Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

4. Поиски денег во Флориде

Персиковый «кадиллак». Владимир никогда таких не видел, но знал, что это средство передвижения играло некогда важную роль в культурном развитии Соединенных Штатов. Персиковый «кади» лениво прохлаждался у обочины международного аэропорта Майами, и принадлежал он человеку, у которого, на манер индонезийцев и монголов, не было фамилии, только имя – Джорди.

Джорди не погнушался вынести из лабиринта аэропорта огромный вещевой мешок Владимира, набитый одеждой для колледжа, похвалив гостя за благоразумие: тот явился подготовленным. Хотя Джорди с удовольствием бы отвез Владимира в магазин за твидовым пиджаком и красным галстуком.

– Вот что мне нравится в иммигранцах, – говорил Джорди, – вы не избалованы. Много работаете. Пот с вас ручьями льет. Мой отец был иммигранцем, слыхал? Он собственными руками создал наш семейный бизнес.

Создал бизнес? Собственными руками? Нет, Джорди ни речью, ни внешностью не походил на киношных наркодельцов, чего с опаской ожидал Владимир. Он даже не смахивал на Пикассо – сходство, к которому, по представлениям Владимира, стремились все каталонцы. Джорди скорее выглядел как еврей средних лет с собственной текстильной фабрикой. Средних лет, но ближе к пенсии, чем к славным денечкам. Лицо от неумеренного пребывания на солнце изрезано морщинами; шаг по-прежнему упругий, однако Джорди, обутый в умопомрачительные туфли из страусиной кожи, намеренно раскачивался при ходьбе, как и подобает человеку, многого достигшему в жизни.

– Я давно мечтал побывать в Испании, – сказал Владимир.

– Si ma mare fos Espanya jo seria un fill de puta, – ответил Джорди. – Знаешь, что это значит? Если моя мать испанка, тогда я сукин сын. Вот что я думаю об испанцах. Белые латиносы, вот они кто, и этим все сказано.

– Я бы поехал только в Барселону, – заверил Владимир каталонца.

– Э-э, в Каталонии всюду неплохо. Я однажды трахал одну крохотулечку в Тартозе, почти карлицу.

– Маленькие женщины бывают очень милы, – заметил Владимир. Никого конкретно он не имел в виду.

– Бороду придется убрать, – сообщил Джорди, когда они сели в прохладную машину. – С бородой ты выглядишь слишком взрослым. Мы ведь посылаем парнишку в колледж, а не в юридическую школу. Юридическая школа будет попозже.

Какое совпадение! У Джорди и матери Владимира совершенно одинаковые планы в отношении потомства. Может, этих двоих следует познакомить? Но как ужасно лишиться бесценной бороды, которая делала Владимира на пять лет старше и на десять умнее. К счастью, те же самые гормоны, что сметали волосы с макушки, обеспечивали буйную растительность в местах, расположенных ниже. К тому же на кону стояли двадцать тысяч долларов.

– Я немедленно побреюсь, – пообещал Владимир.

– Хороший мальчик, – Джорди похлопал Владимира по плечу. Его руки пахли детской присыпкой, а в целом запах, исходивший от Джорди и разносимый кондиционером с силой штормового ветра, был на девять частей цитрусовым и на одну часть мужским. – В холодильнике есть кола, если хочешь. – Говорил Джорди с причудливым акцентом работяги из Квинса: «кола» у него превращалась в «колер», «куча» в «кучера», а США в мифическую страну Америкеру.

Мимо болячками на пейзаже мелькали гостинички с немецкими и канадскими флагами, бесконечные забегаловки с электрифицированными коровами и хвостами омаров и, конечно, непременные пальмы, дорогие друзья умеренно-климатических северян.

– Хорошая машина, – похвалил Владимир для поддержания разговора.

– А тебе не кажется, что она немножко черно-мазнутая? Тонированные стекла, громадные покрышки…

Ага, капелька расизма перед ланчем. Пора подключать прогрессивное чутье, Владимир. Старшие Гиршкины выкладывали двадцать пять тысяч долларов в год за твои социалистические камлания на Среднем Западе. Не подведи альма-матер.

– Мистер Джорди, почему вы думаете, что люди с цветной кожей предпочитают тонированные стекла и прочее в том же духе? Если, конечно, вы действительно придерживаетесь подобного мнения?

– Потому что они обезьяны.

– Понятно.

