Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

3. Отцы и дети

– …Владимир, Вентилятор желает рассказать тебе одну историю. Он рассказывает ее далеко не каждому. Ты любишь тайны, Володя?

– Ну, если честно…

– Конечно, все любят тайны. Так вот, наша история начинается в Одессе. Однажды в этом великом портовом городе жили-были отец и сын, оба они родились там и выросли. Понимаешь, Володя, они были очень близки, эти отец и сын, ближе не бывает, несмотря на то, что отец, моряк по профессии, часто отправлялся в плавание по белу свету и вынужденно оставлял сына на попечении своих всяких разных возлюбленных. Э-р-р, – прорычал мистер Рыбаков с видимым удовольствием.

Он устроился в кресле напротив Владимира, подложив под спину подушки.

– Любая долгая отлучка терзала отцовское сердце. – Рыбаков закрыл глаза. – В море он часто вел воображаемые беседы с сыном, хотя кок Ахметин, этот вшивый чечен, безжалостно потешался над ним и наверняка плевал в его суп. Но потом, в конце восьмидесятых… угадай, что случилось? Социализм начал разваливаться! И, недолго думая, отец и сын эмигрировали в Бруклин. В ужасные условия, – с горечью уточнил Рыбаков. – Однокомнатная квартирка. Повсюду испанцы. О, тяжкая доля бедняков! А сынок по имени Толя, но все называли его Сурком (как он получил эту кликуху – отдельная и забавная история)… Так вот, сынок был счастлив, что живет вместе со своим папашкой, но он был молод. Ему хотелось приводить в дом девушек, трахать их, как полагается, со смаком. Ему приходилось нелегко, поверь мне. И работы приличной не подворачивалось, на которой он мог бы проявить свою природную смекалку. Разве что греки иногда нанимали взрывать их закусочные, чтобы страховку получить. В таких делах он был мастак… – Рыбаков сделал большой глоток водки. – Трах-бах. На этом он заработал тысяч десять или двадцать, но упорно продолжал искать свое место в жизни. Он был гением, понимаешь? – Вентиляторный ткнул пальцем в лоб для пущей убедительности.

Владимир, согласно кивнув, потрогал лоб. От чая в смеси с водкой Владимир вспотел. Порывшись в кармане в поисках платка, он нащупал лишь десять стодолларовых банкнот, которые ему дал Рыбаков. Бумажки в руке захрустели, будто накрахмаленные; и Владимиру захотелось сунуть их в трусы, чтобы пощекотали гениталии.

– А потом сынок получил отличную наводку, – продолжал Рыбаков. – Он быстро разобрался, что к чему. Завел связи. И отправился сначала в Лондон, потом на Кипр и в конце концов в Праву.

Права? Владимир встрепенулся. Париж девяностых? Город, где пасется американская художественная элита? Сердце Восточной Европы?

– Ну да, – произнес Вентиляторный, словно желая рассеять недоверчивость Владимира. – В Восточную Европу. В наше время именно там и делаются деньги. И конечно, через пару лет сын берет под контроль всю Праву. Запуганные местные покоряются его воле. Он заправляет рэкетом таксистов в аэропорту, контрабандой оружия из Украины в Иран, икры с Каспия на Брайтон-Бич, опиума из Афганистана в Бронкс. Поставляет проституток на центральную площадь, ту, что прямо напротив «К-марта»[4]4
  «К-март» – сеть дешевых американских супермаркетов.


[Закрыть]. И посылает счастливому отцу деньжат каждую неделю. Вот уж поистине заботливый сын. А мог бы запихнуть папашу в дом для престарелых или загородную психушку, как поступают многие дети в наше циничное время.

Рыбаков открыл глаза и повернулся к Владимиру; тот нервно тер редеющие виски.

