Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

– С вашей точки зрения, я – ничтожество, – без обиняков высказался Томаш. – А может быть, придурок или зануда. – Он отвесил легкий поклон, словно желая показать, сколь комфортно чувствует себя в этих ролях.

– Томаш – чудесный человек – Сняв свитер, Морган осталась лишь в знаменитой шелковой блузке. Трое восточноевропейцев умолкли, разглядывая ее фигуру. – Тебе есть чему у него поучиться, – продолжала Морган. – Он не эгоист, как ты. И даже не преступник. Вот так!

– Простите, если я что-то путаю, – возразил Владимир, – но мне кажется, что подрыв стометровой статуи в центре Старого города является преступлением.

– Он знает об уничтожении Ноги! – вскричал Томаш. – Морган, как ты могла проговориться? Мы же повязаны кровью!

Альфу эта новость тоже потрясла. Он прижал руку к нагрудному карману, в котором скорее всего покоились столованско-английский словарь и парочка дискет.

– Он рта не раскроет, – заверила Морган столь скучным тоном, что Владимир поежился. – Я располагаю кое-какой информацией насчет его «ПирамидИнвеста»…

Рта не раскроет? Располагаю информацией? Ого, какая крутая Морган!

– Послушай, – обратился к ней Владимир, – разве мы не подвергались некоторой опасности, проживая в этом дрянном панеляке, трахаясь так, что земля тряслась (Томаш слегка нахмурился), в то время как в соседней комнате сложены сотни килограммов семтекса?

– Не семтекса, – поправил его Альфа. – Мы предпочитаем си-4, американскую взрывчатку. Мы доверяем только Америке. В нашем мире не осталось ничего хорошего.

– Вам, ребята, самое место в рядах «Молодых республиканцев»[58]58
  Молодежное ответвление Республиканской партии США.


[Закрыть], – заметил Владимир.

– С си-4 легко управляться, – продолжал Альфа, – и тротиловый эквивалент у нее сто восемнадцать процентов. Если разместить ее через… гм… через определенные интервалы внутри Ноги и привести в действие извне, то в результате верх Ноги свернется… То есть верхняя часть рухнет в полость Ноги. Очень важный момент: никто не пострадает.

– Надо полагать, ты – эксперт по взрывчатке, – сказал Владимир.

– Мы оба учимся в Государственном университете Правы, – пояснил Томаш. – Я на факультете филологии, а Альфа – на факультете прикладных наук Я разрабатываю теорию уничтожения Ноги, Альфа занимается взрывчатыми материалами.

– Точно. – Альфа помахивал руками, спрятанными в карманы, отчего полы его бушлата топорщились, как крылья у взлетающей птицы. – Как у вас говорится, он – интеллектуал, а я – материалист.

– Не пойму, – покачал головой Владимир, – почему бы вам обоим не пойти работать в какую-нибудь толковую немецкую фирму на площади Станислава, куда берут иностранцев? Уверен, с компьютером вы умеете обращаться, а ваш английский просто супер. Если научитесь немного болтать на офисном дойче, а заодно прикупите новые теннисные туфли в «К-марте», то будете грести кроны лопатой.

– Работа в фирме, о которой вы упомянули, нам не претит, – ответил Томаш таким тоном, словно Владимир собрался его нанять. – Мы хотели бы жить приятной жизнью и делать детей, но, прежде чем строить собственное будущее, мы обязаны разобраться с нашим печальным прошлым. – Он многозначительно посмотрел на Морган.

– Ясно, – сказал Владимир. – И, взрывая Ногу… вы разбираетесь с этим, как его… А, ну да, с вашим дурацким прошлым!

– Ты не знаешь, сколько выстрадали их родные! – внезапно вмешалась Морган.

Она впилась во Владимира мертвыми серыми глазами, ее политическими глазами, а может быть, за этим взглядом скрывалось и настоящее горе.

