывал куколь. Мы медленно прогуливались и разговаривали исключительно о приятных вещах. Знакомые леса и фруктовые сады приветствовали меня, махали листьями и цветами и выглядели столь нарядными и сияющими, словно все всегда было прекрасно и в полном ажуре.

– А теперь мне надо тебя кое о чем спросить, – начала Лотта. – Я собираюсь пригласить к нам на несколько недель мою подружку.

– Так. И какую же?

– Ну ту, из Ульма. Она на два года старше меня. Как ты думаешь? Сейчас, когда ты с нами, ты самый главный в этом деле и должен мне сказать, если ее визит будет тебя смущать.

– Что она собой представляет?

– Она только что сдала экзамен на должность учительницы…

– Ой!

– Никакого «ой». Она очень милая и никакой не синий чулок, точно нет. К тому же учительницей она так и не стала.

– А почему?

– Сам ее спросишь.

– Значит, она все-таки приезжает?

– Балда! Все зависит от тебя. Если ты считаешь, что нам лучше остаться без посторонних, тогда она приедет как-нибудь позже. Поэтому я тебя и спрашиваю.

– Я сейчас погадаю на пуговицах.

– Тогда лучше скажи сразу «да».

– Ну хорошо – да.

– Прекрасно! Тогда я напишу ей прямо сегодня.

– И передай от меня привет.

– Это ее вряд ли обрадует.

– Между прочим, как ее зовут?

– Анна Амберг.

– Амберг – это красиво. И Анна – это святое имя, хотя и очень скучное, уже потому, что его никак нельзя сократить.

– А Анастасия было бы лучше?

– Конечно, можно сказать Стася или Стасель.

Тем временем мы уже добрались до самой верхушки, которая от одного уступа к другому становилась все ближе и притягивала к себе. Мы стояли и смотрели со скалы на странным образом уменьшившиеся поля, спускавшиеся по склону, по которому мы поднимались, и належавший глубоко внизу в долине под нами город. А за нами на холмистой местности стоял в часе ходьбы черный еловый лес, прерываемый узкими полосками лужаек или квадратом зерновых, резко выделяющихся на черно-синем фоне.

– Красивее, чем здесь, нет нигде в округе, – задумчиво сказал я.

Отец улыбнулся и посмотрел на меня.

– Это твоя родина, дитя. И она очень красивая, это правда.

– А твоя родина красивее, папа?

– Нет, но там, где ты был ребенком, там лучше всего, и красивее и душевнее. Разве ты никогда не ощущал тоски по родине?

– Нет, почему же, время от времени – да.

Невдалеке был лесок, где я мальчишкой ловил иногда малиновок. А чуть дальше должны еще находиться развалины крепости Штайнбург, которую мы, мальчишки, когда-то соорудили. Но отец устал и, чуть-чуть отдохнув, мы двинулись в обратный путь, спустившись по другой тропинке.

Я бы с удовольствием узнал о Хелене Курц кое-что еще, но не решался начать об этом разговор, боясь, что мои мысли будут прочитаны. Беспечный покой домашнего уклада и радостные перспективы долгих беззаботных каникулярных недель разбередили мою юную душу и зародили томление по любви, которая только ждала момента, чтобы начаться. Но вот он-то никак и не наступал, и чем больше я внутренне был занят образом прекрасной девы, тем меньше непринужденности чувствовал, чтобы расспросить про нее и обстоятельства ее жизни.

Медленно шагая в направлении дома, мы набрали вдоль кромки поля большие букеты цветов, искусство, которое долгое время оставалось для меня недоступным. В нашем доме существовала привычка, исходившая от моей матери, держать в комнатах не только цветы в горшках, но и всегда свежие букеты на всех столах и комодах. В течение лет неизменно собирались многочисленные простые вазы, банки и кружки, и мы, братья и сестры, никогда не возвращались с прогулки без цветов, охапок папоротниковых листьев или веток.

Мне казалось, я годами не видел полевых цветов. Они ведь выглядят совсем иначе, если ты просто проходишь мимо и рассматриваешь с эстетическим удовольствием эти красочные острова на фоне зелени, чем когда наклоняешься или встаешь на колени и смотришь на каждый отдельный цветок и выбираешь для букета самый лучший. Я увидел маленькие прячущиеся растения, их цветочки напомнили мне былые школьные экскурсии, и еще другие, их очень любила моя мать и часто награждала их выдуманными ею названиями. Они все еще здесь присутствовали, и с каждым цветком всплывали мои воспоминания, и из каждой голубой или желтой чашечки на меня непривычно смотрело мое счастливое детство, прямо мне в глаза.