– Ладно, – сказал Рыбаков, – поскольку Вентилятор помалкивает, придется нам самим пораскинуть мозгами: в чем смысл этой любопытной байки? Может быть, мы, как американцы какие-нибудь, возмущаемся деятельностью сына? Или же мы резко осуждаем проституцию, контрабанду и подрыв закусочных?…

– Хм, – откашлялся Владимир. – Эта история затрагивает ряд проблем. (Например, как быть с главенством закона – краеугольным камнем западной демократии.) Но нельзя забывать, что мы, бедные русские, живем в трудные для нашей родины времена и зачастую нам приходится прибегать к крайним мерам, чтобы прокормить семью или даже просто выжить.

– Вот! Отлично! – воскликнул Вентиляторный – Ты остался русским мужиком, не то что эти ассимилированные пацаны с дипломами юристов. Вентилятор доволен. А теперь, Владимир, поговорим начистоту… Я заманил тебя сюда не только ради водки, селедки и воспоминаний дряхлого старика. Сегодня утром Вентилятор и я посовещались с моим сыном, Сурком, он звонил из Правы. Он тоже большой поклонник твоей матушки, и он уверен, что сынок Елены Петровны Гиршкиной нас не подведет. Ох, Владимир, кончай скромничать! Городишь всякую ерунду: «Я не мамин сын! Я – простой человек!» Дурачком прикидываешься, а, парень?

Значит, так, хитрец. Вентилятор и я рады сделать тебе следующее предложение: добудь мне гражданство, и мой сын возьмет тебя замом в свою организацию. Как только я натурализуюсь, ты получишь билет первого класса до Правы. Он сделает из тебя первоклассного махинатора. Современного бизнесмена. Го… как у вас, евреев, говорят?.. гонифа[5]5
  Гониф в переводе с идиша «вор».


[Закрыть]. На этой работе платят побольше, чем восемь долларов в час, можешь не сомневаться. Требуется знание английского и русского. Кандидат должен быть разом американцем и советским человеком. Ну как, заинтересовался?

Владимир забросил ногу на ногу и выпрямился; обхватил себя руками и поежился. Но к чему было разводить эту телесную мелодраму! Не с его тыловым обеспечением вести подобные разговоры. В восточноевропейские мафиози он никак не годился, он, единственный избалованный отпрыск родителей из сытого Вестчестера, не пожалевших двадцати пять тысяч долларов в год за его обучение в прогрессивном Средне-Западном колледже. Верно, моральные устои Владимира четкостью не отличались, но переброска оружия в Иран превышала любой дозволенный допуск.

Однако где-то на задворках сознания приоткрылось окошко, из него высунулась мать и громко крикнула: «Очень скоро мой маленький недотепа добьется огромных успехов!»

Окошко Владимир с треском захлопнул.

– Не будем об этом, мистер Рыбаков. Я передам ваше дело юристу из агентства. Он поможет заполнить бланк заявления о доступе к информации. Мы выясним, почему вам отказали в гражданстве.

– Да-да, мой сынок и Вентилятор все предусмотрели. Ты – еврей, а среди евреев дураков нет, за просто так они ничего не делают, они должны что-то получить, чтобы оправдать затраченные усилия. Тебе наверняка известна старинная русская поговорка: «Если в кране нет воды, ее выпили жиды»…

– Но, мистер Рыбаков…

– А теперь послушай меня, Гиршкин! Гражданство – это все! Человек без родины – не человек, он просто бомж. А я слишком стар, чтобы бомжевать. – В следующие несколько секунд тишину нарушало только причмокивание: старый моряк жевал толстыми губами. – Можно тебя попросить, – тихо произнес он, – установи Вентилятор на предельную скорость. Он хочет спеть – отпраздновать взаимопонимание, сложившееся методу нами.

– Просто нажать на последнюю кнопку? – спросил Владимир. В животе у него уже звучала своя мелодия – нервозные аккорды. О каком взаимопонимании идет речь? – Мама говорит, что вентилятор сначала надо ставить на среднюю скорость, а потом, выждав немного, переводить на высокую, иначе мотор…

Рыбаков перебил его взмахом руки:

– Управляйся с Вентилятором как знаешь. Ты хороший парень, тебе можно доверять.

