Текст книги "Беглянка (ЛП)"
Автор книги: Эвангелина Андерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)
Глава 30
Внутри хижины царила почти полная темнота, лишь одно синее пламя горело высоко у лиственного потолка. Зрение Меррика, свойственное Киндреду, быстро приспособилось к тусклому свету, и он увидел, что они стоят перед столом, вырезанным из одного жёсткого листа яньян. За столом восседали трое Древних, ещё старше, чем мать-целительница. Определить их пол было невозможно: во-первых, все трое носили простые синие мантии, а во-вторых, каждый был частично трансформирован во вторую форму.
Приглядевшись, Меррик заметил, что у первого старейшины глаза с вертикальными зрачками свирепо светились, словно у зверя; у второго на макушке сидели короткие заострённые уши. Третий же поражал больше всего – его (или её) рот вытянулся в звероподобную морду с длинными острыми зубами, зловеще белевшими в тусклом синем свете.
Меррик нахмурился. Он знал о Древних немного, но ему было известно, что они обычно придерживаются одной формы. Удержание частичной трансформации требует колоссальной энергии и силы. Он находился в присутствии колоссальной мощи, и ему придётся ступать осторожно, пусть это и не в его стиле.
– Приветствуем тебя, самец-Киндред, и человеческое дитя-девочка, – раздался голос старейшины со светящимися глазами. Голос был мягким и ровным – женским, решил Меррик. – Мы – те, кто будет судить вас. Я вижу, кто вы есть, глазами правды.
Огромные светящиеся глаза моргнули, глядя на Меррика, а также на Элизу, стоявшую позади него и явно всё ещё смущённую своей наготой.
– А я услышу вас ушами мудрости, – сказал второй старейшина с ушами на макушке. По крайней мере, Меррику он показался мужчиной.
– А я произнесу приговор голосом справедливости, – прорычал старейшина со звериной пастью. Тоже мужчина, подумал Меррик, хотя с искажённой животной мордой определить пол было куда сложнее.
– Старейшины, – произнёс он, низко кланяясь троим и надеясь, что Элиза последует его примеру. – Благодарим вас за гостеприимство, оказанное нам за эти дни, и умоляем простить наши проступки и недоразумения между нами.
– Недоразумениями вы их называете? – потребовал ответа старейшина со звериной пастью низким, хриплым голосом. – Мы называем это богохульством. Это человеческое дитя-девочка вошла в наши земли, облачённая в священный цвет, и сорвала ветку священного скрилликса. Как вы можете оправдать такие деяния?
Меррик открыл рот, чтобы ответить, но Элиза опередила его:
– У меня нет оправданий.
Выступив из-за спины Меррика, она высоко подняла подбородок и заговорила спокойным, ясным голосом, по очереди встречаясь взглядом с каждым Старейшиной.
– Я не знакома с вашими обычаями, – продолжила она. – Но знаю, что невежество не оправдывает проступок. Я искала растение скрилликс, чтобы вылечить… болезнь, от которой мы оба страдаем. – Она кивнула на Меррика. – Однако теперь я понимаю, что должна была прийти к вам, старейшины, и смиренно умолять о ветви, вместо того чтобы брать её без спроса.
Старейшины одобрительно переглянулись, как показалось Меррику. Ему захотелось разозлиться на Элизу за то, что не дала ему говорить, но она справлялась неплохо – возможно, благодаря её тренировкам и работе на Земле? Меррик мало знал об этом, но, кажется, это связано с защитой прав детей в суде перед официальными лицами. В таком случае она идеально подходила для этой ситуации – возможно, ему стоит просто заткнуться и дать ей говорить.
– Ты хорошо говоришь за себя, чужачка, – заметил старейшина со светящимися глазами. – Но твои уста могут источать ложь, словно сладкоцвет источает нектар.
– Я готова принести любую клятву, какую вы сочтёте нужной, что говорю вам правду, – твёрдо ответила Элиза. – Но если вы решите не верить мне и сочтёте меня достойной наказания или смерти, у меня есть просьба к вам, мудрые старейшины.
– Просьба? – нахмурился ушастый старейшина. – Ты едва ли в том положении, чтобы что-то просить, чужачка.