В так называемом зале в нашем доме стояло много высоких шкафов из необработанной еловой древесины, в которых хранилось собранное за долгие годы книжное богатство – путаная коллекция дедушкиных времен; книги стояли бестолково, без разбора, как попало. Будучи ребенком, я нашел среди пожелтевших фолиантов с чудесными гравюрами «Робинзона» и «Гулливера» и прочитал их, а также книги про мореплавателей и изобретателей; позднее я заинтересовался беллетристикой, проштудировал роман «Зигварт, монастырская история»^[30], поэму «Новый Амадис»^[31], «Страдания Вертера», переводы из Оссиана^[32], затем книги Жана Поля, Штиллинга, Вальтера Скотта, Платена, Бальзака и Виктора Гюго, а также книжечку Лаватера «Физиогномика» и множество выпусков очень милых альманахов; за ними последовали книжки карманного формата и народные календари – все с эстампами знаменитого немецкого гравера Ходовецкого – и более поздние, иллюстрированные Людвигом Рихтером, а также швейцарские – с гравюрами по дереву Дистели^[33].

Из этого бесценного кладезя я брал по вечерам, если мы не музицировали или я не сидел с Фрицем и не набивал гильзы порохом, какую-нибудь книгу к себе в комнату и выпускал дым из трубки в пожелтевшие страницы, над которыми мои предки мечтали, вздыхали и размышляли. Один том «Титана» Жана Поля мой брат распотрошил и употребил в своих целях для фейерверка. Когда я прочитал две первые книги и стал искать третий том, он сознался в этом и еще заверил меня, что том так и так был уже поврежден.

Все вечера были для меня всегда интересны и насыщенны. Мы пели, Лотта играла на рояле, а Фриц на скрипке. Мама рассказывала разные истории из времен своего детства, Полли распевал в клетке и категорически отказывался спать. Отец отдыхал у окна или клеил книжку с картинками для малышей племянников.

И мне даже не помешал очередной приход однажды вечером Хелены Курц, заглянувшей к нам на полчасика, чтобы поболтать. Я каждый раз смотрел на нее с удивлением, какой она стала красивой и гармоничной. Она пришла, когда на рояле еще горели свечи, и она даже спела со мной романс на два голоса. Я пел при этом очень тихо, чтобы не заглушать ее красивый низкий голос. Я стоял позади нее и смотрел, как сквозь ее каштановые волосы полыхают золотом свечи, смотрел, как поднимаются слегка при пении ее плечи, и думал, как, наверное, было бы приятно провести рукой по ее волосам.

Самым неоправданным образом я испытывал желание быть в некотором роде связанным с ней, взывая к воспоминаниям юности, когда я еще в конфирмационном возрасте был влюблен в нее и ее приветливое равнодушие ко мне было для меня не большим разочарованием. Потому что я не думал, что то прежнее мое отношение к ней было односторонним и что она не испытывает ничего подобного.

Позже, когда она ушла, я взял шляпу и пошел к двери, провожая ее.

– Спокойной ночи, – сказала она, но я не протянул ей руки, а только проговорил:

– Я хочу проводить вас до дому.

Она засмеялась.

– О, в этом нет никакой необходимости, спасибо большое. Здесь это совсем не в моде.

– Вот как? – сказал я и пропустил ее вперед. И тут моя сестра взяла свою соломенную шляпу с голубыми лентами и воскликнула:

– Я тоже с вами пойду!

И мы втроем спустились по лестнице, я старательно открыл тяжелые ворота, и мы вышли в теплые сумерки и медленно побрели по городу, через мост и рыночную площадь и круто вверх к пригороду, где жили родители Хелены. Обе девушки болтали, как сороки, а я прислушивался и радовался, что присутствую при этом, прилипнув к ним как репейник. Иногда я шел медленнее, делал вид, что смотрю, как там с погодой, и даже оставался на шаг сзади, чтобы посмотреть на нее, как она гордо несет свою каштановую головку на тонкой шее, на ее затылок и как она ровно ступает сильными ногами.

Дойдя до дома, она протянула нам руку и вошла внутрь, я еще увидел ее шляпу в сумрачном подъезде, прежде чем дверь захлопнулась.

