Текст книги "Людовик XII (ЛП)"

Автор книги: Фредерик Баумгартнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

В честь нового мирного договора в Лионе и Париже были проведены празднества[406]406
  Об этом см. Registres des délibéralions de Bureau de l'hôtel de ville de Paris, edited by P. Guérin et al., 32 vols. (Paris, 1873–1952), I, p. 77.


[Закрыть], а Людовик и Филипп отправили депеши двум командующим с требованием прекратить боевые действия и вернуть недавно захваченные территории. Людовик также остановил запланированную отправку в Неаполь дополнительных войск. Однако Фердинанд и Изабелла едва ли считали себя обязанными соблюдать договор подписанный их зятем. Двумя месяцами ранее они в письме Гонсальво де Кордова заявили, что не намерены заканчивать войну, а целью поездки Филиппа во Францию было ввести Людовика в заблуждение. Маловероятно, что Филипп об этом знал[407]407
  Courteault, Le Dossier, pp. 72–73, 77n.


[Закрыть]. Когда Фердинанд и Изабелла узнали о договоре подписанном Филиппом, они заявили, что он превысил свои полномочия и был обманут французским королем[408]408
  CSP Spain, I, pp. 304–6. Филипп показал Людовику документ, подписанный его родственниками со стороны жены, дававший ему право вести от их имени переговоры о браке Карла и Клод. Полномочия, предоставленные ему были неоднозначны, и, возможно, Фердинанд и Изабелла были правы, отклонив предложенные им условия. AN, K 77, fol. 123.


[Закрыть]. Гонсальво де Кордова было приказано игнорировать распоряжения Филиппа и продолжать войну. Получив подкрепления с Сицилии, Великий Капитан (как называли Гонсальво) вывел своих людей из Барлетты. Луи де Немур собрал свои войска и в апреле 1503 года двинулся ему навстречу. Узнав о приближении французов, Гонсальво остановил свою армию у подножия холма близ города Чериньола. Уже существовавший ров вокруг подножия холма был углублен и расширен, а за ним насыпан земляной вал. В дно рва были вбиты заточенные колья. Большая часть из 7.000-й армии Гонсальво состояла из пехотинцев, основная масса которых была испанскими аркебузирами, фланкировавшими корпус германских пикинеров. Войска Немура, как это было типично для французской армии, имели значительный перевес в кавалерии. Французский командующий построил свою армию в три стандартные баталии, но их расположение было весьма необычным. Правофланговая баталия состоявшая из кавалерии была выдвинута вперёд; за ней по диагонали находилась центральная баталия швейцарских пикинеров; а левофланговая баталия из немецких и французских арбалетчиков – далеко позади. Несколько самых опытных французских капитанов не советовали атаковать хорошо укрепленную испанскую позицию. Но Немур был полон решимости доказать свою состоятельность, к тому же капитаны швейцарцев заявили, что покинут французскую армию, если командующий не отдаст приказ о атаке. Немур повел войска на врага, но уткнулся в ров. Когда Немур ехал вдоль рва в поисках места для переправы, в него попала пуля выпущенная из испанской аркебузы, и сразила его насмерть. Тем временем швейцарские пикинеры достигли рва и под сильным ружейным огнём попытались его форсировать, но потеряли темп наступления и не смогли оттеснить вражеских пикинеров от вала на противоположной стороне. Потери от огня аркебуз быстро росли, и французская армия нарушив строй побежала, а жесткое преследование со стороны испанцев привело к гораздо большему числу жертв[409]409
  D'Auton, Chroniques, III, pp. 168–78; Guicciardini, History of Italy, III, pp. 184–92; Oman, Art of War, pp. 53–56.


[Закрыть].

Битва при Чериньоле стала первым случаем, когда огнестрельное оружие стало решающим фактором победы в сражении. Это также стало первым крупным сражением, в котором испанцы одержали победу над французами; таким образом, это стало важным поворотным моментом, ознаменовавшим возвышение Испании как военной державы и её общим превосходство над Францией на следующие 140 лет. В более приближенной перспективе поражение при Чериньоле оказалось катастрофическим для французских интересов в Южной Италии. Большинство французских крепостей, в значительной степени лишённых гарнизонов, быстро сдались, когда испанская армия проходила мимо них по пути в Неаполь, с энтузиазмом приветствовавший Гонсальво. Оставшиеся французские силы, 2.000 пехотинцев и 300 жандармов, отступили в мощную крепость Гаэта на побережье к северу от Неаполя.

