Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

– Творчество расцветает только в тесных, убогих пространствах – в чулане, где хранятся ведра и щетки, квартирках без горячей воды, кроличьих клетках…

К чему спорить? Они усердно изучали своеобразные творения Коэна («И доносился звук из спальни / Там Эзру Паунда читали»), будто подопечные раввина, которым наконец даровали доступ к каббале, пока однажды Коэн не заявил:

– Владимир, хочу тебя потешить, ты заслужил. Устроим чтение.

Потешить? Разве можно так выражаться в году! Владимир, во всяком случае, не рискнул бы.

– Но я пока не готов читать, – сказал он.

– Знаю, – рассмеялся Коэн. – Читать буду я. Брось, попрыгунчик, не грусти. Придет твое время.

– Ну конечно же, – согласился Владимир. Но, как ни странно, огорчился, услышав, что его произведения пока не годятся для оглашения на публике, даже несмотря на то, что арбитром выступил какой-то потертый лев из американской гостиной. Владимир понимал, что никакой он не поэт, но не настолько же он плох!

– Завтра, в три часа. В Новом городе, в кафе «Радость», это в одном квартале от Ноги. Впрочем, давай встретимся у левой пятки. И вот еще что, Влад… – Коэн обнял его за плечи – жест, по сию пору пугавший застенчивого Владимира. – Понятно, никакой формы одежды там не требуют, но я всегда стараюсь облачиться во что-нибудь красивое, когда выступаю в «Радости».

О, «Радость». Лежа на животе в своем будуарчике, обставленном мебелью светлого дерева, Владимир размышлял об этом легендарном месте. Выпадет ли ему шанс потрясти публику собственными стихами, заразить своим искусством богатые англоязычные массы – все как на подбор потенциальные инвесторы – и приступить (наконец-то!) ко второму этапу великого плана?

Первый этап прошел без сучка без задоринки. Владимир познакомился – нет, внедрился в среду этих отсталых выходцев с Запада, жаждущих приобщиться к культуре. Но теперь пора было браться за дело всерьез. Доказать типам вроде собачника Планка и регбиста Маркуса, что он не просто бизнесмен, купивший нескольких богемных друзей посулами литературного журнала и бесплатной выпивкой. И если он сумеет прочесть что-нибудь свое в «Радости», тогда… вперед, к третьему этапу! То есть к фазе «люблю кататься, а вам саночки возить». (А может быть, где-нибудь на второй с половиной стадии ему удастся отбить у Маркуса Александру?)

Акции «ПраваИнвеста» уже отпечатали. Оформленные со всей роскошью сертификатов о получении зеленого пояса по карате, какие выдают драчунам из захолустья, они должны были поступить в продажу всего по 960 долларов за штуку. Разумные инвесторы, обратите внимание!

Итак, за работу. Владимир достал блокнот, заполненный нудными цитатами из наставлений Коэна, и принялся за «Мать в Чайнатауне» – стихотворение, начатое в тот судьбоносный день в «Юдоре Уэлти».

Он прочел первые строчки про себя. Тонкая нитка жемчуга, из тех мест, где она родилась… Чушь собачья на самом деле. Но актуально.

Опять же, а что, если… А что, если Коэн и вся тусовка видят его насквозь? Что, если они заманивают Владимира в «Радость» лишь затем, чтобы сорвать с бесстыжего манипулятора маску международного магната-искателя-талантов-поэта-лауреата-издателя? Владимир понюхал воздух вокруг себя: не несет ли от него мошенничеством. Шмыг-шмыг… Ничего, кроме запаха влажной пыли и облачка тошнотворной вони, испускаемой электрокамином в соседней квартире. Далее, а вдруг Коэн озлобится, если Владимир затмит его на чтениях?

И, объединив вокруг себя всякую мелюзгу – Маркуса, Планка, того тощего парня, как бишь его зовут, – уничтожит Владимира? Кого Владимир сможет призвать на свою сторону? Верно, скорее всего Александра, эта чокнутая прелесть, встанет на его защиту. К тому же Александра вертела Маркусом как хотела, и Максин боготворила ее, как и та другая блондинка, всюду появлявшаяся в болотных сапогах и с китайским зонтиком… Но таким образом он всего лишь добьется раскола тусовки надвое. А на что ему полтусовки?

