Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

2. Владимиру снится…

…Самолет рассекает восточноевропейские облака, пухлые, как пироги со слоеной начинкой из угольного дыма, бензиновых выхлопов и ацетатных паров. Мать кричит мистеру Рыбакову, перекрывая шум пропеллеров:

– Я помню полуфиналы, как будто это было вчера! Маленький недотепа берет ладью, теряет ферзя, чешет в затылке, шах и мат… Единственный русский мальчик, не попавший на чемпионат страны.

– Шахматы, – фыркает Вентиляторный, постукивая по альтиметру. – Занятие для идиотов и бездельников. Не поминайте при мне шахматы, мамаша.

– Я к примеру говорю! – орет мать. – Провожу параллели между двумя областями – шахматами и жизнью. Не забывайте, именно я научила его ходить! Где вы были, когда он ковылял, как еврей? Ах, самое трудное всегда достается матерям. Кто делает им салат оливье? Кто устраивает на работу? Кто помогает писать сочинения? «Тема вторая. Расскажите о самой серьезной проблеме в вашей жизни и как вы ее разрешили». Самая серьезная проблема? Еврейская походка и нелюбовь к матери…

– Вы бы лучше помолчали, – советует Рыбаков. – Мамаши всегда суетятся, всегда норовят дать мальчику титьку… На, соси! Соси, малыш! А потом удивляются, почему их сыновья вырастают кретинами. Впрочем, он теперь мой Владимир.

Мать вздыхает и крестится, как это у нее теперь принято. Обернувшись, она с довольным видом улыбается встревоженному Владимиру, задвинутому в грузовой отсек; лямки парашюта жгут нежное белое мясо на плечах.

– Уэлл! – кричит Рыбаков Владимиру. – Готов к прыжку, солдатик?

Под самолетом деревенское безлюдье сменяется голубоватой решеткой городских огней. Город, медленно нарождающийся из облаков, рассечен черной петлей реки, освещаемой лишь огнями барж, плывущих вниз по течению. На левом берегу горит неоном название ПРАВА, выписанное кириллицей.

– Мой сын ждет тебя… там! – Вентиляторный тычет пальцем куда-то между буквами П и Р. – Ты его с ходу узнаешь. Такой солидный мужчина, а за ним вереница «мерседесов». Красивый, как его отец.

Владимир не успевает возразить, двери грузового отсека раскрываются, и парашют наполняется холодным ночным воздухом… Смутное ощущение стремительного падения во сне.

Я падаю на землю!

Чувство, не лишенное приятности.

3. Народный «вольво»

Проснулся он в полдень в Верхнем Манхэттене, в однокомнатной квартире Фрэнка, друга Франчески. Фрэнк, откровенный славянофил, разукрасил комнату полудюжиной домодельных икон с золотистой каймой, а также огромным, во всю стену, болгарским туристическим постером: деревенская церковь с куполом-луковицей, а на ее фоне необычайно косматое животное (бе-е?). Владимир так никогда доподлинно и не узнал, как протекало долгое путешествие в Верхний Манхэттен и как его провели мимо привратника, уложили спать и куда делся хозяин квартиры, – подробности, не удерживающиеся в хмельном сознании. Неслабое первое впечатление, должно быть, он произвел – пятиминутная беседа, а затем неглубокая кома.

Но ведь!.. Но ведь… что? На кофейном столике шведского производства… что он нашел? Пачку сигарет «Нат Шерман», которую он тут же прикарманил, замечательно… А рядом с сигаретами… Рядом с сигаретами лежала записка. Еще лучше. А в записке… теперь внимание… округлым почерком представительницы среднего класса выведена фамилия Франчески (Руокко)… ее адрес на Пятой авеню и номер телефона… И в заключение сердечное приглашение заскочить к ней в восемь, чтобы затем отправиться к одиннадцати на вечеринку в Трайбеку[10]10
  Район в Нижнем Манхэттене, популярный у преуспевающих людей искусства.


[Закрыть].

Ура.

Трясущимися пальцами Владимир вытащил из пачки сигарету – длинный коричневый цилиндр с привкусом меда и золы – и закурил. Он курил в лифте, хотя новые дома такого сорта битком набиты детекторами дыма. Курил, минуя привратника, выйдя на улицу и всю дорогу до Центрального парка. Только тогда Владимир вспомнил о первоначальном плане, пьяной идее, сформулированной прежде, чем он храбро уселся напротив Франчески.