– Да, – сказала Лотта. – Она красивая девушка, а? И в ней есть что-то милое.

– Пожалуй… А как обстоят дела с твоей подружкой? Она скоро приедет?

– Вчера я написала ей.

– Вот как. Ну, мы пойдем домой тем же путем?

– Как хочешь, мы можем пойти мимо садов, идет?

Мы пошли узкой тропкой между заборами вокруг садов. Было очень темно, и нужно было следить за полуразвалившимися мостками и торчащими наружу прогнившими планками забора.

Мы уже близко подошли к нашему саду и видели, что в доме зажгли лампы в гостиной.

Тут вдруг кто-то тихим голосом произнес: «Тс-с! Тс-с!» – и моей сестре стало страшно. Но это был наш Фриц, который прятался за забором и дожидался нас.

– Следите за мной и не двигайтесь! – крикнул он, а потом зажег спичкой фитиль и перепрыгнул к нам.

– Опять фейерверк? – зашипела на него Лотта.

– Грохота практически не будет, – заверил ее Фриц. – Обращаю ваше внимание на то, что это мое изобретение.

Мы ждали, пока прогорит фитиль. Потом что-то начало потрескивать и как-то неохотно полетели маленькие искорки, словно порох был подмочен. Фриц так и светился от удовольствия.

– Сейчас начнется, сейчас, сначала белый огонь, потом маленький взрыв и красное пламя, а потом необычайно красивое синее!

Но получилось не так, как ему хотелось. После нескольких вздрагиваний и искрения в воздух вдруг вылетело все это великолепие с треском и выхлопом под мощным давлением, как белое паровое облако.

Лотта засмеялась, Фриц выглядел несчастным. И пока я его утешал, густое пороховое облако торжественно и медленно проплывало над темным садом.

– Синее все-таки было немножко видно, – начал Фриц, и я быстро с ним согласился. Потом он мне со слезами в голосе описал всю конструкцию роскошного фейерверка и как все должно было происходить.

– Мы еще раз попробуем, – сказал я.

– Завтра!

– Нет, Фриц. На следующей неделе.

Я с таким же успехом мог сказать «завтра» – но моя голова была забита мыслями о Хелене Курц и пребывала в безумном плену, что завтра, может быть, случится нечто счастливое – возможно, она снова придет вечером и будет относиться ко мне терпимо. Короче, я был занят делами, которые казались мне более важными и волнующими, чем все искусство фейерверка.

Мы прошли садом в дом и застали родителей в гостиной за настольной игрой. Все было просто, само собой разумеющимся, и по-другому быть не могло. И все-таки было как-то иначе и кажется мне сегодня таким бесконечно далеким. Потому что сегодня я лишился той родины. Старый дом, сад и веранда, такие родные комнаты, мебель и картины, попугай в большой клетке, старый и милый город и вся долина стали мне чужими и больше не принадлежат мне. Мать и отец умерли, и родина детства стала воспоминанием и тоской по ней, ни одна дорога не приведет меня туда.

Поздно вечером, около одиннадцати, когда я сидел за толстым томом Жана Поля, моя маленькая керосиновая лампа начала меркнуть. Она судорожно задергалась и издала тихие пугающие звуки, пламя стало красным и принялось коптить, я внимательно посмотрел, покрутил фитиль и увидел, что керосин кончился. Мне было жаль, что не удастся насладиться прекрасным романом, который я читал, но было невозможно ходить сейчас и топать по дому, погрузившемуся в темноту, в поисках керосина.

Тогда я задул чадящую лампу и, недовольный, пошел спать. За окном поднялся теплый ветер, он мягко веял в верхушках елей и в кустах сирени. Внизу в траве пели цикады. Я не мог заснуть и стал опять думать о Хелене. Мне казалось совершенно безнадежным добиться от этой великолепной и красивой девушки когда-нибудь больше, чем возможность с томлением и страстью смотреть на нее, что доставляло боль и одновременно блаженство. Меня бросало в жар и делало меня несчастным, когда я представлял себе ее лицо, и звук низкого голоса, и ее походку, уверенный и энергичный ритм ее шагов, когда она вечером шла по улице и рыночной площади.