Спросить бы совета у компетентного человека.

Ах, если бы мать была здесь.

Владимир вздохнул. Как ни крути, он скучал по ней. Впервые мать и сына разделяли пять тысяч миль, и Владимир чувствовал, как ему ее не хватает. Хорошо ли, плохо ли, но до сих пор она распоряжалась Владимиром, как личным приусадебным хозяйством. Теперь же, расставшись с матерью, Владимир мог рассчитывать только на себя. Иными словами, что получится, если из Владимира вычесть мать? По его прикидкам, величина выходила отрицательной.

Она была с ним с самого горестного начала. Он помнил, как мать, двадцатидевятилетняя преподавательница игры на ксилофоне, готовила сына-астматика к детскому саду, где она сама работала и куда его более здоровые ровесники ходили уже полгода. Первый день в детском учреждении вызывал безмерную тревогу у любого советского ребенка, но полумертвый Владимир страшился сверх того и будущих буйных сотоварищей, которые станут гонять его по огороженной территории, валить на землю, сидеть на нем верхом, выдавливая из его истерзанной груди последний вздох.

– Дальше, Сережа Климов, отпетый хулиган, – инструктировала мать Владимира. – Он такой высокий и рыжий. Держись от него подальше. Верхом он на тебя не усядется, но Климов любит щипаться. Если он попробует тебя ущипнуть, пожалуйся Марии Ивановне, Людмиле Антоновне или любой другой воспитательнице, я прибегу, чтобы тебя защитить. Дружить будешь с Леней Абрамовым. Кажется, ты с ним однажды играл в Ялте. У него есть заводной петушок. Можешь поиграть с петушком, но смотри, чтобы манжеты не попали в механизм. Испортишь рубашку, и все ребята решат, что ты кретин.

На следующий день Владимир, следуя материнским наводкам, отыскал Леню Абрамова. Тот сидел в углу, бледный, трясущийся, толстая зеленая вена пульсировала на его монументальном еврейском лбу, – словом, товарищ по несчастью. Они по-взрослому пожали друг другу руки.

– У меня есть книга, – просипел Леня, – про Ленина. Когда он скрывался, он построил себе шалаш почти из ничего, только из травы и лошадиного хвоста.

– У меня такая тоже есть, – сказал Владимир, – дай посмотреть твою.

Леня извлек из сумки том, бесспорно красиво оформленный, но, судя по мелкому шрифту, предназначенный для читателей вдвое старше. Тем не менее Владимир не смог удержаться, чтобы не разрисовать кумпол Ленина красным карандашом для пущей красоты.

– Остерегайся Сережи Климова, – проинформировал его Леня. – Он может тебя ущипнуть до крови.

– Знаю, – ответил Владимир. – Мне мама говорила.

– Твоя мама очень хорошая, – смущенно признался Леня. – Она следит за тем, чтобы меня не били. И говорит, что мы с тобой будем дружить.

Несколько часов спустя, лежа на матрасе в тихий час, Владимир обнял маленькое существо, свернувшееся калачиком рядом с ним, своего первого лучшего друга, обещанного матерью. Возможно, завтра они отправятся вместе на Пискаревское кладбище в сопровождении бабушек и возложат цветы на могилы своих мертвецов. Возможно даже, их вместе примут в пионеры. Какая удача, что они с Леней так похожи и ни у того ни у другого нет ни братьев ни сестер… Зато теперь у Владимира есть Леня, а у Лени – Владимир! Все выглядело так, словно мать нарочно создала друга для Владимира, словно она догадалась, как тоскливо ему, больному, месяцами в тягучих сумерках лежать в постели в компании с плюшевым жирафом, пока не наступит июнь – время ехать в Ялту, смотреть, как в Черном море резвятся дельфины.

Посапывая в унисон с новым приятелем, Владимир даже не заметил, как мать проскользнула в комнату и наклонилась над простертыми телами.

– А, вот вы где, дружки, – прошептала она, назвав их словом, которое Владимир и поныне считал одним из самых нежных. – Кто-нибудь вас обижал?

– Нас никто не тронул, – прошептали они в ответ.