– О да, – подхватил Владимир. – Ты как никогда права, Морган. Откуда мне знать? Ведь мои родители – Роб и Ванда Хенкель из Сан-Диего, штат Калифорния; здоровое детство на Тихом океане, прибой бьется о мои крупные загорелые ноги, потом отбываю срок в университете – четыре года, и вот я перед вами, Бобби Хенкель, старший менеджер по брендам слабительного «Лейся, песня» для западного региона… Точно, Морган, будь любезна, расскажи, каково это, родиться в этой части света. Тут все так экзотично и как бы немножко грустно, надо же… Сталинизм, говоришь? Репрессии, да? Показательные процессы, у? Обалдеть.

– У тебя все иначе, – пробормотала Морган, поглядывая на Томаша в поисках поддержки. – Ты из Советского Союза. Твоя страна вторглась сюда в 1969 году.

– У меня все иначе, – повторил Владимир. – Моя страна. Это ты ей наплел, Том? Так выглядит мир глазами Альфы? Ах, дорогие мои дураки… Знали бы вы, как мы трое похожи. Мы одной кондовой советской сборки – как «лады» и «трабанты», только люди. Мы – конченые люди, братки. Можно взорвать все Ноги на свете, можно выступать с речами и нести ахинею на Старогородской площади, можно эмигрировать в солнечный Брисбен или на Золотой Берег Чикаго, но если ты вырос при этой системе, на этой незабвенной серой планете наших отцов и дедов, ты обречен. Выхода нет, Томми. Вперед, зарабатывай деньги сколько влезет, высиживай американских деток, но через тридцать лет ты вспомнишь свою юность и в который раз удивишься: что это было? Как люди могли так жить? Почему добивали слабых? Почему разговаривали друг с другом злобно и жестоко, примерно так, как я сейчас с вами говорю? И что это за странная угольная корка на моей коже, что каждое утро забивает сток в душе? Был ли я частью эксперимента? И сердце у меня в груди или мотор советского производства? И почему мои родители до сих пор трясутся, приближаясь к паспортному контролю? И неужто это мои дети, что носятся вокруг в куртках с надписью «Мир Уолта Диснея» и орут так, словно на них никакой управы нет?

Он встал и подошел к Морган, та отвела взгляд.

– А ты, – гнев, утихший было, пока он вещал перед этим эстрадным дуэтом из соцлагеря, разгорелся вновь, – что ты здесь делаешь? Это не твоя война, Морган. Здесь у тебя нет врагов, и даже я не из их числа. Симпатичненький пригород Кливленда – вот твое место, милая. А здесь — наша земля. И мы ничем не можем тебе помочь. Никто из нас.

Он допил водку, ощутил прилив лимонного тепла и, плохо соображая, что делает, вышел вон.

Колючий ветер толкал замерзшего Владимира вперед, тыча в спину острыми когтями. На нем был только свитер, шерстяные «пролетарские» брюки и теплое белье. Тем не менее Владимир не испугался, оставшись без пальто в ледяную январскую ночь. Кипящий поток алкоголя тек в его жилах.

Он брел не разбирая дороги.

Дом Морган стоял на отшибе, но дальше, за оврагом, в котором прятался старый шинный завод, разбил лагерь отряд панеляков-смертников, – с рядами черных окон они походили на коренастых беззубых солдат, охраняющих давно разграбленную крепость. Каков вид, однако! Бетонные надгробные камни в пять этажей, скученные на маленьком холмике, медленно соскальзывали в овраг; у одного из зданий полностью обвалился фасад, крошечные прямоугольные комнаты, напоминавшие гигантский крысиный лабиринт, были открыты всем стихиям. Химическое пламя, вырывавшееся из труб шинного завода в низине, освещало эти призрачные норы, и Владимир вспомнил об ухмыляющихся хэллоуиновских тыквах со свечками внутри.

И опять безошибочное чувство, что он дома и все вокруг – панеляки, шинный завод, вонючее промышленное пламя – имеет к нему прямое отношение, они его начало, суть, подноготная. Правда заключалась в том, что Владимир все равно бы здесь оказался, вынь Джорди свой член в номере флоридского отеля или нет; что последние двадцать лет, начиная с советского детсада и кончая Обществом абсорбции иммигрантов им. Эммы Лазарус, все указывало на этот овраг, панеляки, на тонущую в небе зеленую луну.

Кто-то позади его окликнул. Маленькое существо несло на руках другое существо, которое при ближайшем рассмотрении оказалось всего лишь безжизненным пальто.