Тем не менее, обладание Гаэтой дало французам плацдарм для возвращения утраченных территорий, и Людовик XII неустанно принялся собирать новую армию для отправки в Неаполь. В письме к своим офицерам в Гаэте Людовик указал, что он все ещё надеется, что испанские монархи отвергнут действия Гонсальво и будут соблюдать договор, подписанный с эрцгерцогом Филиппом, но своей стороны он неустанно трудится над оказанием им помощи по суше и по морю[410]410
  Courteault, Le Dossier, p. 77.


[Закрыть]. В обращении к городу Парижу король просил выделить субсидию в размере 40.000 ливров, чтобы помочь компенсировать убытки, причиненные "злым и вероломным поворотом", совершенным испанскими монархами "после того, как их зять с их согласия принёс присягу на мирном договоре". Но Париж предложил только 20.000 ливров на что Людовик ответил новой просьбой о 30.000 ливров, и город в конце-концов согласился[411]411
  Guérin, Registres de l'hôtel de ville, I, pp. 80–84. В ноябре 1503 года Людовику пришлось обратиться к городу с просьбой о выделении 30.000 ливров.


[Закрыть]. Ожидалось, что другие города королевства внесут свой вклад в том же размере, что и Париж; но дворяне, обычно очень скупые в отношении пожертвований короне, внесли более щедрые суммы. Пьер де Жье пожертвовал 25.000 ливров, а финансисты Жак де Бон и Тома Бойе внесли по 20.000 ливров каждый. Магистры провинциальных парламентов и фискальных судов также были обложены денежными поборами[412]412
  Procedures politiques, pp. 709–10; BN, Fonds français 25718, fol. 80–89; Bridge, History of France, III, p. 181.


[Закрыть]. Бальи Дижона был отправлен в Альпы для вербовки швейцарцев, а самый уважаемый французский капитан Луи де Ла Тремуй вызван из отставки, чтобы возглавить новую армию.

В начале июня 1503 года, чтобы оправдать действия Гонсальво де Кордова, в Лион прибыли послы из Испании. Между эрцгерцогом Филиппом, всё ещё находившемся в городе, Людовиком и послами произошла очень ожесточённая перепалка. Испанцы утверждали, что Филипп не имел полномочий связывать их государей договором. Филипп со своей стороны возражал, что у него есть письмо скреплённое их печатями, дающее ему право вести с французским королём переговоры. Послы ответили, что если Людовик хочет заключить договор с Испанией, ему нужно иметь дело непосредственно с Фердинандом и Изабеллой, а не полагаться на то, что их зять "вытащил из рукава". Филипп так разгорячился, что ему пришлось удалиться в свои покои, но вскоре он вернулся, и заявил Людовику, что он не сделал ничего, за что его можно было бы упрекнуть. Людовик ответил, что знает о доброй воле эрцгерцога, и приказал послам покинуть его королевство в течении трёх дней если они не хотят ощутить на себе последствия[413]413
  Louis Gachard, Collection des voyaged des souverains Pays-Bas, 4 vols. (Brussels, 1876–82), I, pp. 291–92.


[Закрыть].

После этого скандального эпизода Людовик решил заставить испанских монархов отречься от действий Гонсальво, отправив к испанскому побережью флот и две армии через Пиренеи в двух разных местах, созвав для этого феодальное ополчение. Но ни одна из этих мер не привела к какому-либо существенному успеху и в конце октября 1503 года Людовик был вынужден заключить перемирие на испанском театре военных действий, что позволило Фердинанду сосредоточиться на Италии[414]414
  Courteault, Le Dossier, p. 133.


[Закрыть].

Летом 1503 года Людовик также был занят усилением и пополнением запасов оставшейся части своей армии в Южной Италии. Так например, в начале июня в Неаполь отплыли четыре карака (больших грузовых судна) с 500 генуэзскими арбалетчиками и 7.000 кастрами (сastres – архаичная французская мера объёма для сыпучих грузов) пшеницы. Месяц спустя армия Ла Тремуя численностью в 1.200 жандармов и 10.000 пехотинцев двинулась в Италию[415]415
  Ibid., p. 118; d'Auton, Chroniques, III, p. 254.


[Закрыть]. Но когда французы приблизились к Риму, пришло известие о смерти Александра VI. Внезапность его смерти и скорость, с которой его тело распухло и почернело, в ту эпоху считались вескими основаниями для подозрения на отравление, но оно так и не было подтверждено. Борджиа оказывали Людовику помощь, хотя она всегда носила корыстный характер. Например, незадолго до своей смерти Папа предложил французскому королю покрыть две трети расходов на войну, если Чезаре будет присвоен титул короля Сицилии[416]416
  BN, Collection Dupuy 28, fol. 17.