– Хорошо… Тогда отдыхайте, – произнесла она таким тоном, будто они были заправскими солдатами и сейчас у них передышка между боями. Она дала им по шоколадной «Красной Шапочке», самой вкусной конфете на свете, и подоткнула одеяла.

– Мне нравятся волосы твоей мамы. Они такие черные, что кажется, в них можно смотреться как в зеркало, – мечтательно сказал Леня.

– Она красивая, – согласился Владимир с полным ртом шоколада.

Он уснул и увидел сон: все трое – мать, Леня и Владимир – прятались вместе с Лениным в шалаше из лошадиного хвоста. В шалаше было не повернуться. Для смелости и отваги в нем не осталось места. Все, что они могли, – это сбиться в кучку в ожидании неопределенного будущего. А чтобы не скучать, они по очереди заплетали блестящие материнские волосы в косы, но обязательно не туго – волосы должны были спускаться на голубоватые виски. Даже В. И. Ленин признался своим юным друзьям, что «это большая честь – заплетать косы Елене Петровне Гиршкиной, жительнице Ленинграда».

В Праве, в панеляке, Владимир встал с постели и попробовал пройтись так, как учила его мать несколько месяцев назад в Вестчестере. Он выпрямился до боли в спине. По-гойски сомкнул стопы, едва не оцарапав сверкающую кожу на новых туфлях, прощальном подарке от Сохо. Но в итоге счел эти упражнения бессмысленными. Если он сумел пережить советский детский сад, ковыляя по-еврейски от унижения к унижению, то что ему испытующие взгляды какого-то клоуна из американской глубинки по имени Планк.

И все-таки, даже на расстоянии в полмира, Владимир чувствовал, как палец матери тычется в его спину, как увлажняются ее глаза, предвещая приближение восторженной истерики… Как она любила его когда-то! Как тряслась над своим единственным ребенком! И какую планку себе поставила: я сделаю все для него, закрою своим телом от хулиганья вроде Сережи Климова, найду ему, пятилетнему, верных товарищей по играм, эмигрирую в Штаты, оставив в Ленинграде умирающую мать, заставлю мужа-простофилю ввязаться в нелегальный бизнес. Лишь бы маленький Владимир дышал и дышал, посапывая, в безопасности и уюте.

Один человек положил жизнь на благо другого. Как такое возможно? Эгоистичный Владимир был не в силах придумать ответ на этот вопрос. Однако целые поколения русских евреек сделали для своих детей то же, что его мать. Владимир был частью великой традиции безграничной жертвенности и безоглядного сумасшествия. Когда же ему удалось освободиться от сыновних уз, он сразу почувствовал себя одиноким, несправедливо наказанным сиротой.

Что мне теперь делать? – спросил Владимир у женщины, оставшейся за океаном. Помоги мне, мама…

И среди призрачного писка дряхлых советских спутников, круживших над Правой, раздался голос матери: Не отступай, сокровище мое! Выжми из этих уродов неотесанных все соки!

Что? Владимир посмотрел на картонный потолок Такой криминальной прямоты он не ожидал. Ты уверена? А если Коэн взбесится?.

Коэн – тупица. Он ведь не Леня Абрамов. Просто еще один американец, вроде той хихикающей бегемотихи в моей фирме, что пыталась надуть меня на прошлой неделе. И кто теперь смеется, жирная сука?. Нет, пора начинать второй этап, сынок. Прочти свое стихотворение в кафе. Не бойся…

Вдохновленный полученной санкцией, Владимир воздел руки к небу, словно ни подвижный эфирный космос, ни обманчивая память не могли помешать ему дотронуться до волос матери и заплести их, массируя белую кожу в проборах, как во время долгого путешествия на поезде в Ялту.

Если завтра все пройдет удачно, то только благодаря тебе. Ты – сама отвага и упорство. Неважно, как я ставлю ноги; все, чему ты меня бучила, я помню. Пожалуйста, не тревожься обо мне.

Вся моя жизнь – тревога о тебе, ответила Мать. Но в этот момент раздался нарочито громкий стук, и квартирная дверь едва не слетела с Петель под ударами двух прикладов.