Морган. В уродливой тужурке. Он слышал хруст ее шагов по снегу и видел, как легкие облачка, выдыхаемые ею, уносятся ввысь через равные интервалы, словно выбросы тепловоза. Кроме ее шагов ничто не нарушало тишину, зимнюю тишину богом забытой восточноевропейской окраины. Морган подошла и протянула ему пальто и пару пушистых сиреневых наушников. В глазах ее стояли слезы; Владимир решил, что они вызваны лютым морозом, потому что, когда она заговорила, голос ее звучал, как обычно, твердо.

– Тебе нужно вернуться. Томаш и Альфа вызывают такси. Мы будем одни. И сможем поговорить.

– Хорошо тут. – Владимир надел наушники и обвел рукой разрушенные здания и дымное ущелье за спиной. – Я рад, что прогулялся. Мне стало намного лучше.

Он сам не понимал, что хочет сказать; во всяком случае, язвительности в его голосе поубавилось. И он не мог сообразить, за что он должен ненавидеть Морган. Верно, она ему солгала. Она не доверяла ему так, как, бывает, любовники доверяют друг другу. Ну и что?

– Я хочу извиниться за свои слова, – сказала Морган. – Я поговорила с Томашем.

– Ерунда, – ответил Владимир.

– И все же я прошу прощения…

Внезапно Владимир протянул руки и потер их о ее холодные щеки. За много часов это был первый физический контакт между ними. Владимир улыбнулся и услыхал, как треснули его губы. Все ясно как день: они – два космонавта на холодной планете. Он – ласковый мошенник, плутоватый гуру инвестиций, запустивший руку в многочисленные карманы. Она – террористка, забивает палаточные колышки в землю и прижимает к груди мяукающих бродячих котов, не говоря уж о бедном Томаше. Владимир подыскивал слова, чтобы поточнее описать их ситуацию, но неожиданно для себя заговорил довольно сумбурно:

– А знаешь, я горжусь тобой, Морган. Эта затея, взрыв Ноги, я не согласен с тем, что ты делаешь, но я рад, что ты не очередная Александра, не редактируешь идиотский литературный журнал для сексуально озабоченных читателей Правы. Ты вроде… не знаю… вроде как выполняешь задание Корпуса Мира… Вот только семтекс здесь лишний.

– Си-4, – поправила его Морган. – Но никто не пострадает, ты же слышал. Нога…

– Обвалится внутрь, знаю. Просто я немного беспокоюсь за тебя. А вдруг тебя поймают? Представляешь себя в столованской тюрьме? Ты ведь слыхала боевой клич бабушек. Они сошлют тебя в ГУЛАГ.

Морган задумчиво сощурилась. Потерла руки в перчатках.

– Но я американка, – ответила она. Снова открыла рот, но добавить к сказанному было нечего.

Каково нахальство, Владимир даже рассмеялся. Она американка, и поступать как вздумается – право, данное ей от рождения.

– К тому же, – продолжила Морган, – все ненавидят Ногу. Ее до сих не убрали исключительно по причине коррупции в правительстве. Мы лишь делаем то, чего хотят все. Не больше.

Да, взорвать Ногу – это бесспорно демократично. Манифестация воли народа. Морган и впрямь была посланником великой гордой страны хлопкоочистителей и Хабеас корпуса[59]59
  Хабеас корпус – закон о неприкосновенности личности, принятый в Англии в 1679 г. и перекочевавший с эмигрантами в Америку.


[Закрыть]. Владимир вспомнил их первое свидание много месяцев назад, эротизм ее уютного халата, легкость в общении; ему опять захотелось поцеловать ее в губы, лизнуть блестящие белые колонны ее зубов.

– Но что, если тебя все-таки поймают?

– Взрывать буду не я. – Морган вытерла слезившиеся глаза. – Я только храню си-4, потому что моя квартира – последнее место, где станут искать. – Она поправила ему наушники, криво сидевшие на голове. – А что, если тебя поймают?

– Ты о чем? – удивился Владимир. Его? Поймают? – Об этой ерунде с «ПраваИнвестом»? Пустяки. Мы всего-то пощипаем пару-тройку богатых ребят.