Он двигался по парку, то подпрыгивая, то подскакивая, а иногда и слегка пританцовывая. Какие у него красивые ноги! Какие замечательные русско-еврейские, славяно-иудейские ноги… В самый раз для спринта вдоль велосипедной дорожки. Или для шикарного подъезда в доме Франчески на Пятой авеню. Или для того, чтобы взгромоздить их на кофейный столик на чердачной вечеринке в Трайбеке. Ах, как же глубоко, последовательно, блаженно и абсолютно ошибалась мать – насчет страны в целом и блестящих перспектив для юного иммигранта В. Гиршкина в частности. Она ошиблась! Ошиблась! – ликовал Владимир, пробегая через Овечий луг, усеянный загорающими безработными в ленивый понедельничный полдень; городские небоскребы взирали на них сверху вниз с корпоративным безразличием. Его мать тоже сейчас сидит за дымчатыми стеклами одного из этих чудищ, построенных накануне последнего экономического спада: угловой офис, декорированный американским флагом и фотографией особняка Гиршкиных в стиле эпохи Тюдоров, – особняка, но не троих его обитателей.

И какой чудесный выдался день для пробежки! Прохладно, будто ранней весной, серо и облачно – в такой день тянет прогуливать школу или, как в случае Владимира, работу. Такой день напоминает ему о ней, Франческе, – черное с белым, загадочная двойственность и одновременно вразумительность, свойственные пасмурным английским денькам, плюс тяжесть сырого воздуха, и Владимир тут же припомнил, как его голова уткнулась ей в шею, когда они ехали в такси. Да, он опять встретил доброго человека; до сих пор Владимир связывался исключительно с добрыми женщинами. Наверное, чтобы его любить, требовался определенный запас доброты. В таком случае ему крупно повезло!

Бег оборвался на скользком склоне, когда дали о себе знать легкие Владимира – фирменное ленинградское изделие, и спринтер был вынужден искать набухшую от дождя скамейку.

На работу он явился около двух. В Обществе им. Эммы Лазарус шла китайская неделя; китайцы выстроились в очередь у китайского стола, заполонив всю приемную, где кипел чай и стояло чучело панды. Немногочисленные русские, прятавшиеся от дождя, пересмеивались, глядя на поток азиатов и пытаясь имитировать их негромкую стрекочущую речь: «чинь-чань-чонь-чунь». Назревала драка.

И хотя Владимира учили проповедовать мультикультурность, на ухмыляющиеся лица соотечественников он взирал с абсолютным равнодушием, прокладывая путь через горы, сложенные из их документов. Как можно думать об иммигрантах в такой день?

– Баобаб, я познакомился с одним человеком. С девушкой.

– Секс? Или что? – разволновались на другом конце провода.

– Никакого секса. Но, по-моему, мы спали в одной постели.

– Гиршкин, ты – раб предосторожности, – хохотнул Баобаб. – Ладно, расскажи нам все. Какая она? Худая? Рубенсовская?

– Обычная.

– И как отреагирует Хала, когда узнает?

Владимир вообразил неприятное развитие событий. Сдобная Халочка. Плюшевый медвежонок для битья. Снова брошенный. Уф-ф.

– А как прошло с Ласло? – сменил тему Владимир. – Врезал ему, чтоб знал наших?

– Не врезал. Напротив, записался на его новый семинар «Станиславский и мы».

– Ох, Баобаб.

– Таким образом я смогу приглядывать за Робертой. И знакомиться с другими актрисами. Ласло говорит, что, может быть, возьмет нас в новую постановку «В ожидании Годо» в Праве будущей весной.

– В Праве?

Обрывки странного сна прошелестели в памяти Владимира, в калейдоскопической последовательности он увидел мать, Вентиляторного, полый парашют, падающий с неба.

– Что за чепуха, – пробормотал Владимир. Хватит думать о Рыбакове, стану думать только о моей Франческе! А Баобабу он сказал: – Ты имеешь в виду Париж девяностых?

– Именно. Сохо Восточной Европы. Послушай, когда ты познакомишь меня со своей новой подружкой?

– Сегодня вечеринка в Трайбеке. Начало в… Эй! Да, вы, сэр. В кафтане… Поставьте стул на место!

У факса разгоралась мелкая, но энергичная расовая междуусобица. Гаитянская коллега Владимира была уже в гуще событий, увлеченно выстраивая в цепь охранников, словно находилась в давно утраченном отцовском имении в Порт-О-Пренсе. Владимира отправили за мегафоном, на всякий случай хранившимся в агентстве.