В итоге я опять вскочил, разволновался, меня охватило беспокойство, и мне было уже не заснуть. Я подошел к окну и выглянул. Среди прядей туманных облаков плавала бледная убывающая луна; цикады все еще пели во дворе. Лучше всего было часок побегать по улицам. Но дверь в нашем доме запиралась в десять часов, и если вдруг случалось такое, что ее открывали после этого времени, то это означало, что в нашем доме произошло какое-то необычное, нарушившее покой чрезвычайное событие. Кроме того, я даже не знал, где находится ключ от входной двери.

Мне вспомнились прошлые годы, когда я, подросток, воспринимал семейную жизнь в доме родителей временами как рабство и по ночам ускользал из дома, терзаясь нечистой совестью и испытывая азартное упрямство, чтобы выпить в ночном кабаке бутылку пива. Для этого мне нужно было только открыть закрытую на щеколду заднюю дверь, выходившую в сад, перелезть через забор и выбраться на улицу по узкой тропке между соседскими садами.

Я натянул штаны, при таком теплом воздухе большего не требовалось, и, держа в руках башмаки, выбрался из дома босиком, перелез через забор и отправился не торопясь бродить по спящему городу, вверх по реке, сдержанно шумевшей и игравшей дрожащими на воде лунными бликами.

Быть ночью на воле в пути, под куполом безмолвного неба, у тихо струящейся воды – в этом есть что-то таинственное, что будоражит до глубины души. Мы становимся ближе к истокам, ощущаем родство с животными и растениями, предчувствуем туманные воспоминания о доисторической жизни, когда еще не было ни домов, ни городов и не имеющий родины человек бродил по лесам, горам и рекам, и волк и ястреб были его сородичами, и он мог любить их как своих друзей или ненавидеть как смертельных врагов. Ночь отдаляет также привычное ощущение общности человеческой жизни; если нигде не горит свет и не слышно вокруг ни единого голоса, человеческое существо ощущает только стоящее на страже одиночество и видит себя раздельно от всех и предоставленным самому себе. То самое страшное человеческое чувство неизбежно быть одиноким, жить в одиночестве и одному испытывать и переносить боль, страх и смерть сопутствует при этом невидимо каждой мысли, становится тенью здорового и молодого, его предвозвестником, и кошмаром слабого.

Нечто подобное ощущал и я, по крайней мере мое неудовольствие затихло и уступило место тихому созерцанию. Мне было больно думать о том, что прекрасная и желанная Хелена, вероятно, никогда не будет думать обо мне, испытывая чувства, похожие на мои, когда я думаю о ней, и я знал, что не погибну от горя безответной любви, и у меня было какое-то смутное предчувствие того, что грядущая жизнь таит в себе еще более мрачные пропасти и чреватую невзгодами судьбу, чем страдания молодого человека в период летних каникул.

Тем не менее молодая кровь играла и рисовала против моей воли из порывов ночного ветра каштановые волосы девушки и гладящие их руки, так что поздняя прогулка ни утомила меня, ни сделала сонным. Я спустился лугами к реке, сложил свою немногочисленную одежду и нырнул в прохладную воду, быстрое течение которой тотчас же принудило меня к борьбе и активному сопротивлению. Я четверть часа плыл вверх по течению, свежая речная вода смыла с меня духоту и тоску, и когда я, остыв и слегка приустав, нашел одежду и натянул на мокрое тело штаны, возвращение домой и в постель далось мне легко и принесло утешение.

После напряжения первых дней я постепенно вошел в тихую обыденность семейной жизни в доме. Как же меня носило по миру, из города в город, среди множества людей, между работой и грезами, между учебой и ночными попойками, жизнью на хлебе и молоке и снова только книги и сигары, и так один месяц за другим! А здесь все было как десять и как двадцать лет назад, здесь дни и недели текли в беспечном, спокойном, ровном ритме. И я, ставший чужим и привыкший к беспокойной и полной многочисленных переживаний жизни, опять вошел в этот ритм, словно никуда и не уезжал, почувствовал интерес к людям и их делам, о чем годами не вспоминал и не ощущал, что мне не хватает всего того, что стало казаться мне чужим.

Часы и дни проходили легко и бесследно, как летние облака; каждая красочная картина и каждое невысказанное чувство, вспыхнув с блеском и отшумев, вскоре оставляли только мечтательный отзвук. Я поливал сад, пел с Лоттой, поджигал запалы с Фрицем, беседовал с мамой о чужих городах, а с отцом – о новейших мировых событиях, читал Гете, читал про релаксацию у Якобсена, и одно переходило в другое и соотносилось без труда, не становясь главным.