– Красть у размазни Гарри Грина – это одно, – заметила Морган, – но сажать Александру и Коэна на жуткий лошадиный наркотик… это хрен знает что.

– К нему действительно сильная привыкаемость? – Владимира тронуло то обстоятельство, что Морган оценивала его грешки по гибкой шкале: торговля наркотиками – плохо, мошенничество с вкладами – не столь плохо. – Гм, тогда, наверное, с этой дрянью надо завязывать.

Он взглянул на обложенные небеса. Прибыль от лошадиного транквилизатора была огромной, но сколько она составит в пересчете на звезды?

– И этот Сурок, – продолжала Морган. – Никогда бы не подумала, что ты станешь работать на такого босса. Он же совершенно испорченный человек.

– Это мой народ, – объяснил Владимир, воздев руки, дабы подчеркнуть мессианский смысл выражения «мой народ». – Пойми, Морган, им некуда деваться. Сурок, Лена и прочие – история словно выбросила их на обочину. Все, с чем они росли, исчезло. И какой им остался выбор? Либо пробивать себе путь, отстреливаясь, в теневой экономике, либо водить автобус в Днепропетровске за двадцать долларов в месяц.

– А ты не думаешь, что это опасно – находиться в окружении маньяков такого сорта?

– Наверное. – Владимир наслаждался ее наморщенным в тревоге лбом. – То есть один малый, Гусев, постоянно пытается меня убить, но мне кажется, я сумел его прижать… Понимаешь, Сурка в бане березовыми вениками обычно хлещу я… Это такой ритуал… А раньше Гусев… Нет, начнем с того, что Гусев – страшный антисемит.

Он умолк.

На несколько морозных мгновений тяготы и неудобства его жизни зависли в облачках пара изо рта, будто реплики из комиксов. Они уже минут десять стояли на внеземной поверхности планеты Столовая, а из средств выживания были только варежки и наушники. Зимний пейзаж и обыкновенно навеваемое им чувство одиночества взяли свое: Владимира и Морган разом потянуло обняться, ее уродливая тужурка прижалась к его пальто с воротником из искусственного меха, наушники прильнули к наушникам.

– Ох, Владимир, – вздохнула Морган. – Что же нам делать?

Выброс фабричного дыма взвился над оврагом, приняв форму джинна, выпущенного из стеклянной тюрьмы. Владимир подумал, что ее любопытство вполне оправданно, но ответил вопросом на вопрос:

– Скажи мне, почему тебе нравился Томаш?

Она коснулась его щеки ледяным носом, и он заметил, что ночью ее хоботок кажется более округлым и полным, – причина тому, вероятно, игра теней либо ухудшавшееся зрение Владимира.

– Как тебе объяснить? – задумалась Морган. – Во-первых, он научил меня, что значит быть не американцем. Я переписывалась с ним еще в колледже и помню его письма, длиннющие письма, которые я толком не понимала, и речь в них шла о вещах, о которых прежде я не имела представления. Он присылал мне стихи с названиями вроде «Смывание фрески «Советские железнодорожники» на станции метро Брежневка». Наверное, я стала заниматься историей и столованским только затем, чтобы понять, что он, черт возьми, хочет сказать. А потом я прилетела в Праву, и он встретил меня в аэропорту. До сих пор помню тот день. Он выглядел таким несуразным и грустным. Несуразным и милым, и видно было, что ему до смерти хочется, чтобы я его приласкала, хочется женского тепла… Знаешь, Владимир, иногда сблизиться с таким человеком очень даже неплохо.

– Гм… – Владимир решил, что про Томаша он уже достаточно наслушался. – А со мной…

– Мне понравилось стихотворение, которое ты прочел в «Радости», – перебила его Морган и поцеловала в шею студеными губами. – О твоей матери в Чайнатауне. Особенно одна строчка, знаешь какая? «Простой жемчуг из тех краев, где она родилась… вокруг тонкой шеи в веснушках». Потрясающе. Я так и вижу твою мать – усталую русскую женщину, и ты любишь ее, хотя ни в чем на нее не похож.

– Дурацкое стихотворение, – сказал Владимир. – Поэтический мусор. Я испытываю к матери весьма сложные чувства. А то стихотворение – просто выпендреж. Остерегайся, Морган, влюбляться в мужчин, которые читают тебе свои стихи.