[Закрыть]. Поэтому Людовик вряд ли сожалел о потере такого союзника, к тому же появилась возможность посадить на престол Святого Петра своего настоящего друга – кардинала д'Амбуаза, чье стремление стать Папой давно было всем очевидным.

Когда известие о смерти Александра VI достигло Лиона, Людовик немедленно приказал Ла Тремую остановить армию в окрестностях Рима, чтобы повлиять на конклав по избранию нового Папы. Он также рассчитывал, что Чезаре поддержит кандидатуру д'Амбуаза и побудит контролируемых им кардиналов проголосовать за француза. Однако Чезаре в это время был серьёзно болен и не мог сделать то, что ожидал Людовик, к тому же хотя он и не был так сильно заинтересован в избрании д'Амбуаза. Таким образом, Папой был избран компромиссный кандидат – болезненный 63-летний кардинал Франческо Тодескини-Пикколомини, принявший имя Пий III и правивший менее двух месяцев[417]417
  Более подробное описание этого конклава и следующего, на котором был избран Юлий II, см. Главу 11.


[Закрыть]. Задержка у Рима, вызванная выборами Папы, дорого обошлась для французской армии. Жара в разгар итальянского лета привела к распрастранению дизентерии и особенно малярии, столь распространенной в окрестностях Рима. Но более серьёзной проблемой стало то, что заболевший Ла Тремуй был вынужден вернуться во Францию и Людовику пришлось заменить его итальянским кондотьером Франческо Гонзага, маркизом Мантуи. Маркиз был уважаемым и опытным военачальником, но он не смог завоевать преданность французской армии так, как это сделал Ла Тремуй[418]418
  St-Gelais, Hutoire de Louis XII, p. 173; d'Auton, Chroniques, III, pp. 205–06.


[Закрыть].

Гонсальво де Кордова воспользовался дополнительными шестью неделями, которые дали ему французы, чтобы создать сильную оборонительную позицию вдоль южного берега реки Гарильяно, впадающей в море в нескольких милях к югу от Гаэты[419]419
  D'Auton, Chroniqued, II, pp. 255–70, 291–306; Molinet, Chronigques, II, pp. 528–33; Sanuto, Diarii, V, PP. 205–699; Prescott, Ferdinand and Isabella, III, pp. 114–51.


[Закрыть]. Гарильяно имела слишком сильное течение, чтобы перейти её вброд, поэтому когда в начале октября французская армия прибыла в этот район, Гонзага, после некоторых колебаний относительно дальнейших действий, приказал французскому флоту подняться вверх по реке, чтобы построить мост из составлявших его судов. Прежен де Биду, справлявшийся с большинством поставленных перед ним задач, сумел построить плавучий мост, и сделал это настолько хорошо, что он не смотря на быстрое течение реки продержался два месяца. Прежде чем испанцы поняли, что произошло, небольшой отряд французских жандармов перебрался по мосту на другой берег и занял там позиции. Противник попытался выбить французов, и в последовавшей ожесточенной битве Баярд укрепил свою и без того блестящую репутацию, и если верить его биографу, он почти в одиночку сдерживая натиск 200 испанцев. Независимо от реального боевого мастерства Баярда, французы сохранили контроль над мостом, но Гонзага не решился развить наступление поскольку Гонсальво де Кордова разместил чуть дальше моста весьма внушительный отряд.

Обе армии расположились недалеко от моста, ожидая подходящего момента. Но уже наступил ноябрь, и погода стала настолько ужасной, что местные жители считали её худшей за всю историю наблюдений. Армии быстро истощили регион, лишив его продовольствия и фуража, хотя в этом отношении французы были в более выгодном положении, поскольку они были ближе к Риму, чем испанцы к Неаполю, и могли бы быстрее и легче получать оттуда припасы. Однако французские агенты в Риме были заняты разделом и присвоением большей части казённых денег, отправленных на поддержку армии[420]420
  Точные суммы, расхищенные французскими агентами в Риме, неизвестны, но на судебных процессах, состоявшихся в следующем году, их обвинили в присвоении 1.200.000 ливров. См Глава 9. О масштабах их преступления можно судить по тому факту, что 3 мая 1503 года Людовик сообщил Жану Николе, что отправил в армию 35.000 ливров. 2 июня генеральный финансист в Риме написал Николе, что получил только 8.100 ливров. Courteault, Le Dossier, pp. 95, 102.


[Закрыть]. Таким образом, французские войска находились в таком же бедственном положении, как и испанские, но ни жандармы, ни швейцарцы не переносили невзгоды так стоически, как испанские крестьяне, составлявшие большую часть армии Гонсальво де Кордова. Возможно, ещё хуже для французов было то, что нехватка фуража привела к падежу лошадей, а боеспособность их армии – жандармерии и артиллерии – зависела именно от этих тягловых животных.

