Текст книги "Приключения русского дебютанта"

Автор книги: Гари Штейнгарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

5. Попадание не туда

Все изменилось. Его тело побывало в руках постороннего человека, в чьи намерения входило причинить боль. И чужаку это удалось: плечо размолочено, глаза заплеваны. Сколь ничтожны оскорбления, полученные в детстве, по сравнению с тем, что только что произошло. Все подростковые несчастья, ежедневные взбучки от родителей и сверстников, оказывается, были не более чем генеральной репетицией; оказывается, все те годы юный Владимир лишь готовился к роли жертвы.

Он растирал поврежденное плечо и прижимался к нему щекой. Владимиру давно не приходилось жалеть себя, и это чувство казалось странным, словно явившимся из другой жизни. Полуголый, он сидел под разлапистой невысокой пальмой в зарослях, которые могли бы сойти за национальный парк, но на самом деле являлись садом, разбитым перед огромным комплексом кондоминиумов. Ему по-прежнему было трудно дышать, в горле першило, и он изо всех сил старался отвлечься и побороть приступ сухого кашля. Как сказал однажды знатный педиатр с Парк-авеню, приступ астмы наполовину психическое явление и необходимо переключать внимание на другие проблемы.

Другая проблема после астмы – как найти такси и добраться до аэропорта. Джорди скорее всего уже едет туда, чтобы встретить сбежавшего любовника у выхода X – на вылете в Ла-Гардию. Но в безбрежном Майами наверняка существуют и другие лазейки. Владимир вспомнил о втором аэропорте, откуда родители летали со скидкой на аэробусах с названиями вроде «Небесная красота» или «Королевские американские линии». То был аэропорт Форт-Лодердейл, находился он выше по побережью.

Ладно, а дальше что? Владимир расправил ошметки футболки, выплюнул, откашлявшись, сгусток слизи, похожий на губку с кровянистыми порами В бумажнике он обнаружил остатки денег, полученных от отца и мистера Рыбакова, – ровно 1200 долларов в мелких и крупных купюрах. Счастливый случай № 2 – одинокое такси кружило вокруг кондоминиумов в ожидании, когда на улицу вывалится толпа в классных туфлях и дышащем хлопке, настроенная повеселиться. Пригнувшись, Владимир пробрался сквозь кустарник, затем неторопливой походочкой направился к такси – миллионер, наслаждающийся законным правом щеголять в рваной футболке воскресным вечером. Однако таксист – великан ближневосточной внешности из тех, у кого непорядок с гипофизом, – внимательно оглядел наряд Владимира в зеркале заднего вида и спросил, уж не подружка ли дала ему под зад. На табличке значилось имя таксиста – Бен-Ари, «сын льва»; в Ивритской школе, припомнил Владимир, таких детенышей могучих львов водилось предостаточно.

– И я уезжаю от этой суки навсегда, – ответил Владимир (учитывая события последнего часа, экспроприация слова «сука» послужила хоть небольшим, но все же утешением). – В Форт-Лодердейл! – скомандовал он.

Когда они миновали Эдем и въехали в район Норт-Бич, он попросил притормозить у телефонной будки, стоявшей в колеблющейся тени «Сладкоречивого гнома О'Мэйли», где за три порции «Гиннеса» брали как за одну.

– Пожалуйста, подождите меня.

– А то я уеду, не взяв денег! – Широкая израильская ухмылка заменила Сыну Льва смех.

Владимир набрал номер «Королевских американских линий» и узнал, что они свернули работу в прошлый вторник. «Небесная красота» теперь курсировала только между Майами и Меделлином, хотя в Цюрих самолеты вылетали в режиме нон-стоп. В итоге ему продали билет на ближайший рейс до Нью-Йорка по цене, эквивалентной его Двухнедельному заработку.