– Ты чересчур строг к себе, – возразила Морган. – Хорошие стихи. И ты прав, когда говоришь, что между тобой, Томашем и Альфой много общего. Так оно и есть.

– Я имел в виду общее в абстрактном смысле, – уточнил Владимир, припомнив изуродованную псориазом физиономию Томаша.

– В том-то и дело, – подхватила Морган. – Ты мне нравишься, потому что совершенно не похож ни на моих бойфрендов дома, в Америке, ни на Томаша… Ты стоящий, интересный человек и в то же время… наполовину американец. Да, именно! Ты немного трогательный на иностранный лад, но в тебе также есть… американские черты. И одно накладывается на другое. Ты не представляешь, как мне иногда было трудно с Томашем. Он бывал настолько…

Настолько хорош, что просто сил нет, закончил про себя Владимир. Ну вот он и узнал, какой у него на руках козырь: он – на пятьдесят процентов практичный американец, а на пятьдесят процентов культурный, трогательно нестриженый и немытый восточноевропеец. Лучший представитель обоих миров. С исторической точки зрения опасен, но отлично поддается дрессировке кока-колой, «Происшествиями на дорогах» и гарантированной возможностью быстренько отлить во время рекламных пауз.

– А когда все закончится, мы можем вернуться в Штаты, – подытожила Морган и, схватив Владимира за руку, потащила обратно в панеляк, где их ждали засохшая венгерская салями и раскаленный обогреватель. – Мы можем вернуться домой!

Домой! Пора домой! Из ряда недотепистых кандидатов она выбрала себе квазииностранного партнера, и потому скоро наступит пора отправляться назад, в Шейкер-Хайтс. Плюс дополнительный бонус: его даже не надо будет декларировать на таможне, у американского гражданина Владимира имеется паспорт с выпуклым золотым орлом. Да, все наконец прояснилось.

Но как Владимир бросит все, чего он здесь достиг? Он король Правы. У него своя личная схема Понци. Он мстит за свое испоганенное детство, обманывая сотни людей, по большей части заслуживающих мести. Мать будет им гордиться. Нет, он не поедет домой!

– Но я здесь делаю деньги! – запротестовал Владимир.

– Кое-что заработать – это нормально, – успокоила его Морган. – Деньги нам всегда пригодятся. Но мы с Томашем собираемся разделаться с Ногой в самом скором времени. Где-то в апреле произойдет взрыв. Знаешь, я жду не дождусь, когда эта проклятая штуковина обвалится.

Прямо на ходу Владимир попытался упорядочить и каталогизировать ее психику.

Давайте-ка посмотрим. Уничтожение Ноги – это акт агрессии против отца, правильно? Следовательно, сталинская Нога замещает авторитарные запреты, налагаемые американской семьей из среднего класса, – годится? Ни дать ни взять психологический отчет «День из жизни Морган Дженсон». Поэтому и приступы паники исчезли: ведь если верить университетскому врачу, Морган сорвалась. Пошла войной на Ногу. Вооружившись семтексом. Вернее, си-4.

– Морган… – начал Владимир.

– Идем, – поторопила она. – Шагай быстрее. Я налью нам с тобой ванну. Уютную горячую ванну.

Владимир послушно ускорил шаг. Оглянулся еще разок на обреченные панеляки и чадящий овраг и увидел четырехногий силуэт бродячей собаки: псина тыкала лапой в край пропасти, проверяя, удастся ли съехать в шинно-заводское тепло, устояв на всех лапах и сохранив собачье достоинство.

– Но, Морган! – крикнул Владимир и дернул ее за рукав, внезапно озаботившись самым насущным вопросом.

Морган обернулась, и Владимир увидел то же лицо, что и тогда, в палатке, то же сочувствие изливалось из ее глаз, когда он взобрался на нее. О, она знала, что ему надо, этому дрожащему, бездомному русскому в сиреневых наушниках из местного «К-марта». Морган сгребла его руки в свои и прижала к сердцу, зарытому глубоко под тужуркой.