В конце декабря 1503 года Гонсальво де Кордова, стремясь избавить своих людей от страданий, решил предпринять решительный ход[421]421
  О битве при Гарильяно см. d'Auton, Chroniques, III, pp. 160–80; и Guicciardini, History of Italy, III, pp. 274–97.


[Закрыть]. Незаметно для врага собрав необходимые материалы, он соорудил собственный наплавной мост и под покровом темноты перебросил его через Гарильяно. Занятые охраной своего моста, французы не знали, что испанцы переправились через реку, пока враг не атаковал их на ихней же стороне. Французские капитаны поспешно решили отступить с боями к Гаэте и призвали Прежена де Биду подняться со своими галерами вверх по реке и загрузить тяжелую артиллерию. Но надежды некоторых французов на скорое возвращение на родину рухнули, когда несколько галер Прежена, нагруженных тяжелыми орудиями и людьми, затонули в устье Гарильяно. Арьергард отступающей французской армии состоял из пехоты, а Баярд, под которым, по словам его биографа, были убиты три лошади, и другие жандармы сумели задерживать испанцев, до тех пор пока большая часть французов не добралась до Гаэты.

Но передышка в Гаэте была лишь временной, поскольку Гонсальво де Кордова быстро подошёл под стены крепости, чтобы её осадить. Французы, ни морально, ни физически, не были готовы выдержать ещё и осаду, поэтому отправили к Гонсальво де Кордова герольда с просьбой о перемирии. Учитывая, что его войска едва ли лучше французов подготовлены к длительной осаде, Гонсальво де Кордова предложил условия капитуляции. Французы должны были эвакуироваться из Гаэты, оставив всё своё оружие и припасы, и могли свободно вернуться во Францию либо по морю, либо через Италию. 1 января 1504 года испанцы вошли в последний крупный французский оплот в Неаполитанском королевстве. Но несколько французских гарнизонов всё ещё оставались в разбросанных по региону крепостях. В частности, известный капитан Луи д'Арс удерживал в Апулии крепость Веноса. Испанцы предприняли попытку выбить его оттуда, но Веноса держалась до тех пор, пока Людовик XII, отчаявшись, не приказал д'Арсу покинуть свой пост и вернуться во Францию. Д'Арс и его небольшой отряд гордо и полном порядке продвигались по Италии, в отличие от нескольких тысяч выживших из Гаэты, многие из которых так домой и не вернулись. Когда д'Арс прибыл ко двору в Блуа, Людовик, пытаясь спасти хоть какую-то гордость и честь после поражения в Неаполе, встретил его как героя-завоевателя[422]422
  Подробное описание приключений д'Арса можно найти в d'Auton, Chroniques, III, pp. 318–28.


[Закрыть].

Когда Людовик получил известие о капитуляции Гаэты, он философски заметил: "Если на этот раз беда поразила меня до глубины души, то в другой раз удача позволит мне компенсировать потери, ибо моё несчастье не безнадёжно"[423]423
  D'Auton, Chroniques, III, p. 307.


[Закрыть]. В действительности, он ни в коем случае не хотел отказываться от своих претензий на Неаполитанское королевство, даже если в обозримом будущем было мало шансов собрать ещё одну армию, чтобы вернуть его силой. Поэтому, чтобы обеспечить свои права в Южной Италии, Людовик на некоторое время прибегнул к сложным дипломатическим маневрам.

Король также не стал философствовать в своих ответах тем, кого он считал виновными в катастрофе в Неаполе. Он отказался отправить оставшимся в живых офицерам и солдатам разгромленной армии деньги или транспорт для возвращения во Францию. Однако стоит учитывать и то, что после потери в устье реки Гарильяно флотом Прежена де Биду большинства судов, в Средиземном море осталось всего пять французских галер и Людовик не осмелился рисковать ими во время зимних штормов[424]424
  Spont, "Marine française", p. 26. В 1504 году Людовик пожаловал кардиналу Гибе 100 ливров в качестве компенсации за деньги, которые тот передал отступающим через Риме французским войскам. BN, Fonds français 20978, 131.


[Закрыть]. Французские солдаты, совершенно обнищавшие, брели через Италию на север, а итальянцы плохо обращались с ними в отместку за оскорбления и высокомерие проявленное ими прошедшим лета. Даже закоренелые недруги были тронуты видом этих несчастных людей, "ограбленных крестьянами… и бредущими почти голыми в Рим". Один флорентиец писал: "Король Франции не послал им никакой помощи, и, казалось, совсем о них забыл"[425]425
  Landucci, Florentine Diary, p. 212; Bridge, History of France, III, pp. 201–02. Landucci, Florentine Diary, p. 212; Bridge, History of France, III, pp. 201–02.