Услыхав веское русское слово «доверять», весьма почитаемое в семействе Гиршкиных, Владимир без лишних споров встал, подошел к вентилятору и нажал на среднюю кнопку. В квартире были установлены кондиционеры. Но свежее дуновение, выброс холодного воздуха оказался весьма кстати, чтобы поколебать напускную невозмутимость, царившую в гостиной. Владимир ударил по последней кнопке, и лопасти заработали вдвое быстрее, теперь их жужжание перебивалось скрипом и хлопками, исходившими откуда-то изнутри.

– Опять надо смазывать, – пробормотал Рыбаков. – Почти ничего не слышно из-за скрежета.

Владимир замялся, не зная, что ответить, но вышел из положения, издав звук наподобие мычания.

– Ш-ш, слушай, – призвал хозяин. – Слушай песню. Тебе она знакома?

Вентиляторный прерывисто захрипел, заклекотал, и Владимир догадался, хозяин пел:

 
Та-па-ра-ра-ра даже шорохи.
Та-па-ра-па-па-ра-ра-ра.
Та-па-ра-па-па как мне дороги
Подмосковные вечера.
 

– Да, я знаю эту песню! – воскликнул Владимир. – Та-па-ра-па-па подмосковные вечера…

Они пропели куплет несколько раз, заменяя подзабытые слова прочувствованным «па-ра-ра». Наверное, у Владимира разыгралось воображение, но он явственно слышал, как вентилятор жужжал в одной тональности с ними, если не солировал в этой сладостно-тоскливой песенке.

– Дай руку, – потребовал Рыбаков, раскрывая морщинистую ладонь с выступающими венами. – Положи ее на мою.

Владимир с опаской воззрился на свою руку, словно ему предлагали сунуть ее внутрь вентиляторного каркаса. Какие у него тонкие длинные пальцы… Говорят, длинные пальцы хороши для игры на фортепьяно, но учиться нужно начинать рано. Моцарту было…

Он положил руку на горячую ладонь Вентиляторного и почувствовал, как смыкаются пальцы старика, будто питон заглатывал кролика.

– Вентилятор разогнался не на шутку, – заметил Рыбаков и сжал пальцы крепче.

Владимир глянул на бешено вращавшиеся лопасти и вспомнил о родителях и предстоящем барбекю на выходных. «Па-ра-ра подмосковные вечера». Они пели эту песню в Брайтон-Бич и Риго-парк, она же звучала на нью-йоркской волне 93,7 – станция «Мы говорим на вашем языке», на которую всегда было настроено радио Гиршкиных. И когда новые американские друзья Владимира из Ивритской школы впервые пришли в гости поиграть в компьютерные игры, они услыхали это «па-ра-ра», исполняемое под грошовый синтезатор, и увидели родителей Владимира за кухонным столом – те подпевали, не переставая жевать запретные свиные отбивные и с хлюпаньем заглатывать ячменно-грибной суп.

Рыбаков, разжав пальцы, небрежно похлопал по руке Владимира – так ласкают любимую собаку, когда она приносит в зубах утреннюю газету. Затем он перевалился на бок.

– Будь добр, принеси утку из спальни.

4. Владимир и женский вопрос

Разделавшись с парой селедок, Владимир попрощался с клиентом и отправился к себе в Алфабет-сити. Предполагалось, что он отметит день рождения со «сдобной Халой», своей возлюбленной. Но судьба распорядилась иначе: именно в этот день Халу вызвали в «Темницу», пыточный подвал в Челси. Четверо швейцарских банкиров, недавно трансплантированных в Нью-Йорк, обнаружили, что в придачу к работе – реструктуризации долгов третьего мира – их объединяет общая нужда подвергаться унижениям со стороны «матери», фигуры несколько более внушительной, чем те, что предлагались по стандартным расценкам. Потому на пейджере Халы высветились кодовые позывные «$$Срочно$$». Прихватив металлический ящичек с кольцами для пениса и зажимами для сосков, Хала рванула из дома, пообещав вернуться к девяти. А у Владимира образовалось время, чтобы побыть одному.