– Да, да, – сказала она, прыгая на одной ноге, чтобы согреться. – Конечно, я люблю тебя. И не нужно об этом волноваться.

3. Лондон и далее на Запад

Он учился не волноваться. Обнял Морган. Закрыл глаза и глубоко вдохнул. Морган наверняка сделала то же самое.

Их увлеченность странными проектами не знала границ. Оба вкалывали не меньше, чем нью-йоркские офисные служащие, а Владимир еще и примерно с той же отдачей. К концу года «ПраваИнвест», как могучий трактор, пропахал экспатриантские угодья, собрав около пяти миллионов долларов благодаря продажам необычных акций, щедрой прибыли от ветеринарных поставок и быстрому обороту средств в «Зоне превращений». «Футур-Тек 2000» даже представил публике блестящий пластмассовый ящик с надписью «Факс-модем».

Штат Владимира тоже трудился с утра до ночи. Костя взял в свои руки финансовые бразды, Франтишек управлял все более усложнявшейся пропагандистской машиной, Маруся ежедневно творила чудеса на опиумных делянках, Пааво врубал «жиирные» ритмы, сообразуясь с вкусами клиентов, и даже Коэну удалось выпустить тоненький, но стильный литературный журнал.

Впрочем, после того неприятного приключения с Гусевым и скинхедами в жизни Коэна произошло немало перемен. Связь с Александрой, о которой звонили во все колокола, была не единственным страусовым пером, торчавшим из его пышной кроличьей шапки. Например, в «Калиостро» приятель Владимира вложился так, как явно ни во что и никогда не вкладывался. Неделя за неделей он проводил за компьютером по пятьдесят часов, сам удивляясь тому, сколь многого можно достичь упертостью и организованностью, даже когда творческая потенция угасает. Прискорбную стычку с Гусевым Коэн намеревался использовать в качестве зачина для пространного эссе о пороках Европы и, конечно, отцов на примере собственного родителя.

Довольный предпринимательским рвением подчиненных, Владимир позволил себе месяц на Западе в обществе Морган. Начало марта застало их в Мадриде, где они шатались по клубам в компании дружелюбных «мадриленьос», которые гонялись за ночными удовольствиями с тем же азартом, что и американцы за быками в Памплоне. Середину марта они провели в Париже, в основном в размягчающей обстановке кабачка «Марэ», где к блюдам из сыра прилагался джаз-фьюжн и шампанское лилось рекой. В конце марта Владимир проснулся в лондонском «Савойе», а также в иррациональной надежде, что финансовая активность близлежащего Сити излечит его от похмелья, впрыснув дозу британского меркантилизма. Трезвость была отчаянно необходима: сутки с лишним назад Коэн уговорил его съездить в Аушвиц.

– Ради моего эссе, – сказал он.

Владимир день пролежал в ванне, то отмокая, то вставая под душ. Душ был еще тем чудом-юдом четыре отдельные головки атаковали под четырьмя разными углами: ровные брызги сверху, капель на уровне плеч, фонтан у бедер и небезопасный гейзер, лупивший по гениталиям (которые как раз требовали щадящего обращения). Одурев от душа, Владимир погружался обратно в ванну и принимался вяло листать «Геральд трибьюн»; к счастью, газете в тот день особенно нечего было сказать, как и самому Владимиру.

Когда до наступления темноты осталась всего пара часов, Владимир вытер свое вновь окрепшее тельце и начал одеваться. Морган до сих пор пребывала в отключке, ее попа вздымалась и опускалась под простынями в такт почти беззвучному дыханию. Возможно, ей снилась террористическая деятельность или какой-нибудь давно умерший домашний питомец. Полюбовавшись этой картиной, Владимир уставился в окно, откуда открывался вид на проток Темзы и промокшее под дождем крыло дворца Сент-Джеймс. Часть панорамы занимал одинокий небоскреб, высившийся вдалеке, – из гостиничной глянцевой литературы Владимир уже знал, что этот новомодный проект под названием «Причал канарейки» удостоен титула самого высокого здания в Европе. Поддавшись архитектурной ностальгии, Владимир припомнил одну из последних встреч с Баобабом, как они сидели на крыше дома его друга и смотрели на башню, строящуюся в Квинсе на другом берегу Ист-ривер.