Владимир глазом не моргнул, услыхав, сколько с него запросили, – главное, он был жив и все еще можно было поправить. То есть вернуться к Фрэн. Вернуться туда, где дни текут от сигареты к шоколаду и кофе, где по утрам за завтраком Фрэн несет всякую хрень о временном правительстве Керенского, а обеденный перерыв в Обществе абсорбции сулит нечаянную радость: открываешь коробочку с ланчем, приготовленную Винси, а в ней ломтик сырой говядины в соусе с цикорием на поджаренном хлебе (семь сортов зерна), пышная веточка мяты, выращенной на балконе, плюс два билета на дневной концерт в церкви Св. Троицы – выступает квартет из Правы… О да, сорок дней и ночей, не меньше, он будет просто нежиться в постели в окружении всех Руокко, чтобы очиститься от двух последних часов.

Пока же, немного окрепнув духом после препирательств с авиалиниями, Владимир был готов потратить часть образовавшегося напора на Баобаба. Он позвонил за счет сволочи-абонента, и когда знакомый задыхающийся голос нехотя согласился оплатить разговор, Владимир начал без предисловий:

– Значит, так, я вдоволь налюбовался членом Джорди и хочу спросить, цитируя твоего босса, как оно тебе? – На противоположном конце Восточного побережья повисла тишина. – И он до сих пор не отдал тебе на откуп Бруклинский колледж? По-моему, за свой тяжкий труд ты должен по меньшей мере потребовать Бруклин. Не продавайся дешево, фуфло.

– Он ведь не., да?

– Нет, живое доказательство социального дарвинизма, он – нет. Я стою у дороги на аэропорт, плечо превратилось в крошево, я едва двигаюсь, но моя задница по-прежнему не тронута. Спасибо, что спросил.

– Послушай. – Баобаб сделал паузу, словно сам к чему-то прислушивался. – Я, правда… Иногда он лапал меня и щипал за жопу, но я думал…

– Ты думал? – перебил Владимир. – А ты уверен? Помнишь, в школе тебе всегда давали дополнительное время на тесты, потому что у тебя была справка от врача, что ты страдаешь дислексией? Ты подделал эту справку, верно? Ну признайся уже. На самом деле у тебя нет дислексии, ты просто долбаный идиот. Я прав?

– Давай…

– Давай произведем опись нажитого, что нам мешает? Тебе двадцать пять лет, ты специализируешься в исследованиях юмора, твою девушку не пускают в кино без взрослых, а твой босс обожает шлепать тебя по попке и торчит при этом. И ты еще удивляешься, почему тебя не зовут почаще видеться с Фрэн и ее друзьями? Поверь, Фрэн отныне и меня не захочет видеть. У ее антропологического любопытства есть пределы.

– Ладно, – ответил Баобаб. – Ты все сказал. Ладно. Где ты конкретно?

– Ты все уладишь, милый?

Баобаб не утратил спокойствия:

– Где ты, Владимир?

– Я уже сказал, по дороге в аэропорт. У меня счетчик включен.

– А где Джорди?

– Ха, надеюсь, ищет меня. Отвергнутая любовь и все такое.

– Хватит об этом. Значит, он пытался… А ты сбежал?

– Ну, сначала я с ним подрался, – сообщил Владимир. – Врезал ему как следует!

«Врезал как следует»? И когда уже эта ночь закончится!

– Господи боже. Ну тогда ты по уши в дерьме. Слушай, не садись в самолет до Нью-Йорка. Езжай в Вичито, в Пеорию…

– Да пошел ты! – закричал Владимир. Дурное предчувствие уже отметилось на его призрачной страхо-денежной железе; впрочем, призрачность не мешала мочевому пузырю реагировать на эту железу вполне явственно. – Он что, станет преследовать меня до Нью-Йорка, а потом убьет?

– Сомневаюсь, что он сам станет преследовать тебя, но да, вероятно, он найдет время, чтобы убить тебя, а может, и трахнет напоследок для порядка. Влад, послушай меня! На него только в Бронксе работает сотня людей. В прошлом году мой друг Эрнест, чокнутый латинос, который заправлял делами в колледже Ла-Гардия, обозвал Джорди петушком – в шутку, сам понимаешь…

– И?