– Но мы всё равно выслушаем тебя, – сказал старейшина со светящимися глазами. – Говори, человеческое дитя-девочка.
Элиза благодарно кивнула.
– Я прошу, чтобы любое наказание, которое вы решите назначить, пало на меня и только на меня. Меррик в этом не виноват.
– Элиза! – гневно начал Меррик, но она продолжила.
– Его уже наказали один раз за мои грехи, – сказала она. – Я хочу официально снять с него всякую вину и взять всю ответственность за свои действия на себя. Никто другой не виноват в том, что я поступила так, как поступила – вся вина должна лечь исключительно на меня.
– Элиза, нет! – Меррик взял её за плечи и развернул к себе. – Прекрати говорить в таком духе прямо сейчас.
– Нет, – спокойно ответила она. – Нет, Меррик, я не буду. Это правда – я не позволю тебе больше принимать мои наказания.
– А что если они назначат наказание, которое может тебя убить? – потребовал он. – Ты хочешь умереть?
– Нет, конечно, нет – это потянет и тебя вместе со мной, – сказала она. – Но я также не хочу, чтобы ты продолжал расплачиваться за мои ошибки.
– Хватит! – прорычал старейшина со звериной пастью, и оба обернулись к нему. – Ваши чувства благородны, – прорычал он, глядя на Элизу. – Но ваши слова – ложь.
– Нет, я клянусь! – Она лихорадочно покачала головой. – Я же сказала вам…
– Ты сказала, что действовала одна и никто другой не должен нести вину, – вмешался старейшина со светящимися глазами. – Однако здесь есть тот, кто утверждает, что был с вами – более того, он заявляет, что вина целиком на нём, точно так же, как ты заявляешь, что вина целиком на тебе.
– Что? – Элиза посмотрела на Меррика. – Меррик, ты никогда…
– Это не воин Киндред, – сказал старейшина с ушами. – Это другой.
– Ну тогда кто? – спросила Элиза, явно сбитая с толку.
– Это вот он – Бриллем из биллибов.
Элиза с изумлением наблюдала, как старейшина со светящимися глазами тянется под стол и поднимает бледно-голубого миниатюрного пони. Бережно он помещает маленькое существо на жёсткий лист стола, где оно начинает перебирать ножками и кивать головой, словно приветствуя Элизу.
– Вы сказали Бриллем? – спросила она, кивая на пони. – Его зовут Бриллем?
Имя произносилось почти с ржанием, что, как ей показалось, имело смысл.
– Именно так, – подтвердил старейшина со светящимися глазами. Пони/биллиб громко заржал, а затем трижды фыркнул. – Да, дитя леса, ты можешь высказаться, – сказал ему старейшина.
– Но… но… – Элиза неверяще покачала головой. – Он… он может говорить?
– Разумеется, может, – нахмурился ушастый старейшина. – Всё живое имеет голос – вам просто нужно иметь уши, чтобы услышать его.
Элиза резко обернулась к Меррику.
– Ты знал это? Что биллибы – разумный вид с языком и всем прочим?
Он покачал головой.
– Боги, нет. Они в основном держатся в Глубокой Сини, так что мы редко видим их возле деревень.
– Не имеет значения, понимаете вы его или нет, – старейшина с ушами кивнул на пони. – Он здесь, чтобы говорить за вас, а мы здесь, чтобы выслушать его.
– Но мне сделали инъекцию переводческих бактерий, – нахмурилась Элиза. – Почему я не понимаю, что он говорит?
– Язык биллибов гораздо больше основан на передаче мыслей, чем на звуках рта, – прорычал старейшина со звериной пастью. – Вас могли бы научить понимать их язык, если бы вы были готовы открыться, но сейчас нет времени.
– Бриллем желает говорить за вас, – сказал старейшина со светящимися глазами. – Он говорит, что именно он привёл вас в наши земли и показал вам священный скрилликс. Он знал, что это неправильно, но утверждает, что ваша нужда была велика, и он был вам должен. Похоже, вы спасли его от ксенокса?
– Ну, не знаю, спасла ли его именно я, – ответила Элиза. – Меррик в основном дрался.