– Но сними с персикового «кадиллака» тонированные стекла и толстые шины, и от крутой машины ничего не останется, правильно? Вот что я тебе скажу: каждый год я беру напрокат по четыре сотни таких машин. Все, кто работает на меня, – в Нью-Йорке, Майами, на Лазурном Берегу – у всех персиковые «кади». Не нравятся мои вкусы, ищи работу в другом месте, баррада. Пендехо. И вопрос закрыт.

Тем временем дешевые мотели северного происхождения сменились величественными туземными фасадами в стиле ар деко. Джорди велел Владимиру смотреть в оба: как бы не проехать отель «Новый Эдем и Кабана», запомнившийся Владимиру по прежним поездкам на Южное побережье, – многоэтажное, несколько облупленное пристанище для курортников, расположенное по соседству с «Фонтебло-Хилтоном», флагманом эпохи норковых палантинов.

Центром шахтообразного, некогда роскошного холла в «Новом Эдеме» служила тщательно отдраенная люстра. Сверзнувшись с высоты в несколько этажей, люстра зависла над поставленными в круг потертыми бархатными креслами.

– Элегантность никогда не выходит из моды, – объявил Джорди. – Нет, ты только глянь на этих славных ребят! – И он принялся с таким рвением махать стайке пенсионеров, словно те были его земляками, с которыми он вместе приехал в Америку. Но, к огорчению Джорди, новоэдемская команда даже не пошевелилась, ее члены наслаждались блаженной послеобеденной дремой. Для тех же, кто пребывал в сознании, в магнитофоне пел Банни Бериган[21]21
  Банни Бериган (1908–1942) – один из наиболее выдающихся джазистов-трубачей эпохи свинга.


[Закрыть], а в зеленой гостиной подавали вегетарианскую печень – слишком много развлечений, чтобы заметить появление Джорди и Владимира, пары необычной по любым стандартам.

Разочарования на этом не закончились. Джорди вернулся от регистрационной стойки со словами:

– Моя дура секретарша напутала с заказом. Ты не возражаешь, если мы поселимся в одном номере?

– О, нисколько. Все равно что вечеринка с ночевкой, маленькие девочки любят такие устраивать.

– Вечеринка с ночевкой. Мне нравится. Хорошая идея. И почему все радости достаются только девчонкам?

Действительно, почему? Была очень веская причина, чтобы все радости на вечеринках с ночевкой доставались девчонкам, и только им. Но Владимиру предстояло выяснить эту причину самостоятельно.

Он отложил в сторону грязную портативную электробритву Джорди и оглядел с разных сторон свое выскобленное (кожу пощипывало) лицо в трехстворчатом зеркале ванной. Караул. На него глянул болезненный ленинградский Владимир, потом испуганный Владимир из Ивритской школы и, наконец, растерянный Владимир из научно-математической школы – триптих, отобразивший его абсолютно бесславную карьеру в качестве подростка. Когда вокруг пухлых губ имеется поросль, напоминающая нашлепку на лобок, это совсем другое дело.

– Ну как? – Владимир вошел в залитую солнцем спальню, в глазах рябило от бесчисленных цветочков на обоях и деревянных деталей – стиль новоанглийских пансионов давно перешагнул границу между Севером и Югом.

Джорди, развалившийся на кровати в одних плавках, поднял голову от газеты. Рыхлостью его тело походило на бурно растущий город, ручейки жира, как пригороды, расползались по всем направлениям.

– Что я вижу? Предо мной привлекательный юноша, – сказал Джорди. – Стоит только побриться, и совсем другое дело.

– Собеседование завтра?

– М-м? – Джорди все еще изучал девственную физиономию Владимира. – Точно. Мы обговорим ответы на вопросы. Но попозже. А сейчас иди погуляй на солнце, пусть подбородок загорит, а то он чересчур выделяется. И обязательно угостись здешним дорогим шампанским. Увидишь цену, глазам своим не поверишь.

Спустившись на лифте, Владимир направился к дверям с указателем «Купальня и бассейн». На воздухе стало ясно, почему шезлонги пустуют, а накачанные служители при бассейне бездельничают флоридский «не сезон» с трехзначной температурой по Фаренгейту засушивал спрос.

Несмотря на подавленность, Владимир приветствовал береговую полосу бокалом шампанского. «Ваше здоровье», – сказал он чайкам, визжавшим в небе. Все вокруг напоминало ему родину. Когда он был маленьким, Гиршкины каждое лето совершали набег на галечные пляжи Ялты. Доктор Гиршкин прописывал ежедневную дозу солнца хворому Владимиру, а мать часами выдерживала его под слепящим желтым диском, заставляя потеть и отхаркивать мокроту.