Сперва он долго простоял под холодным душем. На улице было девяносто градусов, внутри – добрая сотня. Затем, голый, чистый и благодушный, Владимир бродил по двум с половиной комнатам съемной квартиры, напоминавшей купе в поезде: здесь тоже пролегал узкий проход, невидимая зеленая линия, благодаря которой удалось развести высокодуховные пожитки Владимира и хлам Халы.

Владимир уже третий год жил отдельно от родителей, но восторг, испытанный им, когда он вырвался из их нежных когтей, не иссякал. Постепенно в нем прорастали замашки домохозяина. Он мечтал однажды вычистить квартиру, превратив проем между кухней и спальней, именуемый ныне «гостиной», в кабинет.

И что же Владимир станет делать в собственном кабинете? Наш герой питал особое пристрастие к рассказам – кратким, емким историям, в которых люди страдали мощно и непродолжительно. Например, в одном из произведений Чехова извозчик рассказывает каждому ездоку о том, что у него сын на днях умер, но всем наплевать. Жуть. Владимир впервые прочел этот рассказ в Ленинграде, лежа в постели (куда его всегда укладывали, когда он заболевал), пока мать с бабушкой суетились в соседней комнате, заваривая причудливые народные снадобья от бронхита.

История про извозчика (называвшаяся просто «Тоска») стенографически отразила суть меланхоличного существования юного Владимира, в голове которого крепла догадка о том, что кровать и есть его настоящая родина. Родина, далекая от замогильного холода ленинградских улиц, где он однажды играл в прятки с отцом под гигантской бронзовой ногой статуи Ленина; вытянутая рука вождя, черная от сажи, вечно указывала вверх, на светлое будущее. Далекая от начальной школы, куда он изредка наведывался в перетянутой ремнем чистенькой отглаженной форме и где ученики с учителями смотрели на него, как на космонавта, пораженного андромедовой горячкой и по ошибке выпущенного из карантина. Далекая также от перекормленного хулигана Сережки Климова, которому родители уже успели преподать сжатый курс социальных наук, вследствие чего он регулярно подлавливал Владимира на перемене и радостно орал: «Еврей, еврей, еврей!..»

Понятно, что юный Владимир с удовольствием подчинялся ограничениям в свободе и в праве на получение школьного образования, только бы его оставили в покое, в теплой пуховой постели, с Чеховым и верным другом Юрой, плюшевым жирафом. Но мать, бабушка и отец, когда тот возвращался из больницы, где работал, не оставляли его в покое. Они отчаянно атаковали его бронхиальную астму с полной «Советской медицинской энциклопедией» и парой менее надежных научных пособий наперевес. Родители ежечасно обкладывали бледное тело Владимира водочными компрессами, наклоняли его голову над кастрюлей с картошкой в тревожной близости от кипящего варева, а кроме того, совершали сюрреалистический «баночный» ритуал: маленькие склянки больно впивались в спину (но прежде с помощью горящей спички в них создавали вакуум) с целью высосать мокроту, рокотавшую в теле больного. Эффект стегозавра – так доктор Гиршкин называл проклятые банки, выстроившиеся в ряд на спине сына.