Пони перебрал ножками и заржал.
– Бриллем говорит, что вы укрыли его своим телом и отказались отдать его, хотя вам грозила верная смерть, – мягко произнес старейшина со светящимися глазами. – Мы восхищаемся таким мужеством.
– Я… благодарю вас. – Элиза склонила голову. – Но не могу назвать себя очень мужественной. Я была напугана до смерти. И я не знала, что пони… э-э, Бриллем, разумное существо. Я думала, он просто беспомощный зверёк. Без обид, Бриллем, – добавила она, обращаясь к пони.
– И всё же вы готовы были отдать за него жизнь, хотя он другого вида, и вы даже не знали, что он разумен. – Старейшина с ушами кивнул. – Я слышу правду в ваших словах.
– А я вижу правду в ваших глазах, – добавил старейшина со светящимися глазами. Оба посмотрели на старейшину со звериной пастью. – Что ж, брат, какой приговор ты произнесёшь? – спросил ушастый старейшина.
Старейшина со звериной пастью нахмурился – или, по крайней мере, так подумала Элиза. С такой животной мордой было сложно разобрать мимику.
– Ты вошла в наши земли и совершила святотатство и богохульство, – прорычал он, глядя на Элизу. – Ты ссылаешься на невежество, но, как сама сказала, невежество не оправдывает проступок.
– Да. – Она кивнула, ее сердце колотилось в груди. О боже, что они сделают с ней? И сможет ли она защитить Меррика и Бриллема от того, что её ждёт?
– Ты и твой спутник уже были наказаны один раз за ваш грех ношения священного цвета, – продолжал старейшина. – И вас привел к скрилликсу по ошибке тот, кто знал, что нарушает правила. – Он кивнул на Бриллема, который тихо заржал и склонил голову.
– О, пожалуйста, не делайте ему больно! – взмолилась Элиза. – Пожалуйста, пусть наказание падёт только на меня.
– Дитя-девочка, ты должна молчать, пока произносится приговор! – резко оборвал её ушастый старейшина.
– Простите, – смиренно прошептала Элиза. – Пожалуйста, простите меня.
– Больше никаких прерываний, – прорычал старейшина с животной пастью. – Как я уже говорил, вас привели к растению по ошибке, и одно наказание уже было вынесено вам – или, вернее, твоему спутнику. – Он кивнул на Меррика, который напряжённо стоял позади Элизы. – Теперь… мне сообщили, что вам очень нужна ветвь, которую ты сорвала.
Опустив руку под стол, он поднял ветку скрилликса, которую Элиза отломила от лозы, и бережно положил её на стол рядом с биллибом. Хотя она слегка увяла, красные ягоды всё ещё выглядели сочными и свежими, а шипы – острыми и смертоносными. Элиза заметила, что Бриллем, всё ещё стоящий на столе, тщательно держится от них подальше.
– Она нам нужна, – прорычал Меррик. – От этого зависят наши жизни.
Старейшина со звериной пастью кивнул.
– Ягоды скрилликса легендарны своими целительными свойствами. Как и его шипы, хотя по совершенно иной причине.
– Не зря её называют «лозой боли», – добавил старейшина со светящимися глазами.
– Именно. – Старейшина с животной пастью кивнул. – Слушайте же мой приговор. Человеческое дитя-девочка, ты должна уколоть палец шипом ветви, которую сорвала, и позволить трём каплям крови упасть в нашу чашу честности. – Он кивнул на странную синюю деревянную чашу, которую ушастый старейшина теперь протягивал вперёд. Она была наполнена тёмно-красной жидкостью, напоминающей Элизе вино. – Мы, старейшины, выпьем твою кровь, смешанную с соком папоротника сопричастия, который позволяет передавать видения и эмоции. Поступив так, мы разделим твою боль, ибо мы не назначаем наказаний, которые не можем вынести сами.
– Четыре капли, – прорычал Меррик.
– Что? – нахмурился старейшина со звериной пастью.
– Пусть она даст четыре капли. Я тоже хочу разделить ее боль, – сказал Меррик. – Я не позволю Элизе пройти через подобное в одиночку.
Старейшины кратко пошептались, и старейшина со звериной пастью кивнул.