5. В парной

– Владимир Борисович! – проорали две хриплые русские глотки, оборвав сеанс трансатлантической связи. – Эй! Давай! Просыпайся!

Владимир торопливо зашлепал к двери, потеряв по дороге оба тапка; в его ушах все еще звенел небесный голос матери.

– Что происходит? – крикнул он. – Я работаю на Сурка!

– Сурок тебя вызывает, котеночек, – крикнул один из громил. – В баньку пора!

Владимир открыл дверь:

– В какую баньку?

На пороге стояли два здоровенных парня крестьянского вида; в тусклом освещении коридора их пожелтевшие от беспробудного пьянства лица отливали чистой зеленью.

– Я уже мылся сегодня утром.

– Сурок велел привести Владимира Борисовича в баню, так что заматывайся в полотенце и двигаем, – ответили они хором.

– Что за чушь.

– Ты споришь с Сурком?

– Я слепо следую указаниям Сурка, – успокоил их Владимир.

Они походили на повзрослевшего Сережу Климова, детсадовского хулигана. А вдруг они тоже попробуют защипать его до смерти? И матери нет рядом, чтобы защитить его, а Лене Абрамову, бывшему лучшему другу, сейчас не до того, он в Хайфе, где заправляет, наверное, каким-нибудь злачным ночным клубом.

– Где эта баня? – осведомился Владимир.

– В третьем корпусе. Раздевалки там нет, так что заворачивайся в полотенце прямо сейчас.

– Вы что, хотите, чтобы я шел до третьего корпуса в одном полотенце?

– Так положено.

– Вы знаете, с кем разговариваете?

– Да! – не колеблясь ответили мужики. – Мы подчиняемся Гусеву! – добавил один из них, словно это обстоятельство оправдывало их наглость.

Когда обмотанный полотенцем Владимир шествовал через двор к третьему панеляку в сопровождении вооруженного эскорта, шлюхи, высунувшись из мрачной пещеры казино, свистели вслед почти голому молодому человеку. Владимир инстинктивно прикрыл руками грудь – жест, подсмотренный им у грудастых девиц на порнографических картинках. Выходит, его подставили! Этот козел Гусев жаждет его унижения. Видимо, Гусев забыл, чей Владимир сын – Елены Петровны Гиршкиной, грозной царицы Скарсдейла и советского Детсада… Что ж, подумал Владимир, мы еще посмотрим, чья возьмет, или, как с изящной простотой выражаются русские, кто кого.

Баня в третьем корпусе походила не столько на настоящую русскую баню с потрескавшимися стенами и перемазанной углем печкой, сколько на обычную шведскую сауну небольших размеров (такую же унылую и деревянную, как мебель в квартире Владимира), пристроенную к панеляку задним числом, так к станции «Мир» пристраивают еще один космический модуль. Внутри варились на медленном огне Сурок и Гусев, рядом с ними стояло блюдо с вяленой рыбой и бочонок «Юнеско».

– Американский король соизволил попариться с нами, – возвестил Гусев при появлении Владимира, обмахиваясь крупным окунем, покрытым соляной коркой. Голые тела Гусева и Сурка не отличались друг от друга ни единым изгибом, точно так выглядел бы Владимир лет через десять, поддайся он Костиной физкультурной муштре. – Неужто мы до сих пор почивали? – продолжал Гусев – Мои люди говорят, твоя машина и шофер весь день простаивают.

– А тебе какое дело? – беспечным тоном отозвался Владимир, перебирая березовые веники, которыми русские хлещут себя в бане якобы для улучшения кровообращения.

Он резко взмахнул веником, однако угрожающего жеста не получилось, мокрые ветки лишь выдохнули с тихой грустью: «Шу-у».

– Какое мне дело? – взревел Гусев. – В отчетах нашего бухгалтера значится, что только за последние две недели ты истратил пятьсот долларов США на выпивку, штуку на обеды и две штуки на гашиш. На гашиш, заметьте! При том, что Маруся держит опиумную делянку прямо здесь, во дворе. Или наш опиум не хорош для тебя, Володечка? Нахрапистый же нам попался еврей, Сурок. Ведет себя, как одесский партийный босс.

– Сурок… – начал Владимир.