– Я из Ленинграда, – сообщил Владимир и склонил голову в знак благодарности, когда Джозеф, отец Франчески, сунул ему в руку бокал с арманьяком.

– Санкт-Петербурга, – поправила Винси, мать Франчески, с излишней наставительностью и сама же громко рассмеялась своему поучительному тону.

– Да, – подтвердил Владимир, хотя ему никогда не приходило в голову называть так родной город, где щедро размноженный ленинский лик выглядывал из каждого киоска и сортира.

Владимир поведал хозяевам семейную легенду: он появился на свет с таким крупным лбом, что директор роддома лично поздравил его мать с рождением нового Владимира Ильича. Родители Франчески отозвались игристой смесью подлинного веселья и вежливости. Еще парочка арманьяков, подумал Владимир, и останется одно веселье в чистом виде.

– Чудесно, – сказал Джозеф, рассеянно взъерошив свои волосы цвета индустриального пейзажа. – И у вас до сих пор огромный лоб!

Владимир не успел покраснеть, за него это сделала Франческа, входя в гостиную, где за книжными полками не видно было стен. Одета она была в черное бархатное платье, облегавшее ее, как вторая кожа.

– Фрэнни, надо же, – завопила Винси, надевая очки в розоватой оправе. – Дай-ка на тебя посмотреть! Я забыла, милая, куда вы сегодня собрались?

– Всего лишь на скромную вечеринку, – оскалилась Франческа. Владимир догадался, что она не любит, когда ее называют Фрэнни, и ему это понравилось: еще один пункт в ее набухающем, как весенняя почка, личном деле в придачу к раствору Для контактных линз, который он обнаружил в ванной (а почему она не всегда носит очки?).

– Так чем же вы занимаетесь, мистер Гиршкин? – спросил Джозеф с преувеличенной важностью, словно давая понять, что сам он настроен скорее шутливо, хотя Владимиру не возбраняется, если он пожелает, ответить со всей серьезностью.

– Оставь его в покое, Dad, – вмешалась Франческа, и Владимир улыбнулся этому ладному американскому словечку дэд. В русском папа ему всегда чудилась какая-то несуразность и уничижение. – Изображая жизнерадостного гегемона, ты иногда бываешь чересчур убедительным, – продолжала Франческа. – Интересно, как бы ты себя чувствовал, если бы мы проиграли холодную войну, а не родина Владимира?

Да, Владимиру нравились эти Руокко, вне всяких сомнений. Оба профессорствовали в Городском колледже; Владимир достаточно хорошо узнал эту породу, отбывая срок в научно-математической школе, где профессорские отпрыски кучковались вместе, образуя интеллектуальную элиту. Все вдохновляющие признаки были налицо: номер «Новых левых» на журнальном столике, нескончаемые запасы выпивки на кухне, нескрываемое удивление от знакомства с умным молодым человеком, что особенно приятно, когда изо дня в день читаешь лекции сотням спящих тел, а в перерывах отражаешь наскоки чрезмерно активных типов вроде Баобаба.

– Я помогаю иммигрантам освоиться, – сказал Владимир.

– Правильно, ведь он говорит по-русски, – обрадовалась Винси своей догадливости и улыбнулась потрескавшимися губами.

– Нам пора идти, – заметила Франческа.

– Лишний глоток арманьяка никому не повредит. – Джозеф покачал головой, не одобряя чопорности своей дочери.

– Ты их упоишь еще до вечеринки! – засмеялась Винси и протянула свой бокал за добавкой.

– А где работают ваши родители? – Джозеф налил Владимиру до краев.

Владимир приподнял брови и сложил руки на груди – таким жестом он всегда реагировал на упоминание о своей семье. Джозеф забеспокоился, не коснулся ли он болезненной темы; Франческа, судя по ее виду, готова была придушить отца или, по меньшей мере, вновь употребить слово «гегемон». Но Владимир, выдержав паузу, сообщил им об элитарных профессиях родителей, тогда все заулыбались и выпили за иностранцев.

Припоминая то лето – что он не раз и скрупулезно проделывал в последующие смутные годы, – Владимир думал, что первый вечер, целиком проведенный с Франческой, стал квинтэссенцией той поры, хотя ничего особо примечательного на самом деле и не произошло. Просто этот вечер стал первым. Задал тон. Сначала очаровательные интересные родители. Потом очаровательная интересная дочка. Потом очаровательные интересные друзья. А потом опять, как и положено, очаровательная интересная дочка, и в постели не утратившая вышеназванных качеств.