– Очень хорошо. Мы уважаем твое желание разделить боль любимой женщины, Киндред.
– Благодарю. – Меррик серьёзно кивнул им.
– Не за что, чужак. – Старейшина со светящимися глазами кивнул в ответ. – А теперь позвольте моему брату-старейшине закончить, пожалуйста.
Меррик снова молча кивнул.
– Как я уже говорил, – продолжил старейшина с животной пастью низким, хриплым голосом. – Ты разделишь с нами свою глубочайшую боль, человеческое дитя-девочка. И когда это завершится, мы позволим тебе забрать сорванную ветвь обратно, чтобы исцелить твои раны. Ясно?
– Да. Только… – Элиза нахмурилась. Ей показалось, она припомнила что-то, что говорил Меррик о шипах скрилликса – что-то насчёт галлюцинаций? Она не могла точно вспомнить, но это её беспокоило. – Простите, но что вы имеете в виду под «глубочайшей болью»? Яд в шипе заставит меня чувствовать, будто я горю или не могу дышать, или что? Я не боюсь, – поспешно добавила она, поднимая подбородок. – Просто… я хочу знать, чего ожидать.
– О нет, дитя-девочка. Яд шипа не причиняет физической боли, – сказал старейшина со светящимися глазами. – Он заставляет заново пережить глубочайшую эмоциональную боль из прошлого. Лишь разделив с нами свою боль и позор, ты станешь достойна получить целительную силу скрилликса.
– Ах, – еле слышно прошептала Элиза. – Ах.
Она не знала, что ещё сказать. Сердце вдруг забилось в ушах, а руки стали холодными и онемевшими. Глубочайшая боль из прошлого. Хранилище… всё будет точь-в-точь как с всеотцом. Только на этот раз все это увидят. Меррик увидит это.
– Это проблема для тебя? – резко спросил старейшина со звериной пастью. – Хочешь, чтобы мы отменили приговор? Я могу отпустить тебя прямо сейчас, но если ты не уколешь палец и не разделишь боль, мы не отдадим тебе ветвь. И обещаю вам, чужаки, мы не позволим вам сорвать другую.
Его морда сморщилась в угрожающем оскале, который напугал бы Элизу, если бы её уже не пугало до смерти нечто совсем другое.
– Элиза, детка… – Меррик положил руку ей на плечо, но она сбросила её.
– Не надо.
Он зло посмотрел на старейшин.
– Вы не понимаете, о чём просите. Вы не знаете о боли в прошлом Элизы. Вы не можете ожидать, что она вытащит всё это дерьмо и поделится им со всеми здесь – это чудовищно с вашей стороны даже просить об этом.
– Мы сочувствуем твоему беспокойству, но наш приговор остаётся неизменным, – прорычал старейшина со звериной пастью. – Час поздний, и сумерки сгущаются – делай выбор, человек!
Элиза глубоко вдохнула. Это будет конец её – конец хранилища. После того как всеотец нарушил её разум, она каким-то чудом смогла запихнуть всё обратно и снова запереть дверь, но знала: дважды так не выйдет. На этот раз всё вырвется наружу, и ей придётся столкнуться с этим – справиться с воспоминаниями и эмоциями, которые она тщательно подавляла больше десятилетия. Если бы ей дали выбор между этим и смертью, она без колебаний выбрала бы смерть.
«Но это не только моя смерть, – подумала она, мельком взглянув на встревоженное лицо Меррика. – Я убью и Меррика тоже. А я люблю его слишком сильно, чтобы сделать это».
Едва эти слова прозвучали в её голове, она поняла: они истинны. Она не просто привязана к огромному Киндреду, она любит его – любит всем сердцем. И она сделает всё, что потребуется, чтобы спасти его – даже распахнуть двери хранилища. И всё же её душа сжималась от позора при мысли о том, что он и все старейшины сейчас увидят. Что он подумает о ней, когда всё закончится? Что он почувствует?
«Наверное, не будет иметь значения, – оцепенело подумала Элиза. – Потому что, скорее всего, я буду такой разбитой, что мне будет плевать, что кто-то обо мне думает после этого. Мне просто захочется умереть».