– Хватит, вы оба! – гаркнул Сурок – Я хожу в баню, чтобы расслабиться, а не разбираться в ваших дрязгах. – Он растянулся на скамейке, по обе стороны свисал его толстый живот, по обширной рябой спине растекался пот. – Две штуки на гашиш, десять на шлюх… Ну и что? Только что звонил Мелашвили с «Советской власти», они отчаливают из Гонконга с запасом дури на девятьсот тысяч. Все путем.

– Ага, путем, – злобно хмыкнул Гусев, откусил голову у окуня и выплюнул ее в угол, на дымящиеся бревна. – Мелашвили хоть и черножопый, но свой парень, и ему приходится пахать через всю планету, чтобы ублажить нашего Гиршкина…

Рассерженный Владимир вскочил, едва не обронив полотенце, прикрывавшее его маленькое мужское достоинство – изъян, который он не хотел обнаруживать.

– Ты о чем! – закричал он. – За прошедшие Две недели я подружился почти со всеми американцами в Праве, начал работу над новым литературным журналом, благодаря которому мы приберем к рукам всех выходцев с Запада, мое имя дважды упоминалось в газете «Прававедение», солидном издании для экспатриантов, а завтра я буду почетным гостем на важном поэтическом вечере, где соберется богатая англоязычная публика. И после всего, что я сделал, часто в ущерб собственному здоровью и интеллекту, ты смеешь обвинять меня…

– Вот! Слыхал, Гусь? – перебил Сурок. – Он издает журналы, дружит с богачами, ходит на поэтические вечера. Хороший мальчик! Продолжай в том же духе, и я буду тобой гордиться. А помнишь, Гусев, как мы с тобой в детстве ходили на литературные вечера? Поэтические конкурсы… Напишите стихотворение на тему «Испытание мужества красных трактористов». Весело было! На одном из этих конкурсов я трахнул какую-то девчонку, ей-богу! Такую смугленькую, армянку наверное. Да-а.

– Конечно, как скажешь, так я и сделаю, – не унимался Гусев, – но…

– Заткнись уже, Миша, – поморщился Сурок. – Ныть будешь на бизнесменскам обеде. – Взяв с блюда маленькую рыбешку, он отправил ее в рот. – Владимир, дружище, иди сюда, похлещи меня веничком. Надо, чтобы кровь текла пошустрее, а то я расплавлюсь.

– Прошу изви… – начал Владимир.

– Эй, эй, парень! – закричал Гусев, вскочив на ноги. – Что это значит? Только мне позволено хлестать Сурка. У нас такой закон. Спроси кого хочешь в нашей организации. Положь веник, кому говорят, а то…

– Опять ты склочничаешь, Михаил Николаевич, – одернул его Сурок – Почему бы Владимиру меня не отхлестать? Он – малый крепкий. И хорошо потрудился. Заслужил награду.

– Да ты только посмотри на него! – орал Гусев. – Мускулы рыхлые, рука слабая. Он младше меня вдвое, а у него уже сиськи висят, как у коровы. Он отхлещет тебя, как педик, помяни мое слово! Ты же достоин большего, Сурок!

Если Владимир и почувствовал неловкость от предложения высечь своего начальника, вопли Гусева развеяли ее без следа. Рука Владимира сама схватилась за веник и гневно взмыла вверх, спустя мгновение на спине Сурка вспыхнула молния.

– Мыа-а-арф! – прохрипел Сурок – Угу. Во, так и надо. Хорошо!

– Ну, кто тут педик? – выкрикнул Владимир, не сразу осознав двусмысленность ситуации, и ударил еще раз.

– Боже, больно-то как, здорово, – урчал довольный Сурок – А теперь давай чуть повыше. А то я потом сидеть не смогу.

– К черту вас всех! – громко прошипел Гусев.

На пути к выходу он притормозил рядом с Владимиром с явным намерением испепелить его взглядом. Но Владимир не дал ему шанса, он не отрывал глаз от багровой топографии спины Сурка, темного леса для любого начинающего картографа. Однако в поле его зрения все же попала шея Гусева, крепкая, жилистая, в отличие от прочего телесного беспорядка.