А главным в жизни мне казалась тогда Хелена Курц и мое восхищение ею. Но и это было как все остальное, волновало меня в какие-то часы и опять пропадало на часы, а постоянным оставалось мое дышащее радостью восприятие жизни, ощущения пловца, который плывет по гладкой воде без спешки и цели, не испытывая трудностей и забот. В лесу кричали сойки и поспевала черника, в саду цвели розы и огненные настурции, я принимал в этом участие, находил мир великолепным и удивлялся, как это все будет, когда и я однажды стану настоящим мужчиной, старым и мудрым.

Однажды во второй половине дня по городу плыл большой плот, я прыгнул на него, улегся на кучу досок и плыл с ними несколько часов вниз по течению реки, мимо крестьянских дворов и деревень и под мостами, а надо мной дрожал воздух и кипели душные облака вперемежку с тихим громом, а подо мной ударяла в дно и смеялась, пенясь, свежая прохладная речная вода. И тут я вообразил, что Курц тоже здесь, и я ее похитил, мы сидим рука в руке и открываем друг другу красоты мира – отсюда и до самой Голландии.

Когда я покидал далеко в долине плот, я ненадолго спрыгнул в воду, она доходила мне до груди, но по дороге домой вся влага испарилась и одежда высохла. И когда я, пропыленный и уставший от долгого марша, достиг города, у первых же домов мне встретилась Хелена Курц в красной блузке. Я снял шляпу, а она кивнула, и я вспомнил про свою выдумку, как она со мной, рука в руке, плыла по реке и говорила мне «ты», и этим вечером мне опять казалось все безнадежным, и я сам казался себе глупым фантазером и мечтателем. Тем не менее я выкурил перед сном свою спасительную трубку, на головке которой паслись две серны, и до одиннадцати часов читал «Вильгельма Мейстера».

А на следующий вечер, около половины девятого, мы пошли с моим братом Фрицем на гору Хохштайн. У нас был при себе тяжелый ящик, который мы несли по очереди; там лежало двенадцать хлопушек, шесть ракет и три больших взрывных пакета, не считая всякой мелочи.

Было очень тепло, и в сумеречном воздухе тихо плавали нежные, как пелена, облачка, проносившиеся над церковной башней и вершиной горы, закрывая собой первые бледные звезды. С Хохштайна, с того места, где мы первый раз остановились передохнуть, я увидел внизу нашу вытянутую долину в бледных вечерних красках. Пока я разглядывал город и ближайшую деревню, мосты, мельничные плотины и узкую, поросшую по берегам кустами речку, на меня опять нахлынули вместе с вечерним настроением мысли о красивой девушке, и мне больше всего захотелось помечтать в одиночестве, дожидаясь восхода луны. Но это было невозможно, потому что мой брат уже распаковал ящик и застал меня врасплох, подкравшись ко мне сзади с двумя петардами, которые он связал веревочкой и закрепил на палке, они громко хлопнули прямо возле моих ушей.

Я немного рассердился, но Фриц так озорно смеялся и был так доволен, что заразил и меня, и я к нему присоединился. Мы быстро подожгли один за другим все три мощных взрывных пакета и слушали потом долгое раскатистое эхо, разносившееся вверх и вниз по долине. Затем пришел черед петард, хлопушек и большого огненного колеса, а под конец мы медленно выпустили одну за другой наши красочные ракеты, они эффектно взмыли в черное ночное небо.

– Такую настоящую хорошую ракету можно сравнить с праздничной литургией, – сказал мой брат, у которого был период говорить образно, – или когда поют красивую песню, что скажешь? Так торжественно!

Нашу последнюю петарду мы забросили по пути домой через забор к злому дворовому псу, который завыл от ужаса и еще четверть часа злобно лаял нам вслед. А мы в хорошем настроении и с черными пальцами пришли домой, как два маленьких мальчишки, устроивших веселую проделку. Родителям мы, хвастаясь, рассказали о дивной вечерней прогулке, о том, как выглядит сверху долина и небо в звездах.

Однажды утром, когда я чистил свою трубку у окна в прихожей, прибежала Лотта и крикнула:

– Так, в одиннадцать приедет моя подруга.

– Что ли Анна Амберг?

– Она. Давай встретим ее вместе, а?

– Я не возражаю.