– Элиза, ты не обязана… – начал Меррик, но она покачала головой.
– Нет, не пытайся меня отговорить. Это то, что я должна сделать, Меррик.
Медленно, словно в трансе, она подошла к длинному столу и протянула руку.
– Я готова.
– Очень хорошо. – Старейшина с ушами кивнул на ветку скрилликса. – Просто уколи палец и позволь каплям крови упасть в чашу честности.
Чувствуя, будто тонет, Элиза потянулась к ветке.
– Нет! – закричал Меррик, но было поздно: один из длинных жестоких шипов пронзил нежную подушечку её указательного пальца, и она почувствовала, как яд лозы боли проникает в её тело. Оцепенело она подержала руку над вырезанной синей чашей и позволила ровно четырём каплям крови упасть в её тёмно-красное содержимое.
«Тот же цвет, что и моя кровь. Алый – их священный цвет», – подумала она.
И тогда яд сорвал дверь хранилища с петель, и начались видения.
Глава 31
– Быстро, пейте! – воскликнул старейшина со светящимися глазами. – Яд действует со скоростью змеиного броска – мы все должны выпить, если хотим разделить её боль.
Старейшины быстро передали чашу друг другу, и тот, со светящимися глазами, вложил её в руку Меррика. Осушая горькие остатки, он быстро взглянул на Элизу. Через связь он не чувствовал от неё ничего; она стояла неподвижно, словно статуя, с широко раскрытыми карими глазами, которые ничего не видели. Было очевидно, что её взгляд устремлён внутрь.
«Она вспоминает, – мрачно подумал он. – Вспоминает, что случилось много лет назад». Он лишь надеялся, что выпил достаточно горького сока с примесью ее крови, чтобы разделить ее боль. Он не хотел, чтобы ей пришлось проходить через это в одиночку, что бы это ни было.
– Начинается, – услышал он голос одного из старейшин. – Держитесь.
И затем полутёмная хижина из листьев вокруг него растворилась, и он оказался в другом месте, на совершенно другой планете.
«Земля, – подумал он. – Я на Земле».
Он ступал на поверхность этой маленькой сине-зелёной планеты лишь раз, но знал, что не ошибается. Хотя как именно он определил это по обстановке, не был уверен. Комната, в которой он оказался, была ещё темнее, чем покинутая хижина. Полосы тусклого белого света – лунного, как он осознал, от единственной земной луны – проникали сквозь плотно задёрнутое окно. Свет помог глазам адаптироваться, и он огляделся.
Меррик ожидал увидеть сцену жестокого насилия, но здесь царила тишина – умиротворение. В центре комнаты стояла кровать, и воздух наполняло ровное, мягкое дыхание. Судя по тому, что он различал в полумраке, это пространство принадлежало девушке – возможно, подростку. Тут были маленькие плюшевые зверушки и несколько кукол. Затем он заметил, что столешница перед серебряным зеркалом заставлена косметикой и украшениями для волос. Значит, всё же не ребёнок, а девушка, постепенно оставляющая детство позади. И всё же в комнате и в спящей фигурке на кровати была какая-то беззащитная чистота, от которой у него по какой-то причине сжалось сердце.
Внезапно раздался тихий скрип, и в стене напротив кровати появилась полоса резкого жёлтого света. Полоса расширилась, превратившись в прямоугольник – дверной проём, осознал Меррик, и сердце забилось чаще. В проёме стояла огромная тёмная фигура – явно мужчина, – наблюдавшая за спящей девушкой.
– Чарльз? – прошептала девушка, и Меррик мгновенно узнал мягкий женский голос – Элизы. – Что… что тебе нужно?
– Просто хотел проверить, как ты, принцесса.
Свет, падавший на мужчину сзади, превращал его лицо в сплошные тени, но Меррик всё равно ощущал исходящую от него угрозу – чувствовал, как эти невидимые глаза ползут по коже юной Элизы, вызывая тошноту.
– Ну, я в порядке. – Голос Элизы дрогнул лишь слегка, но Меррик, настолько настроенный на неё, сразу уловил тревожную дрожь. – И завтра у меня важный экзамен, так что, пожалуйста, дай мне поспать.