Ныне же здоровый, повзрослевший Владимир мерил шагами свой воображаемый кабинет, где томик Чехова, сохранившийся с детских лет, займет почетное место наряду с новыми ценностями: шейкером для мартини, подаренным Армией спасения, биографией Уильяма Берроуза и крошечной зажигалкой, хитроумно упрятанной в полую гальку. Да, квартира становилась слишком тесной для Чехова: повсюду прутья и плетки Халы, банки с гелем «Кей-Вай» для увлажнения интимных мест, не говоря уж о полках с дешевыми специями, то и дело падавших с крючков, и многочисленных, расставленных на кухне и в спальне ведрах с холодной водой, куда Владимир окунал голову, когда температурный режим становился уж вовсе невыносимым. И тем не менее какое наслаждение побыть одному. Поговорить с самим собой, как с лучшим другом. Его реальный лучший друг Баобаб по сию пору торчал в Майами, преследуя корыстные и нездоровые интересы.

И пробил час. Хала за дверью сражалась с замками. Владимир, прервав размышления, довел себя до эрекции и двинул встречать свою девушку. Она уже вошла в квартиру. Не успел он разглядеть ее «рабочее» лицо – губная помада, тушь, румяна потекли на жаре, и поверх настоящего, слишком знакомого лица нарисовалось второе, призрачное, – как она уже обнимала его и шептала на ухо «с днем рождения»; в отличие от прочих поздравителей, Хала произнесла эти слова не громко.

Милая Хала с теплым, толстым носом, огромными ресницами, щекотавшими его щеки, тяжело сопевшая, – королева всех мускусных и млекопитающих тварей. Вскоре она заметила, что ниже пояса Владимир подготовился к ее приходу – бутылочное рыло муравьеда щерилось из колючих зарослей.

– Боже, – изумилась Хала с безупречно разыгранным притворством и принялась расстегивать булавки, скреплявшие куски черной ткани, в которые она обряжалась для «Темницы».

– Нет, позволь мне! – вмешался Владимир.

– Осторожней, – предупредила Хала. – Не порви.

Она позаботилась, чтобы эрекция не пропала, пока он раздевал ее, – процедура отняла некоторое время. Когда же дело было сделано, на Хале остались лишь железные кресты меж тяжелых грудей, словно осколки артиллерийских снарядов, разбросанные по полю битвы. Позвякивая крестами и не выпуская из рук член Владимира, Хала отвела любовника в спальню.

На кушетке Владимир припомнил наказ Халы: тщательность прежде всего. И он целовал, терся носом, оттягивал зубами, щипал большим и средним пальцами, тыкался тем, что Хала называла «огурчик Гиршкина», во все места, даже в те, что со временем ему успели осточертеть: складки жира на бедрах, руки, толстые и розовые, обнимавшие его не с вожделением, но с бережностью матери, когда та прижимает к груди ребенка, спасаясь от надвигающейся лавины.

Наконец из промежности Халы повалил жар, как из раскаленной печки, и тогда он вошел в нее и впервые посмотрел ей в лицо. Милая Хала, дорогая американская подруга побагровела от возбуждения, не переставая при этом строго наблюдать за Владимиром, как бы он не вздумал укусить ее в шею или поцеловать взасос, – во время так называемой близости она всегда желала смотреть ему в глаза.

Поэтому Владимир и закрыл глаза. И было ему видение.

Одетый в невесомые хлопчатобумажные брюки и рубашку с клапанами, с коричневой сигаретой «Нат Шерман», вросшей в губу, с модной короткой стрижкой, которую игривый летний ветерок упорно зачесывал набок, Владимир Борисович Гиршкин отдавал приказания по мобильнику, шагая по взлетной полосе. По странной взлетной полосе. На ней не видно было ни одного самолета. Но ряд белых линий, въевшихся в потрескавшийся бетон, мог означать только взлетную полосу (либо деревенское шоссе… но нет, вряд ли).