– Ты еще спрашиваешь? За кого ты держишь этих людей? – разволновался Баобаб. – Это каталонский картель! Господи, как они убивают, с каким вдохновением творят насилие… Чистый модернизм! Даже вам, русским, есть чему у них поучиться. А потом, тот факт, что он пытался… и ты знаешь, что он…

– Наконец-то до меня дошло. Теперь мне совершенно ясно: ты отлично знал, что этот человек – убийца и педераст, тем не менее уговорил меня ехать с ним во Флориду и остановиться в одном отеле.

– Откуда мне было знать? Да, я в курсе, что ему нравятся падшие ангелочки, но ты ведь взрослый мужик, вся рожа в бороде!

– Уже нет, болван!

– Послушай, тебе нужны были деньги! – напомнил Баобаб. – Я подумал, что таким способом верну твое расположение. Ты мой единственный друг, но я тебя совсем не вижу…

– Ах, значит, это я виноват. Ты – безмозглая обезьяна, Баобаб. Как ни стараюсь злиться на тебя, не получается, тем более что… Тем более что для меня эта ночь скоро закончится. Ты же всю жизнь проведешь в таком состоянии. Прощай, дурак несчастный.

– Стой! Возможно, он подключился к моей линии. Ему ничего не стоит окружить аэропорт Майами.

– Тогда его ждет сюрприз, потому что я еду в аэропорт Форт-Лодердейл.

– Господи! Не говори мне об этом! Мой телефон на прослушке!

– Ага, а Лодердейл взят в кольцо свирепыми каталонцами с полуавтоматами и глянцевыми снимками моей рожи. В Городском колледже случайно нет бесплатной психотерапии? Почему бы тебе не наведаться к доктору после лекции по юмору?

– Подожди! Забудь об автовокзалах и железной дороге! И не бери напрокат машину! Он может выследить…

Владимир повесил трубку и побежал к заждавшемуся израильтянину.

– Вперед! – крикнул он.

– Ты крупно влип, начон миод? – спросил Лев. Он смеялся и смеялся, всплескивая руками, отчего зеркало заднего вида выгнулось вверх.

Очнувшись, Владимир поднял голову. Спал он недолго, минуту или две. Жуткий страх, когда первоначальные наскоки не подействовали, изловчился и погрузил его в сон. Хотя и навеянный страхом, сон протекал без сновидений, разве что Владимиру снилась бездонная пустота.

Пейзаж за окном убедил Владимира в том, что из движущегося автомобиля вся Флорида выглядит одинаково. На указателе на противоположной стороне шоссе значилось: БАЛ-ХАРБОР 20. Бал-Харбор был крайним севером Майами-Бич. Отлично. Они едут в правильном направлении, и дорога пустая.

А что этот чертов Лев сказал? Два последних слова Владимир помнил с Ивритской школы.

– Начон миод, – повторил он. «Совершенно верно».

– Значит, я был прав! – обрадовался израильтянин. – Ты — русский еврей. Неудивительно, что у тебя проблемы. У вас всегда проблемы. Рядом с вами даже испанцы выглядят приличными ребятами.

Ну почему все взъелись на бедных, но никогда не сдающихся русских?

– Да ладно тебе, хевер, – припомнил Владимир ивритское слово «друг». – Ты меня обижаешь.

– Я тебе не хевер, придурок. Так что ты натворил? Убил свою подружку?

Владимир проигнорировал вопрос. У него была своя жизнь. Скоро этот долгий флоридский кошмар закончится, и он больше никогда не увидит ни одной пальмы, и ему не придется иметь дело с грубыми, вульгарными, жирными обывателями.

– Эй, разве это не поворот на аэропорт?

Лев нажал на клаксон, предупреждая мопед о грозящей катастрофе, и крутанул руль вправо. Некоторое время они ехали в молчании под аккомпанемент ревевших в небе реактивных двигателей, действовавший на Владимира успокаивающе: менее чем через час настанет его черед взлететь. Указатели на шоссе, мимо которых они проезжали, пестрели исключительно словами «Аэропорт», «Мотель» или «Лобстер». Поешь, трахнись и проваливай – вот в чем заключался нарратив этого шоссе.