С другими детьми ему играть воспрещалось (бабушка клеймила их шпионами и доносчиками), окунуться в Черном море тоже не позволяли: мать боялась, как бы ребенка не сожрал ненасытный дельфин (несколько бутылконосых особей резвились неподалеку от берега).

Взамен мать придумала для сына игру. Она называлась «Твердая валюта». Каждое утро мать чаевничала со своей старинной подружкой, работавшей в отеле «Интурист» и информировавшей мать о последних изменениях в валютном курсе. Затем они с Владимиром заучивали эти цифры. И начиналось:

– Семь британских фунтов стерлингов равняются…

– Тринадцати американским долларам, – выкрикивал Владимир.

– Двадцать пять голландских гульденов.

– Сорок три швейцарских франка!

– Тридцать девять финских марок.

– Двадцать пять немецких марок!

– Тридцать одна шведская крона.

– Шестьдесят… шестьдесят три… норвежских…

– Неверно, дурачок ты мой маленький…

Штрафом за ошибку (и наградой за успех) была жалкая советская копейка, но однажды Владимиру удалось заработать аж пятикопеечную монету. Мать с грустью выудила ее из своего кошелька.

– Теперь ты сможешь поехать на метро, – сказала она. – Сядешь в вагон и уедешь от меня навсегда.

Владимир был настолько потрясен этим заявлением, что расплакался.

– Как я могу уехать от тебя, мамочка? – ревел он. – и как я один войду в метро? Нет, я никогда больше не поеду в метро! – Он проплакал весь День, лосьон для загара тек по его щекам. И даже искусное акробатическое представление, устроенное дельфинами-людоедами, не развеселило его.

О, наши детские беды. Ощущая себя много взрослее и много счастливее, чем прежде, Владимир решил отправить Фрэн открытку. Сувенирный киоск в «Новом Эдеме» предлагал широчайший выбор голых задов, припорошенных песком, морскую корову, умолявшую о спасении от полного истребления, и крупные планы кислотно-розовых фламинго, гнездившихся во флоридских дворах. Владимир выбрал фламинго, как идеально соответствующих обстоятельствам. «Дорогая, – написал он на оборотной стороне. – Эта конференция по иммигрантским проблемам – скука смертная. Порою я просто ненавижу свою работу». Конференция была гениальной выдумкой Владимира. Он даже сказал Фрэн, что прочтет доклад, основанный на американском опыте его матери, – «Прерогатива пирогов: советские евреи и кооптационный потенциал американского рынка».

«При каждом удобном случае практикуюсь в шаффлборде и маджонге, – писал он Фрэн, – чтобы, когда для нас наступят золотые денечки, я смог бы стать тебе достойным партнером в играх. Но прежде чем ты накинешь цветастую шаль, а я переоденусь в ослепительно белые штаны, давай – и не откладывая надолго – поколесим по стране, и в долгом путешествии ты расскажешь мне всю свою жизнь с самого первого дня. Притворимся туристами («захватите фотоаппараты, посмотрите туда-сюда»). Я не умею водить машину, но мечтаю научиться. Через три дня и четыре часа мы увидимся. Жду не дождусь».

Опустив открытку, он посетил бар «Эдемская скала», где его строго допросили на предмет возраста. Бармен угомонился, лишь когда ему были предъявлены залысины в качестве аргумента, и налил Владимиру паршивого пива. Безволосый подбородок, торчавший вареным яйцом, начинал доставлять неприятности. После двух кружек пива Владимир решил уладить еще одно нью-йоркское дельце, на сей раз по долгу службы, а не ради удовольствия.

Сердитый мистер Рыбаков возник на линии с первого же гудка:

– Кто? Черт бы все побрал. На каком мы полушарии?

– Рыбаков, это Гиршкин. Я вас разбудил?

– Я не нуждаюсь во сне, командир.

– Вы не говорили, что ударили мистера Рашида на церемонии принятия гражданства.