[Закрыть]. Нет точных данных о том, сколько солдат добралось до своих домов, но, судя по отчетам итальянских дипломатов, их число было небольшим. Даже самые высокопоставленные офицеры, такие как Ив д'Алегр, не смогли вернуться во Францию – в их случае потому, что Людовик отказал им в разрешении на въезд в королевство. Губернатору Людовика в Милане было приказано задержать всех тех капитанов и пехотинцев, которые плохо служили королю в Неаполе[426]426
  Quilliet, Louis XII, p. 292.


[Закрыть].

Если обращение Людовика с разгромленной армией было суровым, то ещё больший гнев он обрушил на своих финансовых чиновников в Неаполе. Их обвинили в хищении у короля 1.200.000 ливров, предназначенных для армии. Луи де Сандрикур, бальи Блуа и соратник Людовика с юности, сказал ему, что злоупотребления казначеев стали причиной гибели 30.000 французских солдат и 2.000 жандармов. Около двадцати фискальных чиновников, служивших во Франции и Италии во время кампании, были обвинены в хищении, но число осужденных было значительно меньше. Пятеро были приговорены к конфискации имущества, трое из которых получили дополнительное наказание в виде позорного столба. Двоим чиновникам, приговоренным к смертной казни, было даровано помилование с заключением в тюрьму. Однако один из них, бальи Дижона, самый видный из обвиняемых чиновников, вскоре был полностью помилован возвращен на свои должности. По-видимому, никто так и не был казнён. Судебные процессы проходили в ряде городов по всей Франции, что породило предположения о том, что Людовик пытался восстановить доверие народа к королевской администрации и убедить людей в том, что поражение в Неаполе было виной нескольких злоумышленников[427]427
  Ibid op 292–93; d'Auton, Chroniques, III, pp. 335–38; Tailhé, Histoire de Louis XII, I, p. 376; M. Sherman, "The Selling of Louis XII; Propaganda and Popular Culture,n Renaissance France". Ph.D. dis,. University of Chiago, 1974, pp. 103–4. Д'Отон назвал пятнадцать имен, добавив, что были и другие, имена которых он не знал.


[Закрыть]. Тем не менее, все усилия Людовика по наказанию своих фискальных чиновников, его бессердечное пренебрежение страданиями своих солдат и горячие желания исправить ситуацию не смогли изменить один очень важный момент: Неаполитанское королевство, так легко завоеванное десять лет назад, было безвозвратно потеряно.

Глава 10.
Отец Клод. Отец народа

Прежде чем дознание в отношении налоговых чиновников было завершено, в январе 1504 года, 40-летний Людовик, находясь в Лионе, серьёзно заболел[428]428
  В 1501 году Людовик тоже был так болен, что в течение четырех дней считалось, что он находится на пороге смерти. Это держалось в секрете. Procedures politiques, p. 249.


[Закрыть]. Современники объясняли его болезнь душевным расстройством из-за потери Неаполя, и стресс действительно мог усугубить оба хронических заболевания, малярию и болезнь Грейвса, которыми, возможно, страдал король. Источники путают эту болезнь с более серьёзным заболеванием короля случившимся 1505 году, поэтому трудно точно определить, что произошло и когда; например, было ли это в 1504 или 1505 году, когда Франциск Ангулемский был вызван ко двору для подготовки к восшествию на престол. Ясно, что в обоих случаях врачи Людовика и его близкие считали, что он умирает, но в обоих случаях король через несколько месяцев поправился и вернулся к нормальной жизни. В 1504 году, после месяца, проведенного в постели, Людовик почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы его отвезли в Блуа. Врачи посчитали, что свежий воздух пойдёт ему на пользу и к маю он достаточно оправился, чтобы вернуться к почти привычному распорядку дня[429]429
  Ibid., passim; d'Auton, Chroniquеs, III, pp. 208–10.


[Закрыть]. Однако его привычки стали более умеренными, и в течение следующих десяти лет его личная жизнь стала очень размеренной.