Постепенно движение уплотнилось, и Лев принялся страдальчески бормотать знакомые ивритские ругательства, из которых в основном и состояли познания Владимира в этом языке. Блуд – одна из главных тем у израильтян; например, популярное выражение «иди трахни свою маму и принеси мне счет» затрагивает все главные струнки – секс, семью, коммерцию.

Теперь они еле ползли. Низкая и розовая луна идеально соответствовала окружающей действительности (в Нью-Йорке луна серого цвета всегда висит высоко).

Впереди ехали два персиковых «кадиллака». Должно быть, Владимир угодил на какой-нибудь специальный рейс для пожилого контингента, и «кадиллаки» везут его будущих ностальгирующих попутчиков. Он глянул на руку, на которой нацарапал информацию о вылете, затем на все еще непроданный «Ролекс». Рейс 320, отправление из Форт-Лодердейла в 8.20, прибытие в нью-йоркский аэропорт Ла-Гардия в 10.35. Официальная развязка драматического происшествия, приключившегося с ним в чужих краях, ляжет отрывным талоном в папку с эмблемой авиалинии.

И вдруг – мысль. И не одна. Целых четыре. Они возникли одновременно.

Отправление из Форт-Лодердейла.

Персиковые «кади».

Два впереди, один слева.

Снаряд Джорди, обтянутый плавками, жуткое влажное пятно, расползающееся по шву.

Он скользнул на пол. Приступ астмы – наполовину психический. Нельзя терять присутствия духа. Надо сказать себе: я продолжаю дышать.

– Что случилось? – заволновался Лев. Он поправил зеркало заднего вида, чтобы хорошенько рассмотреть скрюченного Владимира. Повернул к нему свою стофунтовую голову: – Что ты делаешь? Что за фигня?

Вдох, выдох, раз, два, три. Неверной рукой Владимир бросил Льву две сотенные бумажки.

– Разворачивайся, – прошептал он. – Произошла ошибка… Я не хочу в аэропорт… Они убьют меня.

Израильтянин молча смотрел на него. Застежка на его цветастой рубашке разошлась, и Владимир уткнулся взглядом в вогнутую грудь таксиста, которая почему-то наводила на мысль об инфаркте. Владимир швырнул ему еще сотенную. Потом еще.

– Черт! – зарычал Лев и ударил по рулю крепкой мужской рукой. – Черт, блин, твою мать.

Он проехал немного вперед, затем посигналил фарами поворот. Владимир чуть приподнялся и глянул на машину слева. Окно было опущено; мол одой человек с усами, насчитывавшими не более трех волосков, и ручейками пота на лбу кричал что-то в мобильник. Его спутник, с виду брат-близнец, щелкал чем-то, зажатым между ног. Владимир услыхал язык, напоминавший испанский. Нет, французский. Нет, одновременно испанский и французский. Владимир опять сполз вниз. Снова приподнялся, чтобы наскоро взглянуть в зеркало заднего вида. Прямо за ними ехал персиковый «кадиллак». И еще один. И еще. На каждой полосе, куда ни глянь, – персиковый «кадиллак». Они угодили в персиковое желе.

Лев продолжал перестраиваться вправо.

– Я таксист, – жалобно бубнил он. – Ничего не знаю. Машину взял напрокат. Двойное гражданство. Уже восемь лет здесь, и мне тут нравится.

Владимир прикрылся оказавшейся весьма кстати автомобильной картой Джорджии, валявшейся на полу. В таком положении он провел, вероятно, с час – обливаясь потом, вдыхая запах крови на верхней губе, погрузившись в мягкие внутренности Львовой «краун-виктории», как в кокон. Каждую секунду ему мерещилось, что он слышит щелчок либо имя Гиршкин, всплывшее в разноязыком разговоре в соседней машине. Перед глазами вставала пустая бездна, привидевшаяся во сне, но он не мог позволить себе заснуть. Не спи! Дыши! Думай о турбосамолете, скачущем по взлетной полосе, самолет все ближе и ближе… но второй пилот Рыбаков точно знал, что делает, бесстрашная ухмылка на его тыквообразном лице не оставляла сомнений: ее обладатель Не раз находил выход из безвыходных ситуаций.