Пока голый Владимир в постели с Халой колотился в отчаянном стремлении к оргазму, его шикарный двойник из видения двигался по длинной бетонке, а впереди, в обрамлении двух серых горных вершин, виднелся полукруг закатного солнца, дряблого и пятнистого, как подгнивший фрукт. Владимир отчетливо видел того, другого Владимира, его уверенную походку, выразительное лицо с явными признаками дурного настроения, но не мог разобрать, что именно тот говорит в мобильник, и не понимал, почему взлетная полоса окружена со всех сторон, если не считать гор, зарослями кустарника и почему он не в состоянии вообразить самолет, фантастических спутников и бокалы с шампанским…

А затем, как раз в тот момент, когда совокуплявшийся Владимир вместе с Халой вплотную приблизился к блуждающей цели, воображаемый Владимир услыхал грохот, вой, звуковой беспорядок прямо над своей головой. Турбовинтовой самолет с ястребиным профилем летел вдоль полосы, прямо навстречу нашему герою; он летел достаточно низко, чтобы Владимир смог разглядеть одинокую фигуру в кабине и даже безумный блеск в глазах пилота, и глаза эти могли принадлежать только одному человеку.

– Я за тобой, пацан! – кричал мистер Рыбаков в мобильнике Владимира. – Едем!

Он открыл глаза. Лицо его было зажато, как бутербродная начинка, меж лопатками Халы, в том месте, где располагалось созвездие родинок в виде половника. С половника, поднимавшегося и опускавшегося в ритме дыхания, свисала прядь оранжевых волос.

Владимир приподнялся на локте. На досуге Хала перекрасила их спальню в зубоврачебный розовато-лиловый цвет. По потолку она расклеила внахлест ретроплакаты (реклама сгущенки и прочее). И специально выбралась из дому, чтобы купить тыкву, – теперь она гнила в углу.

– Почему ты закрыл глаза? – спросила она.

– Что? – Он знал что.

– Ты знаешь что.

– Многие закрывают глаза. Меня переполняли эмоции.

Ее голова лежала посреди подушки, вздувшейся по краям.

– Тебя не переполняли эмоции.

– Хочешь сказать, я не люблю тебя?

– Ты сам это говоришь.

– Чушь.

Хала перевернулась на спину, но прикрылась руками и поджала ноги.

– Чушь? Как ты можешь? Так говорят, когда человеку глубоко плевать. Как ты можешь быть таким равнодушным? «Чушь»! Таким бесчувственным.

– Я – иностранец, говорю медленно, осторожно подбирая каждое слово, чтобы не попасть впросак.

– Как ты мог такое сказать?

– А что, черт побери, я должен был сказать?

– Я – жирная! – выкрикнула она. Огляделась, словно ища, чем бы запустить в него, потом сгребла в кулак валик собственной плоти, выпиравший под грудью. – Скажи правду!

Правду?

– Ты ненавидишь меня!

Нет, это было не совсем правдой. Владимир не ненавидел ее. Он ненавидел идею о ней, что не одно и то же. Однако именно Владимир пригласил эту крупную женщину в свою жизнь, и теперь ему ничего не оставалось, как просеивать свой тощий словарный запас, выискивая подходящие утешения. Ты не жирная, думал он, ты — полностью реализованная. Но он не успел озвучить эти шаткие заверения, потому что увидел вдруг большое странное насекомое, вроде таракана с крыльями, порхавшее под балдахином из постеров. Владимир инстинктивно прикрыл пах.

Хала тем временем отняла руку от валика жира – он составлял роскошную пару своему более величественному компатриоту, животу, – снова уткнулась лицом в подушку и задышала так часто, что Владимир не сомневался: сейчас она разразится слезами.

– На нас спускается чудная тварь, – предпринял он отвлекающий маневр.

Хала посмотрела вверх:

– А-а!

Они скатились с кушетки точно в тот момент, когда насекомое приземлилось между ними.

– Дай мою футболку, – потребовала Хала, по-прежнему стараясь прикрыться, насколько хватало ее рук.

Пришелец пополз по грядам и буграм простыни, словно вездеход, нарезающий круги по горным склонам, а затем совершил длинный мощный прыжок на подушку Владимира. Надо же! В Ленинграде тараканы были маленькими и инициативностью не отличались.