В 1504 году опасность смерти короля и необходимости коронации 9-летнего Франциска привела к дискуссии о необходимости возможного введения регентства. Людовик хотел, чтобы регентом стала королева Анна, но с этим была проблема: она ещё не была официально коронована. Ни коронация королевы, ни её официальное вступление в престол не состоялись в то время, когда этого требовала традиция. Всё это было запланированы на январь 1501 года, то есть через два года после того, как Людовик и Анна поженились. Король обратился к Парижу с требованием подготовиться к коронационным торжествам. Однако тогда королевство в первый раз столкнулось с вопросом о том, как быть с королевой, ставшей женой двух королей, поскольку она уже при Карле VIII была коронована и вступила в престол в 1492 году. Некоторые придворные считали, что Анне вовсе не нужно снова проходить через этот обряд. Это мнение, наряду с более ранней критикой этих планов в Париже, особенно со стороны Университета, заставило Людовика внезапно отменить повторную коронацию жены. Анна сопротивлялась любым предложениям о проведении повторной коронации до тех пор, пока пошатнувшееся здоровье Людовика не сделало вполне возможным её назначение регентом при Франциске Ангулемском[430]430
  Registres de l'hôtel de ville, I, pp. 63–67.


[Закрыть]. В октябре 1504 года Людовик направил парижскому муниципалитету письмо, с сообщением, что его "любимая и дорогая спутница королева решила торжественно въехать в наш добрый город Париж". Король попросил город подготовиться к встрече так же, как и с "нашей собственной персоной". Город согласился выделить на это 10.000 ливров вместо 5.000 ливров, предложенных в 1501 году[431]431
  Ibid., I, 93; d'Auton, Chroniques, III, p. 35n; Scheller, "French Royal Symbolism", p. 139.


[Закрыть].

18 декабря 1504 года кардинал д'Амбуаз короновал Анну в Сен-Дени, причём в церемонии было одно нововведение. Перед началом церемонии Анна сняла обручальное кольцо и отдала его кардиналу, а тот во время коронации вернул его ей в знак того, что королева присягнула на верность королевству. По-видимому, это был первый случай применения подобного символического обряда на коронации королевы. Королеву приветствовали как вторую по значимости фигуру в королевстве после мужа, достойную всех его прав, почестей и полномочий. Это говорит о том, что велась подготовка к назначению Анны регентом в случае скорой смерти Людовика[432]432
  Scheller, "French Royal Symbolism", pp. 139–41.


[Закрыть].

Два дня спустя Анна прибыла к парижским воротам Сен-Дени. Там её встретил и сопроводил в город Людовик, по традиции отсутствовавший на коронации, а также городские власти и главные церковные прелаты. Там же у ворот один актёр торжественно продекламировал стихотворение, описывающее верность города своей "славной королеве". На пяти остановках по пути от ворот до собора Нотр-Дам Анну и её свиту развлекали нравоучительными мистериями. После молитвы в главном столичном соборе вся компания отправилась на устроенный и оплаченный городом пир. И по сценарию, и по оформлению въезд Анны в Париж по-прежнему был в значительной степени средневековой церемонией[433]433
  H. Stein, ed., "Le sacre d'Anne de Bretagne et son entrée à Paris". Mémoires de la Société de I'histoire de Paris et de l'Ile-de-France 29 (1902), pp. 268–304; Godefroy, Le Cérémonial français, I, pp. 687–96. См. также Bryant, Parisian entry Ceremony, pp. 93–96; и Scheller, "French Royal Symbolism, p. 141. Из-за опасений возникновения беспорядков студентам и преподавателям Университета не разрешили провести шествие необходимое согласно Le sacre (Традиции коронации), p. 281 и они, чтобы поприветствовать Анну, собрались у собора Нотр-Дам.


[Закрыть].

Королевская чета оставалась в Париже несколько недель и присутствовала на рыцарских турнирах и других играх, устроенных для их развлечения. Однако парижские торжества омрачил суд над маршалом Жье, Пьером де Роаном-Гемене, обвинённым в оскорблении величества. Пока в 1504 году король был временно недееспособен, маршал руководил правительством, поскольку д'Амбуаз находился в Германии, ведя переговоры с Максимилианом. Хотя кардинала едва ли любили при дворе, его власть и влияние не вызывали такого сильного негодования, как возросшие власть и влияние Жье. Будучи бретонским дворянином, он был чужаком, и его второй брак с Маргаритой д'Арманьяк, сестрой герцога Немура, погибшего в битве при Чериньоле, также стал причиной недовольства, поскольку супруга передала мужу как герцогский титул так и обширные земельные владения. По стечению обстоятельств, кузен маршала женился на младшей сестре Маргариты, Шарлотте, что гарантировало переход наследства Арманьяков в семью де Роан. Когда в марте д'Амбуаз вернулся ко французскому двору, он тут же принялся ослаблять власть своего соперника[434]434
  D'Auton, Chroniques, III, 329; Seyssel, Louis XII, p. 105.


[Закрыть]. Нет никаких доказательств того, что кардинал намеревался уничтожить маршала, но судебный процесс стал следствием начатой им интриги.