– О, не думаю. – Тёмная мужская фигура бесшумно шагнула ближе. – Я подумал, что мог бы укрыть тебя.
– Хватит дурачиться и оставь меня в покое! – Голос юной Элизы стал высоким и испуганным. – Это не смешно, Чарльз – я позову маму!
Мужчина неприятно хихикнул.
– Твоя мама побежала в магазин за кое-какими вещами, а ты знаешь, как долго она там зависает. Так что, думаю, у нас найдётся время для короткой сказки на ночь, правда, принцесса?
– Держись от меня подальше! – Элиза уже сидела в постели, вцепившись в одеяло и прижимая его к груди для защиты. – Мне это не нравится – я не хочу делать… делать это с тобой.
Он снова рассмеялся.
– После того, как я застал тебя за этим на прошлой неделе? Думаю, тебе понравится делать «это» со мной.
Меррик мог физически ощутить стыд девушки – её чувство обиды, нарушенной приватности и удушающий страх.
– Это было личное, – прошептала она.
– Да, я знаю. – Мужчина шагнул ближе, входя в её комнату. – И это тоже останется между нами. Мы ведь сохраним это в секрете, верно?
Он потянулся к Элизе как раз в тот момент, когда Меррик рванулся вперёд с криком:
– Нет!
– Ты не можешь ей помочь – это воспоминание. Боль, давно ушедшая в прошлое, – прошептал голос из угла.
Меррик резко обернулся и увидел троих старейшин, стоящих в стороне и тихо наблюдающих. Почему он не заметил их раньше, он не знал. Но сейчас они были здесь и, судя по всему, не собирались делать ничего, кроме как смотреть.
– Ты не можешь коснуться её – ты здесь лишь призрак, – сказал один из них. – К тому же у девушки уже есть защитник. Смотри.
– Что? – Меррик обернулся как раз вовремя, чтобы услышать низкий рык. Затем в комнату метнулась большая мохнатая фигура и вскочила на кровать, вклинившись между Элизой и тёмным силуэтом мужчины.
Разноцветные глаза зверя – один голубой, другой золотой – сверкнули в темноте, и он угрожающе щёлкнул зубами в сторону мужчины, ощетинившись.
С тихим ругательством Чарльз попятился, едва не лишившись пальцев.
– Тупой пёс! – прорычал он, в то время как собака продолжала стоять на страже, защищая Элизу. – Думал, запер тебя снаружи.
– Бак всегда находит дорогу ко мне, когда он мне нужен, – подала голос Элиза, и её голос дрожал от эмоций. – Поэтому мой отец – мой настоящий отец – и подарил его мне. Чтобы он присматривал за мной. Чтобы защищал от таких, как ты.
– Что ж, у меня для тебя новость, принцесса, твой настоящий отец мёртв, – огрызнулся Чарльз. – И этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай.
С последним тихим ругательством он хлопнул дверью спальни, оставляя Элизу и собаку в темноте.
– О, Бак… – Элиза обняла мохнатую шею и уткнулась лицом в густую шерсть большого пса. – Почему он не оставит меня в покое? Я знаю, мне не следовало делать… то, что он застал. Но я никогда… никогда не думала… – Последние слова потонули в слезах, и сердце Меррика сжалось от её тревоги, страха и стыда. Он чувствовал её чувство вины и непоколебимую уверенность в том, что в этом как-то она виновата – уверенность, что Чарльз оставил бы её в покое, если бы не застал её за чем-то «неправильным».
«Наверное, она трогала себя… доставляла себе удовольствие, – подумал он, и сердце сжалось от боли, когда он наблюдал за её рыданиями. – Именно поэтому она так расстроилась, когда впервые позволила мне коснуться её – это вернуло воспоминания, подобные этому. Вернуло всё то чувство вины и позора, которое она испытывает прямо сейчас, в этот самый миг».
Элиза не просто смотрела, как он и старейшины, – она проживала это заново, осознал он. И только боги ведали, что будет дальше. Он в последний раз взглянул на рыдающую девушку и пса, который тихо скулил и лизал её щёки, а затем обернулся к старейшинам, чтобы потребовать немедленно прекратить это испытание…
И тут картина изменилась.