– Что? Нет, тут я абсолютно чист. Господи, он ведь иностранец! По-английски я не очень, но понял, что сказал судья: «Защищать страну… от внутренних и внешних врагов… клянусь…» Поворачиваю голову – и что я вижу? Египтянина, такого же, как тот газетчик, что каждый раз дерет с меня лишних пять центов за русскую газету. Этот вонючий турок, он тоже внешний враг, который пытается обмануть рабочие и крестьянские массы и обратить нас в ислам! Вот я и поступил так, как велел судья: защитил свою страну. Нельзя же отдать приказ солдату и надеяться, что он не подчинится. Это бунт!

– Как бы то ни было, вы поставили меня в неловкое положение, – заявил Владимир. – Я сейчас во Флориде. Играю в теннис с директором Службы иммиграции и натурализации и упрашиваю его пересмотреть ваше дело. Здесь сорок градусов по Цельсию, и у меня вот-вот случится инфаркт. Слышите, Рыбаков? Инфаркт.

– Ой, Володечка, ну пожалуйста, сделай так, чтобы меня опять пустили в этот зал для церемоний. Я буду хорошо себя вести. Уговори директора простить меня за тот случай. Скажи ему, что у меня вот здесь не в порядке. – За девятьсот миль вверх по Восточному побережью Рыбаков громко постучал себя по лбу.

Владимир протяжно вздохнул, как отец, смирившийся с недоразвитостью отпрыска.

– Хорошо. Позвоню, когда вернусь в город. А пока поупражняйтесь в вежливости перед зеркалом.

– Капитан, я выполняю ваши приказы без разговоров! Вся власть Службе иммиграции и натурализации!

Распластавшись на животе, Джорди смотрел передачу о модельном агентстве; полет жиденьких острот и шелест спадающего неглиже он встречал довольным мычанием. Остатки его раннего ужина и две пустые бутылки из-под шампанского громоздились на маленьком столике, предназначенном, вероятно, для карточных игр; еще одна бутылка шампанского плавала в ведерке с тающим льдом. Этому воплощению гедонизма средь старомодного убранства номера недоставало лишь серебряного подноса с затонувшей «Лузитании» с наспех нацарапанным счетом за шампанское.

– Мне нравятся брюнетки, – сказал Владимир, садясь на свою кровать и стряхивая песок с кроссовок.

– Брюнетки крепче сбиты, чем блондинки, – со знанием дела произнес Джорди. – У тебя есть подружка?

– Да, – признался Владимир, сияя от гордости и чувствуя себя даже моложе, чем выглядел с чисто выбритым лицом.

– Какого цвета у нее волосы?

Почему-то Владимир подумал о рыжеватых кудрях Халы, но вовремя опомнился и ответил правильно:

– Темные, очень темные.

– И как оно ей? – осведомился Джорди.

Что «оно»? Цвет волос, модельные агентства?

– Нормально.

– То есть я хотел спросить… Э-э, хлебни, сынок. Мой друг не должен отставать от меня по части выпивки!

Владимир поступил как ему было велено, а затем спросил о сыне Джорди, этом великовозрастном дебиле.

– О, мой маленький Хауме. – Гордый папаша сел на кровати и деловито шлепнул себя по ляжкам. Убавил звук в телевизоре, и писк моделей уже не перекрывал шорох волн, отмывавших пляжный песок. – Он способный парнишка, просто в школе У него нелады. Так что на собеседовании тебе, наверное, не стоит выглядеть жутко начитанным, но парочку книг, пожалуй, упомяни. Дальше, он увлекается футболом. Правда, его выперли из команды в прошлом году. – Этот прискорбный факт поверг Джорди в легкую задумчивость. – Но в этом я виню тренера, школу и школьный совет, они совершенно не понимают потребностей моего мальчика, – продолжил он после паузы. – Давай выпьем за моего маленького Хауме, адвоката, которым он станет в будущем. С Божьей помощью, конечно. – Джорди осушил бутылку шампанского почти до дна в десять необычайно объемистых глотков, словно у него над душой стоял какой-нибудь начальственный погоняла.

– Это важная деталь, – заметил Владимир. – Я в спорте не очень разбираюсь. Например, как называется здешняя команда?

– О господи. Вы, манхэттенские ребята, иногда совсем как голубые. Здешняя называется «Дельфины», а дома у нас две команды – «Великаны» и «Ракеты».

– Я слыхал о них. – Названия пошлее не придумаешь. Если у Владимира будет когда-нибудь своя команда, он назовет ее «Нью-Йоркские евреины». Или «Отказники с Брайтон-Бич».