22 марта 1504 года Пьер де Понбриан, молодой человек из свиты Луизы Савойской, оказавшийся там по протекции маршала, подошел к королю, когда его несли на носилках через сады Блуа и попытался выдвинуть против Жье обвинение, но Людовик от него отмахнулся[435]435
  Огромное количество сохранившихся документов по делу маршала Жье опубликовано в Procedures politiques, pp. 1–786; а во введении дано хорошее краткое изложение сути дела.


[Закрыть]. Но два дня спустя этот молодой человек вернулся и преграждал королю путь, пока тот его не выслушал. Людовик велел Понбриану рассказать о своих обвинениях д'Амбуазу. Кардинал быстро понял, как это можно использовать для того, чтобы подорвать власть маршала. Он запротоколировал допрос Понбриана и передал его маршалу. По словам королевского генерального прокурора Пьера Боннина, рьяно ведшего дело маршала, Жье "плакал и рыдал, когда читал показания, говоря, что он пропал, и признал, что всё это правда". Боннин также сделал вывод о его вине из того факта, что он затем уехал от двора "как беглец, не попрощавшись"[436]436
  Ibid., p. 286.


[Закрыть]. Безусловно, покинув двор, разгневанный маршал создал видимость виновности и, что более важно, дал своим врагам возможность нашёптывать на ухо королю. Среди этих врагов особое место занимала королева Анна. Она ненавидела Жье за его роль в разгроме её отца во время Бретонской войны в начале царствования Карла VIII. Протоколы дела ясно показывают, что маршал также недолюбливал королеву и хорошо знал о её отношении к нему.

Обвинительное заключение против Жье состояло из двадцать трёх статей. Почти все они так или иначе были связаны с его должностью опекуна юного Франциска Ангулемского. Когда Людовик стал королем, он передал опеку над своим юным родственником, установленную соглашением 1496 года, Жье. Маршал прекрасно понимал какие возможности открывает перед ним обладание этой должностью. Но Луиза Савойская очень ревностно относилась к своему положению матери наследника престола, своего "Цезаря", как она называла его в своём дневнике, и тяготилась надзором установленным Жье. Несколько инцидентов способствовали вспыхнувшей между ними вражды, так например, когда один из людей маршала, которому было поручено сопроводить принца на мессу, обнаружил запертую дверь в покои Луизы, где спал Франциск, и попросту выломал её[437]437
  "Journal de Louise de Savoie", in Petitot, Mémoires relatifs, XVI. Об отношениях между Жье и Луизой см. Maulde, Louise et François, pp. 111–15.


[Закрыть].

Обвинения против Жье варьировались от незначительных до действительно серьёзных. К числу таких относилось и то, что он сказал Луизе, будто королева Анна её ненавидит. Суть обвинения заключалась в том, что в 1504 году, во время болезни короля, в неизлечимости которой Жье был убежден, он планировал государственный переворот. В обвинении говорилось, что, предвидя смерть короля, он приказал своим людям в Амбуазе, Анже, Лоше и Туре взять под контроль дороги и мосты и никого по ним не пропускать. Его предполагаемыми целями были: во-первых, помешать королеве Анне вернуться в Бретань, как это было после смерти Карла VIII; во-вторых, установить контроль над Франциском Ангулемским, чтобы главенствовать в новом правительстве; и в-третьих, узурпировать должность регента по праву принадлежавшей королеве Анне. Часто повторявшаяся история о том, что люди Жье остановили королеву плывшую в Бретань на своей барже, нагруженной драгоценностями и домашним имуществом, кажется апокрифической. В обвинительном заключении и показаниях свидетелей об этом не упоминается. Несомненно, если бы всё это в действительности произошло, то было бы включено в качестве самого вопиющего примера нарушения Жье своих полномочий. Вероятно, эта история возникла из факта отъезда Анны в Бретань после смерти Карла VIII и заявлений Жье о том, что он повторения подобного не допустит.

После составления обвинений Людовик, под давлением Анны и несмотря на собственное нежелание верить в виновность маршала, согласился передать это дело на рассмотрение Большим Советом. Боннин, как генеральный прокурор на этом процессе, оказался неумолимым обвинителем. В начале июля 1504 года он начал опрашивать свидетелей. Было допрошено большинство капитанов и лейтенантов, служивших под командованием Жье, включая брата Понбриана. Однако Боннин не смог найти ничего, что подтверждало бы обвинение в государственной измене. Во время допроса Понбриан отказался от ряда обвинений, но настаивал на достаточном количестве доводов, чтобы дело могло быть продолжено. Луиза Савойская была допрошена 17 июля в Амбуазе и смогла предоставить мало доказательств в поддержку обвинения. Она сообщила о мнении маршала о том, что королева его очень недолюбливает, что, по её словам, мало его беспокоило, поскольку он рассчитывал занять главенствующее положение при Франциске. Члены Большого Совета устроили в октябре в Орлеане допрос Жье, продлившийся неделю. Маршал отрицал какие-либо противоправные действия и смог дать убедительное объяснение всему, что он сделал или сказал. Затем Совет вызвал большинство ранее давших показания свидетелей, чтобы устроить с Жье очную ставку. Во время этих следственных действий между обвиняемым маршалом и несколькими враждебно настроенными к нему свидетелями, включая Луизу и Понбриана, произошла ожесточённая перепалка.