* * *
Была весна. Элиза чувствовала это в мягких, тёплых потоках воздуха, ласкавших кожу, пока она шла домой. Её старшая школа находилась всего в миле от дома, где она с матерью жила вместе с Чарльзом, и она предпочитала ходить пешком, а не ездить на вычурном красном кабриолете, который он подарил ей на семнадцатилетие.
Подарок, ага. Скорее, подкуп. Какое-то время отчим думал, что сможет как-то купить её расположение новыми игрушками и нарядами, но Элиза положила конец этой идее так быстро, как только смогла. Её не интересовало ни его огромное богатство, ни всё, что он мог ей дать – она просто хотела, чтобы он оставил её в покое. К сожалению, это начинало казаться всё менее вероятным. Вместо того чтобы отступить, он усиливал своё внимание, постоянно пытаясь застать её одну, чтобы прошептать что-нибудь гадкое на ухо или позволить себе неуместные прикосновения.
Элиза ненавидела то грязное чувство, которое он в ней вызывал, когда касался её, даже когда просто смотрел. Ненавидела мерзкие, пошлые вещи, которые он говорил, когда знал, что рядом никого нет. Она думала попробовать как-то записать его, а потом включить запись для матери, но была уверена: это ничего не даст. Мать догадывалась, что между дочерью и мужчиной, за которого она вышла замуж, происходит что-то неладное, но не знала точно, что именно, и, что хуже всего, не хотела знать.
«Если бы она только послушала меня», – думала Элиза, пиная камешек на гравийной дорожке. Хотя дом находился всего в миле от школы, он стоял в глубине участка, за коваными воротами с изящным узором и живой изгородью настолько высокой и колючей, что перелезть или пролезть под ней, не исцарапав себя в кровь, было невозможно.
Элиза вздохнула. Она прекрасно знала, почему мать не хочет слушать – ей просто не хочется слышать. Не хочет знать, чем занят её муж. Потому что если бы она послушала Элизу и поверила её словам, ей пришлось бы съехать, потерять всё, что дал ей второй брак. А мать Элизы слишком любила свой большой дом, меховые шубы и «Мерседес LX», чтобы пойти на такое.
Элиза пнула ещё один камень. Пока был жив её отец, они жили в страшной бедности. Нищими, но счастливыми. И ей не приходилось существовать под постоянной угрозой прикосновений против воли. Порой эта угроза казалась огромным тяжёлым камнем, висящим на шее. Он был невидимым – кроме Элизы, его никто не видел. Но он постоянно тянул её вниз, давил на неё даже тогда, когда она была с друзьями и пыталась быть счастливой.
«Ещё всего несколько месяцев, – напоминала она себе. – Ещё несколько месяцев и я уеду отсюда, поступлю в университет». И этого добилась она сама, получив полную стипендию на обучение во Флоридском университете.
Это был не самый престижный университет. Чарльз предлагал отправить её в Браун или Гарвард, если она просто позволит ему… Элиза отогнала эту мысль. Она выбрала университет во Флориде, потому что там были готовы оплатить всё: от обучения и учебников до жилья и питания, лишь бы она поддерживала успеваемость. А Флорида находилась на другом конце страны – более чем в тысяче миль от Орегона. Элиза не могла дождаться, когда увеличит это расстояние между собой и отчимом. Чтобы окончательно оставить позади это ужасное время в своей жизни и больше никогда не оглядываться.
Её единственной тревогой был Бак. Он уже состарился, но всё ещё защищал её – он несколько раз спасал её, когда Чарльз позволял себе слишком много. «Всё же он не решился бы на это со мной», – неспокойно убеждала себя Элиза. Это было бы уже через край, даже для Чарльза. Он же понимает, что не отделается от последствий – разве нет?