Пока Джорди читал лекцию про суперкубок, «Далласских Ковбоев» и легендарной дамочке, опекавшей последних, гостиничная обслуга принесла рыбу-меч, невыносимо пресную, несмотря на то что рыба задыхалась под слоем черного перца величиной с град. Владимир жевал это недоразумение, пока Джорди перечислял достоинства своего сына: к примеру, свою подружку Хауме ни разу пальцем не тронул, хотя порою обстоятельства того требовали, и, вне всяких сомнений, он знает, что деньги не на деревьях растут, что от работы еще никто не умирал, а без труда не вытянешь и рыбку из пруда. Владимир, поразмыслив над этими похвальными качествами, предложил конкретизировать деятельность малыша Хауме: в свободное время мальчик руководит школьным кружком каталонской культуры; раз в неделю помогает польским старушкам добраться до церкви Петра и Павла, чтобы разговеться окороком с пряностями; пишет письма своему конгрессмену, требуя улучшить освещение на поле для софтбола (см. выше – интерес к спорту).

– Выпьем за малыша Хауме, который нянчится со старыми польскими шлюхами! – предложил Джорди. – А почему ты не пьешь, милый?

Указав на свой мочевой пузырь, Владимир отправился в розовую ванную облегчиться. По возвращении его ожидали два юных представителя гостиничной службы – прыщавый Адам и Ева Юга – дабы вручить еще одну бутылку, перевязанную ленточкой:

– За счет заведения, сэр.

Солнце давно закатилось, когда Владимира одолела дурманящая тошнота от выпитого шампанского и он приказал себе остановиться. Владимир тяжело опустился на свою кровать, стоявшую ближе к балкону, и почувствовал, как она медленно поплыла во все четыре стороны. Что-то его беспокоило, и не только физическая реальность, провонявшая алкоголем. Задача предстать перед приемной комиссией колледжа в образе сына одноклеточного отца внезапно показалась элементарной, как охота на коров. Да, сугубо альтернативная нравственная реальность открывалась перед Владимиром, альтернативная Американа, населенная подобными ему бета-иммигрантами, которые живут играючи, пьют всерьез и складывают пирамиды, как дядя Шурик, в то время как остальные граждане упорно протирают кожаные диваны и коврики для стульев с изображением утки Дейзи в дурацких местах вроде Эри и Бирмингема или совсем уж запредельных Фэрбенксе и Дулуте. Он повернулся к Джорди, чуть ли не ожидая подтверждения этому сделанному про себя открытию, но увидел, что тот изучает Владимира ниже пояса сквозь бокал с шампанским, запотевший от дыхания. Джорди поднял глаза на Владимира – тяжелые веки сморщились от напряжения – и коротко, ободряюще расхохотался:

– Не пугайся.

Владимир очень испугался, будто внезапно щелкнул финский замок в крепости Гиршкиных, вскрытый опытной рукой, и сигнализация не взвыла, а соседский злющий пес улегся дрыхнуть. Железа, ответственная за страх и деньги, еще даже не активизировалась, но Владимир уже все понял.

– Эй, поправь, если я ошибаюсь. – Джорди положил ноги на кровать Владимира, под натянувшимися плавками проступали очертания его снаряда, прижатого наискось к телу эластичной тканью. – Вы ведь с Баобабом и раньше играли в эти игры, правда? Ну, ведь ты уже имел дело с другими парнями.

Владимир увидел, как по шву плавок Джорди расползается жуткое влажное пятно.

– Кто, мы? – Он вскочил и в растерянности повторил: – Кто, МЫ?

– В этом смысле ты очень похож на Баобаба, – улыбнулся Джорди и понимающе пожал плечами: мол, уж такими вы уродились. – Это вовсе не значит, что у тебя гомосексуальные наклонности, коко, хотя про футбол ты мог бы знать и побольше. Просто в твоей фигуре что-то такое есть. Послушай, я все понимаю, и в газетах об этом завтра не напишут.

– Нет, нет, очевидно, произошло недоразумение, – начал Владимир, следуя ошибочной установке среднего класса, гласившей, что, попав в беду, лучше изъясняться как образованный человек – Если помните, я уже упоминал о моей подружке…

– Ладно, хорошо, о'кей, – перебил Джорди. – Дискуссия окончена, принц. – Затем одним движением, технические подробности которого Владимир упустил, он вскочил на ноги и сдернул трусы; его пенис, качнувшись вверх, занял нужную позицию. Владимир отвел глаза и уперся взглядом в набухшую тень, которую член Джорди отбрасывал на аккуратно застеленную кровать, отделявшую Владимира от каталонца.