Очаровательная? Не глянцевая красотка: нос крючковат, бледность, которую можно было принять за болезненность в эпоху, когда на каждой особи играли хоть какие-то краски, а кроме того, легкая неуклюжесть походки, та неровность, когда ноги ступают по земле так, словно одна короче другой, но их обладательница постоянно забывает, какая именно. Но в остальном – высокий рост, длинные волосы, капюшоном падавшие на плечи, маленькие глаза идеально овальной формы, как на миниатюрах Фаберже, и того же отрезвляюще серого цвета петербургского неба, висевшего над мастерской ювелира. К вящему удовольствию Владимира, на вечеринку в Трайбеку Франческа оделась в минималистское бархатное платье, открывавшее ее маленькие круглые плечи, чуть ли не блестевшие под резким светом фонарей на Пятой авеню (не говоря уж о гладкой белизне прямой спины, перекрещенной бархатными бретельками).

И наконец вот они, очаровательные интересные друзья. В тот вечер они собрались под звуки черного джаза, легкого и шумного, на последнем этаже высоченного здания в Трайбеке. До того как его привели в порядок, помещение, наверное, напоминало вагон для перевозки скота, теперь же было почти пустынным – пара диванов, стереоустановка, открытые бутылки со спиртным, через которые следовало перешагивать, поднимать с пола и использовать по назначению.

Это была продвинутая компания, одетая в новом стиле «шикарный лох» – словосочетание, быстро отвоевавшее себе место в центровом лексиконе. Некий представитель нового течения в узкой рубашке с широким воротником – клетка в горошек – кричал поверх голов:

– Слыхали? Сафи получила грант Европейского сообщества на изучение дикого лука в Праве!

– Опять эта долбаная Права, – буркнул другой, упакованный в коричневые мешковатые штаны и «грошовые» полуботинки с прорезями для монеток, в которые, конечно же, были вставлены настоящие пенсы. – Незамутненное сознание умственно отсталых советских мутантов, и больше вы там ничего не найдете, вот мое мнение. Лучше бы Берлинская стена никогда не падала.

Владимир загрустил. Он не только за всю жизнь не получил ни одного гранта Европейского сообщества, но и все те жалкие тряпки, от которых он старательно избавлялся в эмиграции, теперь оказались золотым запасом последней моды! «Грошовые» ботинки! Что за дурной тон. И каким старым он чувствовал себя среди этих гламурных хлыщей, ведь, кроме тощей бороденки и благоприобретенного титула Иммигранта, ему нечем было сгладить впечатление от собственного замшело-буржуазного гардероба.

Бочком он выбрался в другую комнату, где его познакомили с приятелем Франчески, славянофилом Фрэнком. Фрэнк был мал ростом, как и Владимир, но еще худее. Однако над костлявым телом возвышалась пухлая, как индийский хлеб пури, голова: мощный красный нос, мясистый подбородок и необыкновенно толстые складчатые щеки.

– Я призываю всю компанию читать этим летом «Записки охотника», – поведал он Владимиру, выжимая с переменным успехом шерри из бутылки в одноразовые стаканчики. – Ни один мужчина и ни одна женщина не могут называть себя культурны, – вставил он по-русски, – если они не читали «Записок охотника». Разве я не прав! Разве это не так!

– Я неоднократно читал «Записки охотника», – сказал Владимир, надеясь, что походы в детстве на Кировский балет и в Эрмитаж сделали его достаточно культурны для его нового друга. По правде говоря, «Записки охотника» Владимир пролистывал один раз в жизни лет десять назад и помнил из них только одно: действие во всех рассказах преимущественно происходит на природе.

– Молёдетс! – похвалил Фрэнк опять по-русски, употребив слово, которым мужчины в возрасте ободряют молодых. А сколько лет самому Фрэнку?

Его коротко стриженные волосы пребывали во второй стадии мужского облысения, стадии, когда два безволосых полумесяца неровными краями вгрызаются в виски, – в отличие от тонких лунных серпиков, проредивших растительность на голове Владимира. Выходит, Фрэнку двадцать восемь или двадцать девять. И он наверняка аспирант.