Невольно, с пугающей ясностью всплыли в памяти его слова, сказанные накануне вечером: «Этот пёс не будет вечно рядом. Мы ещё получим свой момент вместе, не переживай, принцесса». Неужели он настолько отчаянно хотел её – хотел затащить в постель? Годами он делал вид, что всё, что он пытается сделать, – это какая-то игра: смеялся и шутил, словно между ними существовала некая тайная шутка. Разумеется, Элизе это совсем не казалось смешным, и в последнее время – с тех пор как он застал её за тем, как она трогала себя, когда думала, что дверь заперта, – Чарльз тоже, похоже, перестал находить в этом что-то забавное. Казалось, он видел, как она ускользает от него, всё ближе подбираясь к университету и к свободе от него навсегда. Но неужели это действительно доведёт его до отчаяния настолько, чтобы он перешёл к принуждению? Вряд ли…
С тревогой отогнала она неприятную и пугающую мысль и снова вернулась мыслями к Баку. Мать обещала присматривать за ним, когда Элиза уедет в университет, но Элиза боялась, что она не слишком-то сдержит слово. Мать всегда была занята какими-то пустяками: шопингом, вечеринками и игрой в бридж с другими дамами, чьи мужья были настолько богаты, что могли позволить себе практически всё что угодно.
А вдруг мать забудет покормить её любимца? Или, что ещё хуже, позволит Чарльзу отвезти его в приют? Было очевидно, что Бак ему не по нраву: он видел в нём ненавистное препятствие, нечто, мешающее получить желаемое.
«Но он ведь не станет вредить Баку, правда?» – неспокойно спросила себя Элиза. Он не мог быть настолько жестоким. Он же знает, что Бак – единственное, что связывает её с настоящим отцом.
«Держи, солнышко, – вспомнила она слова отца, когда он положил ей на колени извивающийся меховой комочек. – Его зовут Бак. Нравится?»
«О, папочка, он идеальный! – Она приподняла щенка, чтобы рассмотреть получше, и ахнула. – Его глаза!»
«Да, в нём есть гены хаски, а у них иногда бывает такая мутация. Один глаз голубой, другой жёлтый. Мне нравится».
«Мне тоже. – Она крепко прижала извивающегося щенка к себе, смеясь, когда его мокрый язычок коснулся её щеки. – Они прекрасны».
Отец рассмеялся. «Я думал, тебе понравится. Ты только береги этого малыша, Элиза. Он вырастет в большого, сильного, преданного пса – он будет защищать тебя, даже когда меня не будет рядом».
Слёзы выступили на глазах Элизы при воспоминании об этих словах. Её отец служил в морской пехоте. Этот пушистый щенок, превратившийся в огромного, верного защитника Бака, стал ранним подарком на её восьмой день рождения, потому что отца отправляли в командировку, и он не смог бы присутствовать на празднике.
Как оказалось, больше он не присутствовал ни на одном её дне рождения. Через два дня после праздника пришло известие, что он погиб при исполнении обязанностей. Мать Элизы стала холодной и молчаливой: эмоционально закрылась именно в тот момент, когда дочери она была нужнее всего. И тогда рядом не осталось никого, кроме Бака. Она до сих пор помнила, как рыдала, уткнувшись в его мягкую, лохматую шерсть, а он скулил и лизал её лицо, чувствуя её разбитое сердце и утешая единственным известным ему способом.
«Я не могу оставить его здесь, – с новой решимостью подумала она. – Не могу доверить маме заботу о нём или надеяться, что Чарльз не сдаст его в приют. Я найду способ забрать его с собой в университет. Должна…»
Её мысли прервались при виде огромного особняка в тюдоровском стиле, возвышающегося прямо перед ней. После того как Чарльз сделал матери предложение, он пообещал ей любой дом на её выбор, и она выбрала этот. Элиза допускала, что он красив, но теперь дом вызывал у неё лишь дурные ассоциации. Слишком много тёмных углов, где её настигали жадные руки отчима, слишком много полутёмных комнат, где он шептал ей свои пошлые мысли, заставляя чувствовать себя грязной, испачканной. Невидимая тяжесть на шее мгновенно стала ещё неподъёмнее, и она поклялась себе, что как только уедет отсюда в университет, то никогда, никогда сюда не вернётся.
– Привет, принцесса!
От звука голоса отчима она резко подняла голову и увидела, что он как раз подъезжает к дому. Гигантские шины его нелепо огромного внедорожника хрустели по гравию круговой подъездной дорожки.