Лишь после того, как Гусев хлопнул дверью, Владимир вспомнил, как он в детстве боялся парной – параноидальный страх оказаться запертым там и упариться до смерти. Он представил себя и Сурка в подобной ловушке: кожа становится прозрачной, как клецка, приготовленная на пару, а под кожей ничего, кроме вареного мяса. Худшей смерти, казалось, нельзя было вообразить.

– Эй, ты почему остановился? – промычал Сурок.

– Нет, я одолею этого козла толстошеего, – пробормотал Владимир себе под нос и взялся за дело с такой яростью, что с первого же удара на спине Сурка взорвался лиловый прыщ. Запах густой крови смешался с пропитавшим сауну запахом рыбы, столь же крепким и стойким, как сам Гусев.

– Да, да! – кричал Сурок. – Так и надо! Быстро же ты учишься, Владимир Борисович.

Часть V
Король Правы

1. Невыносимая чистота бытия

«Радость» была вегетарианским рестораном, но под ней пролегали мясные ряды дискотеки. Там завсегдатаи, круглый год стесненные в средствах, подстерегали наивных туристов, еще не износивших футболок со всякими «фи-зета-мю», заманивая их в ночь забвения. По утрам простаки просыпались на раскладушке в окраинной преисподней Правы и пытались дозвониться в Штаты кому-нибудь, облеченному властью, – по антикварному телефону, позволявшему связаться разве что с другим берегом Тавлаты. По воскресеньям в Дискотечном подвале устраивали чтения.

Владимир спустился по потертым ступеням. Маленький розово-фиолетовый танцзал освещался Рядами слепящих галогеновых ламп, отчего заведение приобретало сходство с чревом, каким его Рисуют в учебниках анатомии. В зале в три круга стояли пластиковые стулья и дряхлые диваны с креслами; на беспорядочно расположенных кофейных столиках обосновались напитки, принесенные из бара в ярких кокетливых сосудах; художники и зрители были одеты «на выход» – сплошь пиджаки, волосы уложены в прическу или зализаны назад. Серьги и кольца скромно поблескивали из глубин тщательно выскобленной проколотой плоти, клубы дыма от самокруток с табаком «Американский дух» вырывались из свежеокрашенных губ, оседая на аккуратно подстриженных бородках.

Молодые люди, по праву принадлежавшие к постмодернистской «прекрасной эпохе», обернулись при появлении вновь прибывшего и не отрывали глаз, пока тот не добрался до внутреннего круга стульев, где Владимиру было зарезервировано место между Коэном и Максин, мифологизатором магистралей в южных штатах.

У Владимира подрагивали коленки. Он только что совершил ужасную оплошность: велел Яну высадить его у входа в «Радость». В результате толпы, стремящиеся в заведение, насладились занятным зрелищем – человек искусства вылезает из БМВ, управляемого личным шофером. Верно, Владимир был известен как обеспеченный человек искусства, но это вызывающее зрелище стало несомненной ошибкой, из тех досадных промахов, слух о которых в считанные минуты достигает Будапешта, чтобы вернуться обратно к Маркусу и его марксистским друзьям.

На том огорчения не закончились. Владимир явился с толстой тетрадью на спирали, точно такие же были в руках у кое-кого из чтецов – сходство, не укрывшееся от внимания Коэна. С открытым ртом он уставился сначала на талмуд Владимира, затем, презрительно прищурившись, на него самого.

В зале стояла полная тишина. Планк спал в огромном, вывезенном с родины кресле и видел сны про вчерашнюю вакханалию. Коэн чересчур разозлился, чтобы издать хотя бы звук Даже Александра молчала, что было на нее не похоже. Она пристально разглядывала Владимира и Максин, видимо прикидывая, получится ли из них пара: тусовочный неофициальный комитет, ведавший составлением пар, назначил ясноокую блондинку Максин Владимиру в подруги. Но, разумеется, сам Владимир тяготел к статной, стильной Александре. Во многом его увлечение зиждилось на красоте и безграничной энергии девушки, но не только: совсем недавно он узнал, что она родилась в бедной семье! У полуграмотных португальских докеров в Нью-Джерси, в городишке под названием Элизабет. Мысль о том, что Александра явилась в Праву, оставив за плечами шумный, полутемный дом и глубоко католическую семью (притеснителей-мужчин и вечно беременных женщин – а какой еще могла быть такая семья?), – эта мысль почти вернула Владимиру пошатнувшуюся было веру в жизнь. Да, все возможно. Произведя ряд резких, но изящных движений, человек способен повысить свои шансы и остаться при этом раскованным, любезным и участливым. Мир Александры, за вычетом артистических претензий, был миром возможностей; она могла бы столь многому научить Владимира. Вот она сидит – чулок поехал как раз в том месте, где начинается изгиб ее высококлассного бедра.