Прибытие ожидаемой гостьи, о которой я вовсе не думал, радовало меня лишь в меру. Но раз изменить ничего было нельзя, я отправился около одиннадцати часов с моей сестрой на станцию. Мы пришли слишком рано и ходили взад и вперед перед станцией в ожидании поезда.

– А может, она приедет вторым классом, – сказала Лотта.

Я посмотрел на нее недоверчивым взглядом.

– Вполне такое может быть. Она родом из зажиточной семьи, и даже если она и выдает себя за простую…

Мне стало страшно. Я представил себе юную даму с избалованными манерами и солидным багажом, как она выходит из вагона второго класса, а потом находит наш уютный отчий дом бедным, а меня недостаточно изысканным.

– Знаешь, если она едет вторым классом, то не лучше ли ей сразу отправиться дальше?

Лотта была у нас несдержанной и хотела сразу приструнить меня, но тут подошел поезд и остановился, и она быстро побежала на платформу. Я пошел за ней без всякой спешки и увидел, как ее подруга выходит из вагона третьего класса, вооруженная зонтом из серого шелка, с пледом и скромным ручным чемоданчиком.

– Это мой брат, Анна.

Я поприветствовал ее и, поскольку не ведал, как она, несмотря на третий класс, отреагирует на это, взял ее чемоданчик, совсем легонький, но понес не сам, а сделал знак носильщику, которому и передал его. А сам шел рядом с обеими девушками по городу и все удивлялся, сколько же у них всего, что они могут рассказать друг другу. Но фрейлейн Анна мне очень понравилась. Правда, меня немного разочаровало, что она не отличалась особой красотой, но зато у нее было что-то приятное в лице и голосе, что доставляло удовольствие и вызывало доверие.

Я и сейчас еще вижу, как моя мать встречает их возле стеклянной двери. У нее была хорошая интуиция на людские лица, и если она после первого испытующего взгляда приветствовала гостя с улыбкой, тот мог рассчитывать на хороший прием во все время своего пребывания. Я вижу, как она взглянула Амберг в глаза и как она ей кивнула и подала обе руки и без особых слов одарила ее своим доверием и сделала в доме своей. Мое недоверчивое беспокойство по поводу отчужденности ее натуры тут же исчезло, поскольку гостья сердечно приняла протянутую руку, а с нею и дружелюбность, и при этом без всяких велеречивых слов стала с первой минуты желанной гостьей в нашем доме.

С мудростью юнца и тем же знанием жизни я еще в первый день установил, что у этой приятной девушки веселый нрав, она беззаботна и естественна и к тому же, несмотря на малый жизненный опыт, хороший товарищ. А то, что ее жизнерадостность была самого высокого полета, та, что познается в беде и страданиях или никогда, то я предполагал такое, но не понимал до конца. Как и того, что наша гостья обладала бесценным даром умиротворяющего всепрощения, что оставалось для меня как наблюдателя пока закрытым.

Девушки, с которыми можно было бы по-свойски общаться и разговаривать про жизнь и литературу, были редкостью в моем тогдашнем окружении. Подружки моей сестры были для меня до сих пор или предметом влюбленности, или мне абсолютно безразличны. Так что мне было в новинку и к тому приятно иметь дело с юной дамой, не прибегая к ложному стеснению и разговаривая с ней на равных о том о сем. Помимо нашего равенства я чувствовал еще в ее голосе, ее речи и манере мышления что-то исконно женское, что меня грело и трогало.

С легким смущением я тем не менее заметил, как тихо и умело, не привлекая к себе внимания, Анна жила нашей жизнью, приспособившись к нашим обычаям и традициям. Ведь все мои друзья, которые приезжали к нам в гости во время моих каникул, всегда создавали нам некоторые сложности, привнося в наш дом нечто чужое; да я и сам был в первые дни после возвращения громче других и требовательнее, чем нужно.

Временами я поражался, как мало требовала Анна к себе внимания с моей стороны; во время разговора я даже допускал иногда грубость, видя, что это не задевает ее. Я невольно думал при этом о Хелене Курц! С ней даже в самом жарком споре мне приходилось выбирать самые осторожные и уважительные слова.

Между прочим Хелена несколько раз приходила к нам в эти дни и, казалось, полюбила подружку моей сестры. Однажды мы все вместе были приглашены дядей Маттеусом в его сад. Нас угощали кофе с пирожными, а потом вином из крыжовника, в перерывах мы играли в безобидные детские игры или чинно гуляли по садовым дорожкам, их образцовая чистота сама по себе взывала к примерному поведению.