Владимир не заметил, сколько времени он разглядывал «Причал», предаваясь воспоминаниям о тех днях, когда Хала и Баобаб составляли общую сумму его привязанностей; когда в их недостатках он черпал некоторую силу и когда этого детского чувства превосходства хватало, чтобы поддерживать его на плаву. Вернувшись к действительности, он обнаружил, что мобильник прокрался к нему в руку. Аппаратик гудел, подтверждая: он включен.

Телефон Баобаба Владимир позабыл, хотя прежде он был выгравирован в его памяти вместе с номером социальной страховки, – и то и другое пало жертвой времени и насыщенности столованской атмосферы. Единственное место на противоположной стороне Атлантики, куда он мог позвонить, был Вестчестер, с которым тоже настала пора связаться.

Мать, вырванная из глубокой дремы выходного дня, в первый момент сумела выговорить лишь «Боже мой!», это восклицание она всегда держала наготове.

– Мама, – произнес Владимир, поражаясь, сколь необязательным стало это слово в его сумасшедшей жизни, в то время как всего три года назад с него начиналась почти каждая фраза.

– Владимир, немедленно уезжай из Правы!

Как она узнала, что он в Праве?

– Прости, но…

– Звонил твой друг Баобаб, тот итальянский паренек. Я не поняла, о чем он говорил, его невозможно понять, но ты определенно в опасности… – Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Что-то насчет вентилятора, человека с вентилятором, он намеревается тебя убить, и русские с этим как-то связаны. Твой слабоумный друг отчаянно пытался с тобой связаться, и я тоже, но на коммутаторе в Праве о тебе ничего не знают, как и следовало ожидать…

– Человек с вентилятором, – повторил Владимир. Он хотел сказать «Вентиляторный». Но решил не запутывать мать окончательно. – Рыбаков?

– Кажется, так. Ты должен сейчас же позвонить Баобабу. А еще лучше, садись на ближайший рейс и улетай из Правы. Можешь даже списать билет на мой счет в «Американ Экспресс». Это невероятно важно!

– Я не в Праве, – сказал Владимир. – Я в Лондоне.

– В Лондоне! Боже мой! Теперь у каждого русского мафиози есть квартира в Лондоне. Значит, я правильно подозревала… Владимир, умоляю, вернись домой, мы не отправим тебя в юридическую школу, обещаю. Можешь жить с нами и делать все, что вздумается, я пробью тебе повышение в агентстве по устройству переселенцев, я там теперь в совете директоров. И наверное, это тебя приятно удивит, но за последние десять лет мы с отцом скопили кругленькую сумму. На нашем счету… ну, не знаю… два, три, четырнадцать миллионов долларов. Мы можем выплачивать тебе небольшую стипендию, Владимир. Тысяч пять в год плюс жетоны на метро. Живи дома и делай все, что обычно делают молодые беспокойные люди: кури анашу, рисуй, пиши – в общем, все, чему тебя научили в этом гребаном колледже свободных искусств, чтоб все хиппи сдохли. Только возвращайся, Владимир. Они тебя убьют, эти русские звери! Ты ведь такой слабый, беспомощный мальчик Они тебя в блин завернут и съедят на ужин.

– Ладно, успокойся и перестань плакать. Все в порядке. В Лондоне я в безопасности.

– Я не плачу, – ответила мать. – Я слишком нервничаю, чтобы плакать! – И тут же сломалась, зарыдав с такой силой, что Владимир опустил мобильник и обернулся к Морган, – та зашевелилась под одеялами, потревоженная его громким и суровым тоном.

– Я сейчас позвоню Баобабу, – тихо произнес он в трубку, – и, если действительно существует опасность, сяду на первый же самолет в Штаты. Я знаю, что делать, мама. Я не дурак. В Праве я стал очень успешным бизнесменом. Как раз собирался прислать тебе проспект моей новой инвестиционной компании.

– Бизнесмен без степени магистра, – фыркнула мать. – Знаем мы, что это за бизнес.

– Ты слышала, что я сказал, мама?

– Слышала, Владимир. Ты позвонишь Баобабу…

– И я буду в полной безопасности. Выбрось из головы эти блины на ужин. Какая чушь! Хорошо? Набираю номер Баобаба. До свиданья…

– Владимир!