Меж тем тишина длилась, если не считать поскрипывания перьев – авторы в последнюю минуту вносили исправления в тексты. Владимир испугался. Казалось, еще чуть-чуть, и начнется сталинское разоблачение – с ним в роли врага народа.

Писатель № 1, высокий парень с немытой головой и в очках с бутылочными стеклами:

– Согласно Уголовному кодексу СССР, раздел 112, статья 43, пункт 2, гражданин В. Гиршкин обвиняется в антиобщественной деятельности, пособничестве преступным элементам, распространении несуществующего литературного журнала и приобретении вражеского автомобиля.

Гиршкин:

– Но я бизнесмен…

Писатель № 2, лопоухий рыжий малый с пересохшими губами:

– Хватит разговоров. Десять лет принудительных работ на народном предприятии по добыче известняка во Фзихтхте, Словакия. И всю эту фигню, Гиршкин, про «русского еврея» оставьте при себе!

Но тут из тени вынырнул сухопарый немолодой господин с абсолютно лысой макушкой и нестрижеными кудрями по бокам, торчавшими, как дьявольские рожки; в его обвисших вельветовых штанах вполне мог поместиться и хвост.

– Привет, – сказал он. – Я – Гарольд Грин.

– Привет, Гарри! – То была Александра, кто же еще.

– Привет, Алекс. Привет, Перри. Проснись, Планк – Взгляд Гарри, по-отечески снисходительный, но не без экспатриантской льдистости, стигмата всех англоязычных в Праве, уперся во Владимира, глаза медленно и ритмично мигали, как предупредительные огни на небоскребе.

– Хозяин заведения, – шепнула Максин на ухо Владимиру. – Его отец – очень богатый канадец.

В то же мгновение Гарольд утратил всю свою загадочность, а во Владимировой формуле внедрения в сообщество на одну переменную стало меньше. Он представил, как похлопает Гарольда по блестящей лысине, порекомендует миноксидил, нового клубного дизайнера, свежий взгляд на мир, незаменимый, когда требуется удивить гостей за коктейлем, а заодно упомянет и корпорацию Сурка как выгодное вместилище для капитала…

– У нас тут список – Гарольд взял в руки листок бумаги. – Все поставили свои автографы или, в случае убежденных столованцев, росписи?

Рука бледного, съежившегося Владимира поднялась сама собой.

– ВЛАДИМИР, – прочел Гарольд по бумажке. – Столованское имя, нет? Болгарское? Румынское? Нет? Тогда с кого мы начнем? Лоренс Литвак. Приглашается мистер Литвак. Пожалуйста, пройди сюда, Ларри.

Мистер Литвак заправил внутрь футболку с портретом Уорхола, проверил, застегнута ли молния на джинсах, откинул со лба светло-русый дред и Двинул к волшебному пятачку, откуда вещал Гарольд. Владимир помнил Литвака по «Модерну» и прочим подобным местам, куда тот неизменно Являлся, щеголяя массивным синим перстнем, на который и пялился весь вечер; оживлялся Ларри, только когда ему удавалось повеселить случайных посетителей военными байками, якобы взаправдашними историями из его короткой стандартной жизни.

– Рассказ, – объявил Ларри, – называется «Юрий Гагарин». Юрий Гагарин был советским космонавтом, который первым полетел в космос. Позже он погиб в авиакатастрофе. – Он старательно откашлялся, сглотнув отходы своих натруженных легких.

Несчастного покойника Гагарина втянули в историю с участием столованской подружки Ларри, настоящей дикарки с нечесаными патлами и пристрастием к Тони Беннету[35]35
  Тони Беннет (р. 1926) – популярный американский эстрадный тенор.