Тем временем на земле Лев включил правый поворот, раздался умиротворяющий механический клекот – для Владимира он прозвучал позывными американской цивилизации. Автомобиль пробился на крайнюю правую полосу, затем выполз на развязку.

– Ого! – воскликнул Лев.

– Что случилось? – завопил Владимир.

Но, очевидно, то был боевой клич, снимавший напряжение, ибо в тот же момент таксист нажал на газ и машина с визгом полетела мимо самозваного «Блинного дворца», «Храма-курорта воскрешения душ в новом тысячелетии», магазина без вывески и в форме иглу, двух проселочных дорог, пятидесяти гектаров пахотной земли, пальмовой рощи, просторной парковки при чем-то под названием «Страдз».

У «Страдза» Лев и затормозил. Подвеска машины зловеще скрипнула, на что Владимир немедленно ответил кровянистым выдохом.

– Вылезай! – приказал Лев.

– Что? – прохрипел Владимир. – Я дал тебе четыреста долларов.

– Вон! Вон! Вон! Вон! – проорал Лев, сперва дважды на иврите и в заключение два раза на своем новом языке.

– Постой! – в полный голос заговорил Владимир (возмущение победило астму). – Мы же посреди… – Трудно было определить, посреди чего. – Что мне теперь делать? Довези меня по крайней мере до автовокзала. Или до Амтрака. Хотя нет… дай подумать. Просто поезжай на север.

Лев развернулся к заднему сиденью и сгреб в кулак Владимирову футболку. Его лицо – нос-обрубок с подвижными ноздрями, серые мешки под глазами, блестевшие от пота, – напомнило Владимиру отвратительную физиономию Джорди. И это человек одного с ним племени! Они говорят на одном языке, у них общий бог и задницы той же конфигурации. В такси наступила минута молчания, если не считать звука рвущейся футболки и пыхтенья Льва, явно подыскивавшего слова, которые поставили бы точку в их взаимоотношениях пассажира и водителя.

– Ладно, – опередил его Владимир, – я знаю, куда еду. У меня осталось девятьсот долларов. Вези меня в Нью-Йорк.

Лев подтянул Владимира к себе поближе, обдавая взмокшего пассажира запахом лука и тахини:

– Ты…

Далее должно было последовать ругательство, но Лев предпочел оборвать обличительную речь на стадии местоимения.

Он отпустил Владимира, повернулся к нему спиной и скрестил руки на руле. Засопел. Снял Руки с руля и забарабанил по нему пальцами. Выдернул золотую звезду Давида из волосатых глубин, скрывавшихся под рубашкой, и подержал ее между большим и указательным пальцами. Этот скромный ритуал, очевидно, направил его мысль.

– Десять тысяч, – произнес он. – Плюс обратный билет на поезд.

– Но у меня только девятьсот, – возразил Владимир, и вдруг солнечный зайчик сверкнул на его запястье. Ура! Он бросил «Ролекс» на колени Льву, часы с сочным, ободряющим звуком плюхнулись на мясистую ляжку таксиста.

Лев хорошенько встряхнул их и приложил к уху.

– Серийного номера на задней крышке нет, – вслух размышлял он. – Автоматический хронограф. – Он опять проконсультировался со звездой Давида. – Девятьсот долларов плюс «Ролекс» плюс пять тысяч, которые ты возьмешь в банкомате.

– На моей карточке всего три тысячи.

– Ох-ох-ох, – покачал головой Лев и, открыв дверцу, начал неуклюже вылезать из машины.

– Стой! Ты куда?

– Надо позвонить жене, объяснить ей, что да как. Она думает, что я завел подружку. – И, ссутулив плечи, втиснув обе ручищи в карманы шелковых брюк, таксист двинул в унылую пустыню «Страдза», заманивавшего скидками.

Все Восточное побережье Владимир проспал. Не то чтобы за время поездки ничего не происходило. Отрубившийся Владимир, бормотавший во сне детские слова (каша, Маша, баба), умудрился пропустить спустившую шину, лишенную настоящего азарта погоню, устроенную маломощным дорожным патрулем в Южной Каролине, вопли и бешеные прыжки Льва, когда дружелюбный южный зверек, вероятно бурундук, потерся о его ногу на стоянке в Вирджинии.