Неужели они все здесь аспиранты и только Франческа до сих пор нормально учится? Похоже, так оно и есть, судя по возрасту. А также по тому, как они забавлялись: стайка гостей сгрудилась у телевизора; показывали индийский фильм, в котором романтические герои изображали любовные чувства, но упорно избегали поцелуев. И когда они едва дотрагивались друг до друга, кокетничая под звуки ситаров и бренчанье браслетов, толпа орала: «Ну давай же, давай!» или «Употреби рот!» Так развлекались в одном углу чердака…

В другом же царил Тайсон, Адонис из Монтаны, парень под два метра ростом с равнобедренным треугольником светлой копны, повернутым вершиной влево. Он беседовал с миниатюрной девушкой, одетой в прозрачный саронг и вышитые шлепанцы. Беседовал по-малайски, разумеется.

Знаменитый Тайсон торопливо отвел Владимира в сторону.

– Очень рад наконец с вами познакомиться. – Когда он нагнулся, его голова оказалась на одном уровне с головой Владимира; у Тайсона это вышло совершенно естественно, будто опустили стрелу автокрана. Вероятно, он натренировался на многочисленных низкорослых друзьях; например, на той эфемерной девушке из Куала-Лумпур. – И Фрэнк тоже рад… Мы всегда стараемся подыскать для него приличного русскоговорящего.

– Мне нравится здесь, – сообщил Владимир в порыве великодушия.

– Здесь? В Америке?

– Нет-нет. На вечеринке.

– А, вы об этом. Могу я быть с вами откровенным, Владимир? – Владимир приподнялся на цыпочках: рот Тайсона, большой, губастый, вот-вот изречет некое откровение. Но какого рода? – Фрэнк в ужасном состоянии. На грани нервного срыва.

Обернувшись, они посмотрели на слависта, который, впрочем, выглядел вполне довольным в плотном окружении хорошеньких очкастых женщин; они то и дело смеялись, прихлебывая шерри.

– Бедняга! – произнес Владимир, и он не покривил душой. Почему-то озабоченность Тургеневым представлялась не слишком добрым предзнаменованием.

– Он пережил катастрофу в отношениях с одной молодой русской юристкой из семьи настоящих хищников. Хуже не бывает. Сначала она прекратила с ним встречаться. А потом, когда он подстерег ее в ресторане на Брайтон-Бич, официанты вышвырнули его и поколотили черпаками.

– Да, такое случается. – Владимир вздохом засвидетельствовал темпераментность своего рода-племени.

– Вы понимаете, как много значит для него все русское?

– Начинаю понимать, и очень явственно. Но должен сразу предупредить: никаких русских родственниц, достойных внимания, у меня нет.

Ну разве что тетя Соня, сибирская тигрица.

– Тогда вы могли бы время от времени совершать с ним прогулки, – предложил Тайсон, схватив Владимира за плечи, и этот жест напомнил Владимиру дружелюбных, хорошо воспитанных обитателей прогрессивного Средне-Западного колледжа, а также долгие обкуренные прогулки на «народном» «вольво», принадлежавшем его бывшей подружке, уроженке Чикаго, и ночи, когда он упивался вдрызг вместе со студентами-гуманитариями, проявлявшими к нему профессиональный интерес. – Могли бы разговаривать с ним на родном языке, – продолжал Тайсон. – Конечно, лучше бы сейчас стояла зима, тогда вы оба надели бы эти симпатичные меховые шляпы… Что скажете?

– Э-э… – Владимир отвернулся, настолько он был польщен. Не прошло и получаса, как он явился на вечеринку, а его уже просят помочь другу в беде. Его уже считают другом. – Почему нет. Я хочу сказать, с удовольствием.

Стоило ему произнести эти слова, эти искренние, прочувствованные слова, как над Владимиром засиял ореол. Ни по какой иной причине остальные гости не покинули бы внезапно чердачные закоулки и не столпились вокруг него, задавая вопросы, а иногда дружелюбно касаясь его плеча. Любопытствующие желали знать: каков его прогноз относительно России после распада Советского Союза? («Неутешительный».) Огорчает ли его возникновение нового однополярного мира? («Да, очень».) Кто его любимый коммунист? («Бухарин, кто же еще».) Существует ли способ остановить ползучее распространение капитализма и глобализации? («Мне такой неизвестен».) Что он думает о Румынии и Чаушеску? («От ошибок никто не застрахован».) Встречается ли он с Франческой, и если да, то как далеко у них зашло?

В этот момент Владимир пожалел, что не успел напиться, тогда он был бы обворожительным и остроумным с этими приятными, красивыми мужчинами и женщинами. А так он сумел лишь выдавить смущенный смешок. О, как бы ему хотелось иметь меховую шапку, настоящую астраханскую. Впервые в жизни он осознал полезную аксиому: пусть лучше к тебе относятся покровительственно, чем вовсе не замечают. Он и дальше продолжал бы в том же духе, но Франческа вызвала его на кухню.