Джорди суетился, не давая опомниться. Хлопнув себя по лбу, он воскликнул:

– Погоди! «Кей-Вай»!

Владимир мгновенно вспомнил шкафчик, в котором хранились смазки Халы, и тут же отмахнулся от воспоминания, совершенно сейчас бесполезного. Он отступил к балкону, уже прикидывая, что хуже: вероятная смерть при падении с четвертого этажа, маячившая за спиной, или то, что его ждет впереди.

Но когда Джорди нагнулся к чемодану, взгляд Владимира упал на дубовую дверь, находившуюся за кроватью Джорди, – респектабельную дверь, такая украсила бы лучшие дома Эри и Бирмингема, Фэрбенкса и Дулута. Вот тот барьер, что отделял его от свободного мира гостиничного персонала, высушенных солнцем пенсионеров и пристойного человеческого общения. В одно мгновение установив связь между собой и дверью, Владимир рванул вперед.

Его схватили за полу развевающейся футболки, дернули и швырнули плечом к стене. Сначала он ощутил боль, а потом и Джорди – точнее, фрагменты его потного тела: то подмышку, то сосок – на своем лице.

– Эй, куда! – орал Джорди, брызгая слюной в оба глаза Владимира, впиваясь в него ногтями. – Гребаный фого! Тебе двадцати штук мало, сука?

Владимир крепко зажмурился, жгучая чужая слюна извивалась восьмерками боли.

– Я не… – начал он, но тут же забыл, чего он «не». И вдруг в голове всплыл образ Фрэн: острые ключицы, торчащие в разные стороны груди, стиснутые в пучок бюстгальтером, открытая улыбка, с которой она входит в комнату, где собрались друзья. Она мечтала сделать из него человека, настоящего гражданина Нового Света.

И тогда Владимир нанес удар.

Он в жизни никого не бил и не слыхал, как хрустят костяшки пальцев, стукаясь о хрящ. Однажды, обозлившись на глупую колли, сторожевую собаку при бассейне в дачной деревушке, он треснул ее бадминтонной ракеткой по пушистому заду; иных случаев насилия за ним не числилось.

Удар пришелся почти по носу, однако между двумя идеально круглыми, волосатыми ноздрями не появилось и намека на кровь, лишь оторопь на физиономии размеренно пыхтевшего Джорди. Каталонец походил на изумленного младенца, у которого отобрали барабан и даже не объяснили почему.

На мгновение ногти Джорди вылезли из кожи Владимира, хотя давление ладоней не ослабло, тем не менее, учитывая обалдевший вид каталонца, нельзя было не воспользоваться моментом.

Владимир метнулся к выходу. Дверь открылась и захлопнулась за ним, ковровая дорожка красной стрелой указывала путь к лифту, но Владимир не мог ждать, бросился к лестнице и, перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз, его ноги – то героические пособники побега, то коченеющие мертвяки, грозившие опрокинуть тело вниз головой в пролет на бетонный пол.

Погони, слава богу, не было слышно, но это лишь означало, что Джорди спускается на лифте. И в холле Владимир угодит прямиком в его объятия.

«Вот ты где, парень», – скажет Джорди, мерзко усмехаясь, попутно объясняя персоналу про размолвку между любовниками.

Владимир читал о подобном случае с участием закоренелого людоеда, ни больше ни меньше.

Он с разбега приземлился на последнюю ступеньку, бедренное сухожилие едва не лопнуло от сильного толчка. В бархатно-позолоченном холле, куда похромал Владимир, геронтологическая команда, оккупировавшая все кресла, принялась понимающе переглядываться, завидев его перекошенную от нехватки кислорода и отливавшую трупной синевой физиономию. Не говоря уж о футболке, порванной на плечах.

Владимир глянул на светящиеся планки над лифтами, одна из них, без сомнения, указывала на спуск «3… 2…»

Он не мог сдвинуться с места, завороженный цифрами, из ступора его вывел протяжный старческий голос: «Шш-та?»

В одну секунду Владимир оказался за дверьми, достойными дворца, пересек подъездное кольцо перед отелем и побежал, не разбирая препятствий, ни движущихся, ни стационарных. Он бежал буквально в ночь, и флоридская ночь, пропахшая выхлопными газами, луком из полуфабрикатных блюд и, наверное, чуть-чуть морем, приняла его и укрыла в кипящей тьме.