Двадцать часов беспробудного сна – вот во что вылилось путешествие Владимира на север.

Проснулся он в туннеле Линкольна и каким-то образом немедленно сообразил, где находится.

– Доброе утро, бандит, – проворчал израильтянин с переднего сиденья. – Здравствуй и прощай. Как только выедем из туннеля, я скажу тебе шалом.

– За пять тысяч мог бы подбросить меня до дому, – сказал Владимир.

– Ой! Вы только послушайте этого гонифа! И где же твой дом? На Райкерз-Айленде?[22]22
  Остров, где находится главная нью-йоркская тюрьма.


[Закрыть]

Где его дом? Владимир даже задумался на секунду. Но, вспомнив, не смог удержаться от улыбки. Если верить часам на приборном щитке, было три часа дня. Франческа, скорее всего, дома, в своей спальне-мавзолее, в окружении текстов и контртекстов. Владимир надеялся, что его двадцатичетырехчасовое отсутствие, нехватка его влажного дыхания на щеке Фрэн по ночам, пустота там, где всегда была его бесконечная заботливость, его «нечеловеческое терпение», как выразился Джозеф Руокко, уже дали себя знать и, когда он войдет в дверь, на лице Франчески возникнет совершенно несвойственное ей выражение – безоглядного счастья быть рядом с таким парнем, как Владимир Гиршкин.

Они свернули на Пятую авеню, и Владимир заерзал на сиденье. Осталась последняя минута. Ну Давай же, Лев! Израильтянин ловко втискивался меж желтыми такси, вслед ему грозили кулаками и возмущенно гудели (только посмотрите на этого выскочку в «краун-виктории» с флоридскими номерами!). Вывески на первых этажах казались близкими родственниками: «Матсида», «Меза Гриль»… В прежней жизни Владимир оставил небольшое состояние под каждой из них.

– Возвращение гонифа. – Лев затормозил у бежевого здания ар деко, где жили Руокко. – Не забудь про чаевые.

Наполовину из вежливости, наполовину не соображая, что делает, Владимир выудил из рваного кармана рваной футболки последнюю пятидесятидолларовую бумажку и протянул ее водителю.

– Оставь себе, – неожиданно отеческим тоном произнес Лев. – И постарайся жить праведной жизнью, если сможешь, вот мой совет. Ты еще очень молод. У тебя еврейские мозги. Значит, надежда есть.

– Шалом, – попрощался Владимир.

Его нелепые приключения в компании с этим огромным израильтянином подходили к концу. Финалом станет подъем на лифте. А вот и Джозеф Руокко, вышагивающий по холлу своей фирменной походкой динозавра, одетый по случаю жары в откровенно колониальный костюм из хаки («конрадианским» называла этот костюм Фрэн). Владимир уже собрался обрадовать Джозефа русским «Привет!», которому он обучил семейство Руокко, как вдруг увидел, что профессор не один…

Впрочем, все было не совсем так. Сперва до него донесся голос. Нет, сперва смех. Они смеялись. Нет, и это неправда. Сначала он услыхал гол ос профессора, потом смех – так смеются над какой-нибудь ерундой, потом он услыхал другой голос, а потом уж увидел.

Мощная рука в золотом браслете, с флоридским загаром, пахнущая детской присыпкой, дружески хлопала профессора по плечу.

Персиковый автомобиль знакомой марки стоял у обочины Двадцатой авеню, мигалки задорно мигали.

Джорди знакомился с новым другом. Смешно и грустно одновременно.

– Что с твоей футболкой? – достаточно громко спросил молодой привратник-бразилец, профессор и Джорди в дальнем конце холла запросто могли его услышать.

Ответа привратник не получил. Парень в синяках, этот коротышка, который каждый день выходит с дочкой Руокко и который всегда казался бразильцу то ли слишком застенчивым, то ли слишком высокомерным, когда ни от того ни от другого пользы ни на грош… этот трясущийся бритый дамский угодник выбежал вон, пересек улицу, свернул за угол и исчез. Канул в небытие, подумал привратник, улыбаясь фразе, вычитанной среди заголовков в «Пост».