– Что?

– Мы тебя по-прежнему любим, Владимир… и…

– И?

– Твоя бабушка умерла две недели назад.

– Бабушка?

– У отца чуть нервный срыв не случился, он ведь оказался меж двух огней – ее смерть и твоя дурь. Он сейчас в деревне, лечится рыбной ловлей Медицинская практика простаивает, мы теряем деньги, но что поделаешь в такой ситуации? Пришлось отпустить его в деревню…

– Моя бабушка… – проговорил Владимир.

– …отошла в мир иной, – закончила за него мать. – Они держали ее под капельницей несколько недель, но умерла она быстро. Когда она впала в кому, на ее лице было такое выражение, будто ей больно, но, по словам врачей, это еще не значит, что она страдала.

Владимир прислонился к холодному окну. Бабушка. Вот она бежит за ним с фруктами и творогом по холму на их старой даче. «Володечка! Essen![60]60
  Кушать! (идиш.).


[Закрыть]» Сумасшедшая, добрая женщина. Подумать только, что их семейный прямоугольник вдруг, стоило удалить одну-единственную ровную линию ЭКГ, превратился в маленький треугольник Подумать только, на свете осталось всего трое Гиршкиных.

– А похороны? – спросил Владимир.

– Все прошло очень мило, твой отец выплакал море слез. Послушай, Владимир, давай звони Баобабу. Бабушка была старой, жизнь ей была уже не в радость, особенно после твоего отъезда. Ах, как она тебя любила… Просто помолись за нее, и за отца, и за мое истерзанное сердце, и за всю нашу несчастную семью, которой в последние полвека Господь посылает одно бедствие за другим… Ну все – звони!

Владимиру пришлось переждать двенадцать гудков, пока в трубке наконец раздался усталый, охрипший голос, звучавший столь уныло, будто принадлежал госслужащему, которого звонок застал на рабочем месте ровно в пять, когда все коллеги уже намылились уходить:

– Резиденция Баобаба.

– И где же хозяин? – Дурацкая приветственная фраза старого друга вызвала у Владимира улыбку. Баобаб оставался в своем репертуаре.

– Это ты! Ты где? Неважно! Включи Си-эн-эн! Си-эн-эн, слышишь! Уже начинается! Господи Боже!

– Что ты орешь, кретин? Почему каждый раз надо устраивать истерику. Почему мы не можем нормально…

– Этот твой дружок с вентиляторами, которому мы гражданство слепили.

– Ну и?

– На прошлой неделе он вломился в квартиру Халы, в твою прежнюю квартиру. Разбудил нас…

– Нас?

Баобаб протяжно, шумно вздохнул.

– После того как ты уехал, Роберта вышла замуж за Ласло, – начал объяснять он подчеркнуто терпеливо, как втолковывают малым детям. – Они уехали в Юту создавать профсоюз среди мормонов. Ну и… короче… и мне, и Хале, нам обоим было одиноко…

– Отлично! – Всем своим эгоистичным сердечком Владимир желал им счастья. Даже мысль о том, что они занимаются сексом – крупные тела дрожат, сотрясая без того ненадежный фундамент Алфабет-сити, – не вызывала ничего, кроме радости. Они нашли друг друга! – Но что Рыбакову было нужно?

– Ха! Начинается! Начинается! Врубай!

– Что начинается?

– Си-эн-эн, идиот!

Владимир на цыпочках прошел в гостиную, где стоял огромный черный монолит, уже настроенный на новостной канал. Голос комментатора он услыхал прежде, чем материализовалась картинка; надпись «Новость дня: мэрия Нью-Йорка в кризисе» поплыла по низу экрана.

– …Александр Рыбаков, – послышался обрывок фразы. – Но многим он известен просто как Вентиляторный, – комментировала неулыбчивая молодая журналистка в старомодном костюме из твида, волосы туго зачесаны в узел, зубы отполированы до зеркального блеска. – Известность пришла к Вентиляторному три месяца назад, когда мэр обратил внимание на его многочисленные письма в «Нью-Йорк таймс», в которых автор настойчиво твердил о развале городской инфраструктуры.