В начале декабря Боннин выступил перед судьями с пламенной речью, требуя признать маршала виновным в оскорблении величества и приговорить его к смертной казни. Тем не менее, Большой Совет во главе с канцлером Ги де Рошфором обвинительный приговор вынести отказался. Дело было отложено на три месяца, в течение которых Жье получил право находиться на свободе. Не сумев добиться обвинительного приговора, враги Жье были обескуражены, но тут в процесс вмешался гораздо более грозный противник маршала. Королева Анна, о враждебности которой по отношению к себе, по словам свидетелей, говорил Жье, узнала об этом и, как рассказывали, пришла в ярость. Она убедила мужа передать дело в Тулузский парламент, руководствовавшийся в своей деятельности римским правом, гораздо менее благоприятным для подсудимых. Король согласился и формально оправдал этот шаг тем, что Большой Совет был слишком занят другими делами. Анна отправилась в Бретань, чтобы лично руководить поиском свидетелей и документов для использования против Жье, и организовала специальную курьерскую службу в Тулузу. Ревностный Боннин остался прокурором и даже утверждал, что Тулузский парламент не должен назначать Жье адвоката из-за чудовищных преступлений, в которых его обвиняли. Судьи отклонили аргумент Боннина, но огромные трудности, с которыми они столкнулись при поиске адвоката для защиты маршала, едва не привели к тому что предлагал прокурор.

Летом 1505 года Тулузский парламент заслушал множество новых свидетелей. Все они сосредоточились на отношениях между Жье и Луизой, а также на прошлых преступлениях представителей семьи Роан. Жье попросил допросить самого короля, но никаких упоминаний о данных монархом показаниях нет. Людовик был в курсе хода дела, поскольку издал множество патентных писем, разрешающих различные аспекты как обвинения, так и защиты.

9 февраля 1506 года Тулузский парламент вынес свой вердикт: Жье был оправдан по самым серьёзным статьям обвинения, но признан виновным в некоторых злоупотреблениях и проступках, в основном касающихся использования королевских войск в личных целях. Он был отстранен от должности опекуна Франциска Ангулемского и на пять лет от должности маршала. В течении этих пяти лет ему было запрещено появляться при дворе или даже приближаться к нему на расстояние десяти лиг, и он был обязан выплатить в казну 10.800 ливров за злоупотребление королевскими войсками[438]438
  В июне 1506 года Жье заплатил половину, но нет никаких свидетельств того, что он выплатил оставшуюся часть. Procedures politiques, p. cxx.


[Закрыть]. В связи с судебными издержками по этому делу Тулузский парламент выставил огромный общий счёт, составивший 35.905 ливров. Так например, прокурор Боннин представил счёт на 744 ливров. Поскольку королева выступала в качестве истца, счёт был передан её казначею. Брантом рассказывает, что Анна якобы заявила, что не желает казни Жье, потому что смерть это лекарство от всех бед, а она хочет, чтобы он страдал долгое время[439]439
  Ibid., pp. 557–90; Brantôme, Oeuvres complètes, III, p. 3.


[Закрыть].

После вынесения приговора Пьер де Жье удалился в свой замок Ле Верже близ Анже, где король останавливался по возвращении из Нанта в 1499 году. Этот эпизод породил шутку сатириков из корпорации Базош: "Маршал хотел оседлать ослицу, но она так сильно пнула его, что вышвырнула из двора через стены в виноградник". Он оставался в Ле Верже до конца своей жизни, управляя своими владениями, но умер в 1513 году в Париже, где у него был свой дом. По-видимому, Жье никогда больше не контактировал с Людовиком после того, как тот оставил без ответа его прошение о помиловании. После опалы маршала, кардинал д'Амбуаз стал единственным управляющим королевством, и, учитывая состояние здоровья короля, его власть только усилилась. Людовику же пришлось проглотить свою гордость и письменно смиренно извиниться перед Анной за то что внял приписываемым ей словам, утверждая, что Понбриан их выдумал[440]440
  Procedures politiques, p. cxxi.


[Закрыть].