Там стоял страшный шум; совсем иная разновидность людей клубилась вокруг креветочного салата на столе, Франческа же стояла под кухонными шкафчиками из рифленой стали, приятно выделяясь на общем фоне бархатным королевским нарядом, и смеялась над пьяным индийцем, не уступавшим ей в щегольстве (на нем был смокинг). Индиец колотил ее по голове надувными оленьими рогами.

– Привет, – неловко приветствовал Владимир рогатого индийца.

– Ну хватит, Раджив. – Франческа подняла руку и схватила парня за рога. Владимиру бросился в глаза темный пучок волос в ее подмышке.

Индийский джентльмен обернулся к Владимиру, осклабился, затем выскользнул вон, протиснувшись меж едоков креветок. Выходит, у Владимира есть конкурент. Как это возбуждает. Владимир чувствовал себя сегодня весьма конкурентоспособным, несмотря на то что индиец мог похвастаться классическими чертами лица и трогательной печалью в глазах.

– Надо выпить! – объявила Франческа. – Я сделаю тебе «Роб Роя». Люблю горькие напитки, наверное, потому, что мать родила меня с этой горечью в крови. – Она открыла ближайший шкафчик и вынула стакан для коктейля с изображением цапли, заботливо склонившейся над ракообразным существом, пускавшим пузыри из болота. В другом шкафчике Франческа нашла лайм и пыльную бутылку дорогущего «Гленливета». – Ты должен непременно познакомиться с сестрами Либбер.

– А не пойти ли нам прогуляться после коктейля? – предложил Владимир.

Холодными пальцами, пахнувшими виски, Франческа похлопала его по щеке, будто намеревалась вытрясти из него столь глупые мысли.

– Ты слыхал об их отце, Шмуэле Либбере? Он обнаружил самую старую в мире прялку.

И словно по команде, из-за фикуса выплыли сестры Либбер – две белокожие идентичные красавицы слегка азиатского типа, носительницы информации о древнем еврейском прядильном инструменте.

– Я слышал о работе вашего отца… – начал Владимир, но тут на кухню ворвался Тайсон, отрывисто кашлянул и со значительным видом уставился себе на ноги.

– Владимир, пришли твои друзья. Ты не мог бы… пожалуйста… поздороваться с ними?

В большой комнате Владимир обнаружил Баобаба. Закадычный друг был одет в колониальное хаки от-кутюр, на пробковом шлеме развевалось страусовое перо. Баобаб держал за руку крошечную малазийскую студентку, которая вежливо кивала его речам, но свободной рукой судорожно щупала воздух, будто искала вслепую путь к спасению.

– Я считаю сифилис почетной наградой, – ревел Баобаб, перекрывая вибрирующий звук ситаров из телевизора. – Я подцепил его в Париже, на его культурной родине. Сочинения Ницше, если хотите знать, насквозь сифилитичны.

Блистательная Роберта в чем-то вроде леопардовой ночнушки и котелке на голове обвилась вокруг Фрэнка. Она щипала его за вислые щеки и вопила:

– Вот это да, сколько же в тебе жизни!

Притихшая толпа рассасывалась, крадучись; содержимое американского плавильного котла стекалось отдельными ручейками на кухню. Но двигалась публика тягуче, приклеившись взглядом к причине своего бегства – маленькому толстяку в пробковом шлеме и почти голой девочке-подростку, а в углу…

В углу сидела Хала в том же нелепом садомазохистском прикиде, в котором Владимир встретил ее впервые восемь месяцев назад; компанию ей составил бокал с выпивкой. Молодые интеллектуалы проносились мимо, их надувные рога испуганно дрожали. Завидев Владимира, Хала призывно помахала ему.

Но Владимир уже вцепился в Баобаба, тот в свою очередь ослабил хватку на руке малазийки.

– Ты что? – прошипел Владимир. – Зачем ты привел Халу? И что ты тут устроил?

– Что устроил? Я оказываю тебе услугу. Где новая девушка?

Из кухни, куда сбежалось человек двадцать, доносился гулкий рокот назревавшего бунта, среди возмущенных криков явственно выделялся голос Франчески. Между тем в углу гостиной Фрэнк сдавался на милость маленькой амазонки в неглиже и со скобками во рту; в другом углу Хала, окунув горячий палец в бокал, наблюдала, как расходится рябью ржавое шерри.

А что же Владимир? Ему, возможно, оставалось жить секунд двадцать.