– Я не поеду в Вичито. – Акцент Владимира преобразил топоним Вичито в самое иностранное слово в английском языке, какое только можно было вообразить. – Я хочу жить с Фрэн и чтобы все было хорошо. Ты сделаешь так, чтобы все было хорошо.

Хотя он и диктовал условия, но руки дрожали так, что с трудом удавалось удерживать трубку между ртом и ухом. Владимир стоял в покореженной телефонной будке. Слезы набухали в уголках глаз. Разразиться бы сейчас серией долгих, конвульсивных рыданий в стиле Роберты – пусть Баобаб послушает. Он всего лишь хотел добыть двадцать тысяч вшивых долларов. Не миллион же. Двадцать тысяч доктор Гиршкин зарабатывает на паре своих пугливых пациентов с золотыми зубами.

– Хорошо, – ответил Баобаб. – Значит, вот как мы поступим. Вводятся новые правила. Запомни их или запиши. У тебя есть ручка? Алло? Ладно, правило первое: тебе нельзя никого навещать – ни друзей, ни родственников, ни на работу ходить, ничего. Звонить мне будешь только из автомата и разговаривать не дольше трех минут. – Он умолк. Владимир представил, как он заглядывает в памятку, на которой отпечатаны правила. Неожиданно Баобаб понизил голос: – Дерево, девять тридцать, завтра. Встречаться мы не должны, – продолжил он громко. – Связь держим исключительно по телефону. Если остановишься в отеле, обязательно заплати наличными. Ни в коем случае кредитной картой. Еще раз: дерево, девять тридцать, завтра.

Дерево. Их дерево? То самое дерево? В девять тридцать? Утра? Неужто Баобаб поднимется в столь жуткую рань?

– Правило пятое: все время перемещайся или по крайней мере стремись к тому. Из чего вытекает…

Но правило шестое не успело перевалить через мембрану, в трубке послышалась возня, и на линии возникла Роберта. Коронным тоном дешевой шлюхи, от которой разит джином за девятьсот миль, девчонка воскликнула:

– Владимир, милый, привет! – Что ж, хоть кто-то рад его возвращению. – Послушай, зайка, у тебя случайно нет связей в русском криминальном мире, а?

Владимир едва не повесил трубку, но в сложившейся ситуации даже голос Роберты звучал на удивление по-человечески. Он вспомнил о сыне мистера Рыбакова, Сурке.

– Права, – пробормотал он, не в состоянии более выговорить ни слова.

Под ним грохотал городской поезд, лишь подчеркивая шаткость его жизни. Двумя кварталами ниже двое веселых грабителей перебрасывались меж собой, как мячом, вопящим офисным служащим.

– Права, как кстати! – возликовала Роберта. – Ласло подумывает открыть там Академию актерской игры и пластических искусств. Тебе известно, что в Праве сейчас находится тридцать тысяч американцев? По меньшей мере половина из них – законченные Хемингуэи. Ты бы поехал туда?

– Спасибо за предложение, Роберта. Это трогательно. Но сейчас у меня другие… кое-какие проблемы. Кроме того, в Праве… Чем я могу тебе помочь? Я знаю одного старого моряка… Старого сумасшедшего… Ему необходимо натурализоваться.

Повисла долгая пауза, и Владимир сообразил, что из его торопливого бормотания ничего не понять. – Это длинная история… – размеренно начал он, – но суть в том… мне необходимо… О господи, что со мной?

– Расскажи мне все, большой медведь! – подбодрила его Роберта.

– Суть в том, что, если я добуду этому сумасшедшему гражданство, он устроит меня к своему сыну в Праву.

– Ясно, – сказала Роберта. – Гражданство я ему определенно предоставить не могу.

– Нет, – согласился Владимир. – Не можешь.

И зачем он тратит время на болтовню с шестнадцатилетней девчонкой?

– Но, – продолжила Роберта, – в моих силах предоставить ему кое-что ничуть не хуже…