Мне было как-то странно видеть Хелену и Анну вместе и одновременно разговаривать с ними обеими. С Хеленой Курц, которая опять выглядела сногсшибательно, я мог беседовать только о поверхностных вещах, но проделывал это в утонченных выражениях, тогда как с Анной разговаривал о самом интересном для меня без всякого напряжения и волнения. И хотя я был благодарен ей, и отдыхал душой в беседе с ней, и чувствовал себя уверенно, тем не менее постоянно косил глаза, посматривал на красотку, сидевшую в стороне, видеть которую было для меня счастьем, и я никак не мог насытиться ее видом.

Мой брат Фриц жутко скучал в этой компании. Наевшись пирожных, он предложил поиграть в более жесткие игры, одни ему просто не разрешили, а в другие играли недолго. Тогда он отвел меня в сторону и стал горько жаловаться на потерянное здесь время. А когда в ответ я пожал плечами, он напугал меня, признавшись, что в кармане у него лежит петарда, которую он собирался пустить во время обычного долгого прощания девушек. Только благодаря своим настойчивым просьбам мне удалось отговорить его от этой затеи. Тогда он отправился в самую отдаленную часть большого сада и лег под кусты крыжовника. А я совершил предательство по отношению к нему, посмеявшись со всеми другими над его ребячеством, хотя мне было его жалко, кроме того, я хорошо понимал его.

Справиться с обеими кузинами не составляло труда. Они не были избалованы и с жадностью и благодарностью ловили бонмо, давно уже утратившие блеск новизны. Дядя сразу же удалился после кофепития. Тетя Берта держалась поближе к Лотте и была довольна мною, поскольку я побеседовал с ней о заготовке консервированных ягод. Так что я был все время с барышнями и предавался в промежутках в их разговоре своим мыслям о том, почему с девушкой, в которую ты влюблен, намного труднее разговаривать, чем с другими. Я бы с удовольствием выразил Хелене свое преклонение, но мне не приходило ничего путного в голову. В итоге я срезал две розы и преподнес одну Хелене, другую Анне Амберг.

Это был последний беззаботный день моих каникул. Назавтра я услышал в городе от одного равнодушного знакомого, что Курц в последнее время часто бывает в таком-то и таком-то доме и, похоже, скоро состоится помолвка. Он рассказал об этом как бы мимоходом, среди прочих новостей, и я поостерегся, чтобы он ничего не заметил. И даже если это был только слух, я так и так не отважился бы ожидать от Хелены по отношению ко мне чего-то большего, я был убежден, она для меня потеряна. Расстроенный, я вернулся домой и уединился в своей комнате.

Каковы бы ни были обстоятельства, печаль не могла надолго задержаться в мои легкомысленные годы. Тем не менее я несколько дней был недоступен ни для каких развлечений, бродил в одиночестве по лесным тропинкам, долго лежал бездумно и в печали в доме и играл вечерами у закрытого окна на скрипке.

– Что-нибудь случилось, мой мальчик? – спросил отец и положил руку мне на плечо.

– Я плохо спал, – ответил я, и в этом не было никакой лжи. Большего я сказать не мог. А он сказал нечто такое, что потом часто приходило мне в голову.

– Бессонная ночь, – сказал он, – это всегда изнурительное дело. Но это все-таки можно вынести, если мысли в порядке. Если просто лежишь и не спишь, то только слегка раздражаешься и думаешь о плохих вещах. Но можно употребить волю и заставить себя думать о хорошем.

– Ты думаешь, можно? – спросил я. Потому что уже начал сомневаться в последние годы о наличии воли.

– Да, можно, – задумчиво сказал мой отец.

Тот час, когда я после долгих горьких дней молчания забыл себя и свои страдания, стал опять принимать участие в жизни и радоваться, я помню очень хорошо. Мы все сидели в гостиной, пили после обеда кофе, не было только Фрица. Все были бодры и веселы, только я сидел молча и не принимал участия в беседе, хотя втайне уже испытывал потребность в общении. Как это свойственно молодым людям, я окружил свою душевную боль защитной стеной молчания и стойким упрямством, все согласно добрым правилам нашего дома оставили меня в покое и уважали мое явно плохое настроение, а я никак не мог принять решение посвятить свою мать в мои тайны и продолжать играть роль дальше, что было бы честно и правильно, скучающего и стыдящегося своего столь краткого по продолжительности самоистязания.