Наклонившись, Хала попыталась сдуть чудовище, но оно зашевелило крыльями, и девушка отпрянула.

– Господи, я спать хочу, – буркнула она, натягивая длинную футболку с мультяшным персонажем на груди, развеселым синим бесенком, Владимиру неведомым. – Я с шести утра на ногах. Замдиректора пожелал, чтобы на его спине устроили чаепитие.

– Ты не увольняешься?

Она покачала головой.

– Если какой-нибудь юрист начнет к тебе приставать…

– Никто ко мне не пристает. Они в курсе.

Владимир обошел кровать и обнял ее. Хала слегка отстранилась. Он поцеловал ее в плечо и вдруг неожиданно для себя расплакался – теперь, когда рядом не было отца, запрещавшего реветь, такое с ним иногда случалось ни с того ни с сего. Хала прижала его к груди, и Владимир почувствовал себя очень маленьким в ее объятиях. Насекомое на кушетке затаилось, подстерегая их, потому они вышли на пожарную лестницу и закурили. Теперь и Хала плакала, сморкаясь в руку, в которой сжимала сигарету, и Владимир, забеспокоившись, как бы она не подожгла волосы, вытер ей нос.

Они выпили дешевого венгерского рислинга, нагонявшего головную боль после третьего стакана. Выпили, держась за руки. На противоположной стороне улицы в доме для престарелых им. Гарибальди потушили свет; этот пятиэтажный блок построили в шестидесятые наверняка затем, чтобы продемонстрировать, насколько здание способно напоминать кухонную мебель «Формика». В ямайском музыкальном магазине на первом этаже (три пластинки Боба Марли и тонна дури на продажу) шли приготовления к ночной деловой активности, громкость регги регулировалась в соответствии с прихотями сонных обитателей гарибальдийского приюта. Как и полиция, гарибальдийцы путем сложных переговоров достигли соглашения с зажиточными растафари, все остались довольны, веселье продолжалось.

– Послушай, через три месяца мне исполнится двадцать пять, – сказала Хала.

– Ну и что, – отозвался Владимир и тут же почувствовал себя виноватым. Может, для нее в этой дате заключалось нечто особенное. – Я сегодня получил тысячу долларов от клиента. Не отметить ли нам твой день рождения в хорошем французском ресторане, знаменитым plat de mer. Я читал об этом блюде в газете: четыре вида устриц, какой-то необыкновенный лангуст…

– Клиент дал тебе тысячу долларов? – перебила Хала. – За какие такие услуги?

– Ни за какие! – Владимира слегка передернуло при воспоминании об услугах. – Это просто чаевые. Я помогаю ему получить гражданство. Так вот, это блюдо…

– Ты ведь знаешь, я ненавижу всякие грязные Делишки. Давай лучше отметим этот день по-настоящему хорошим гамбургером, какой подают в том симпатичном кафе, где мы праздновали день Рождения Баобаба.

Гамбургер? Она хочет жевать гамбургер на свое двадцатипятилетие? Владимир вспомнил о предстоящем барбекю у родителей, событии, обещавшем гору гамбургеров. Не взять ли Халу с собой? Сумеет она одеться поприличнее? Сумеет притвориться, будто учится в медицинском колледже, куда ее предусмотрительно определил Владимир, щадя воображение Гиршкиных?

– Кафе? Что ж, замечательно. – Владимир поцеловал Халу в шелушившиеся губы. – Возьмем всем по салату «Цезарь», «закуску для гурманов», несколько кувшинов сангрии, что еще надо…

И в следующий раз во время секса он будет держать глаза открытыми. Будет смотреть ей прямо в глаза. Это обязательно, если не хочешь потерять женщину. Сгодятся любые, самые отчаянные меры. Владимир хорошо усвоил урок Оберегать свое достояние, сколь бы скудным оно ни было, – так поступает взрослый мудрый человек, каковым теперь стал и Владимир тоже.