[Закрыть]; по причине заоблачных децибел, на которых она проигрывала его пластинки, девица стала отщепенкой в родном панеляке. Но так было до появления в Столовии принца Ларри, только что отстрелявшегося на выпускных экзаменах университета в Мэриленде. «Права пойдет тебе на пользу, – ПОСТУЛИРОВАЛ преподаватель литтворчества. – Только смотри не влюбись, – сказал он, а затем ИСТОЛКОВАЛ сказанное: мол, если я ослушаюсь, со мной случится то же, что и с ним, юным рядовым, в 45-м» и т. д.

Свою героиню Тавлатку – водную нимфу, судя по имени, а также по затянутому красочному эпизоду в городском бассейне, – рассказчик поселяет у себя, в квартире, удобно расположенной в Старом городе. (Откуда у Ларри деньги на жилье в Старом городе? Надо взять на заметку, пригодится для «ПраваИнвеста», мелькнуло в голове Владимира.) Парочка постоянно курит гашиш и занимается сексом «по-столовански». Это как же? Секс под шубой?

В конце концов их отношения дают сбой. Однажды посреди сексуальных упражнений они заводят беседу о гонке в космосе, и Тавлатка, отравленная десятилетием агитпропа, заявляет, что первым человеком, высадившимся на Луне, был Юрий Гагарин. Рассказчик, понятно, мягкотелый левак, но все-таки американец. Американцы же знают свои права.

«Это был Нейл Армстронг, – прошелестел я, уткнувшись ртом в ее поясницу. – И не называй его космонавтом». Моя Тавлатка развернулась ко мне лицом, соски ее поникли, в обоих глазах набухли слезы. «Убирайся отсюда», – сказала она дурашливым и одновременно трагичным тоном, каким всегда говорила».

Дальше совсем беда. Тавлатка вышвыривает нашего героя из его же квартиры, и тот, поскольку идти ему некуда, пристраивается ночевать на татами у «К-марта» в Новом городе, а днем торчит на мосту Эммануила, впаривая немкам изображения самого себя в голом виде (давай, Ларри, давай!). Заработков едва хватает на чесночную сардельку, Да и то не каждый день, и свитер из «К-марта». Что в это время делает Тавлатка, неведомо, остается лишь надеяться, что лежбище в Старом городе, перепавшее ей от Ларри, используется по назначению.

Тут Владимир на некоторое время утратил нить повествования, совершив глазами бедекеровский тур по лодыжке Александры, но сцена в библиотеке, где «кисло пахло книгами» и где Тавлатка с рассказчиком искали правду, не прошла мимо его внимания, как и ударный постельный финал – Тавлатка и Ларри перерождаются телесно: «их измученные, насытившиеся тела… поняли то, что нельзя постичь разумом».

КОНЕЦ и БРАВО! БРАВО! Литвака окружили с поздравлениями. Коэн не преминул заключить вундеркинда в объятия и потрепать по голове, но Ларри нацелился на более крупную рыбу: он искал глазами тушеного Гиршкина с луком-шалот, под красным винным соусом.

– Помнишь меня? – прохрипел он, выглядывая из удавьей хватки Коэна.

Ларри опустил веки, исхитрившись, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и свесил голову – в таком виде его обычно и можно было застать поздним вечером.

– Конечно, – ответил Владимир. – «Бомбоубежище», «Посол», «Мартини-бар»…

– А ты мне не говорил, что затеваешь литературный журнал. – Ларри наконец вырвался из объятий Коэна, при этом уязвленный айовец едва не потерял равновесие.

– Так ведь и ты не говорил мне, что ты – писатель, – парировал Владимир. – Я даже немного обижен. У тебя потрясающий талант.

– Странно, – сказал Ларри. – Обычно я первым делом об этом говорю.

– Неважно, – сменил тему Владимир. – Рассказ, несомненно, соответствует духу… – Они так и не договорились о названии журнала. Что-нибудь латинское, французское, средиземноморское… Точно, средиземноморская кухня завоевывает глобальную популярность, значит, и литература за ней последует. Как звали того знаменитого сицилийского алхимика и шарлатана? – Духу «Калиостро».