Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

…И больше того, все это было настолько приятно, что, когда в тот четверг, через четыре дня после Большого Возвращения, Боб из продаж спросил, не прихвачу ли я по дороге домой утреннюю доставку, особый заказ, я бодро отозвался:

– Запросто;

И, хоть это было не особо по пути домой, как заверял Боб, я все равно не возражал; заказ состоял из пары подносов нашего лучшего – «Банан-орех» и «Черника-имбирь», – и они уже дожидались на столе Боба, когда я уходил; конечно, к сожалению, без запаха, но зато без проблем легли на мое заднее и вообще очень даже красиво смотрелись в наших картонных подносах промышленно-коричневого цвета; я постарался, как и просил Боб, проехать к задней двери того здания, куда была доставка, а именно – переделанной школы на Форсайт, и там нашел – опять же, как говорил Боб, – маленькую табличку со скошенными буквами, «нексус», ну совсем не смотревшуюся на фоне нештукатуренной кирпичной стены; я припарковался прямо у таблички, потом был как бы немало доволен собой, что умудрился постучать в гулкую дверь, не выпуская из рук шатких картонных подносов и не выронив ни единого славного плода трудов нашей фабрики; скоро я услышал приближающееся шарканье и что-то вроде пинков по мусорным ведрам и тогда подал голос:

– Доставка из «Маффинов Минди»;

Дверь резко открылась, и мужик в чернично-синем пиджаке с узкими лацканами повел меня по жутковато безлюдным, но причудливо знакомым школьным коридорам в неосвещенный и почти необставленный кабинет, где попросил положить подносы с маффинами на старый серо-металлический стол, будто оставшийся от завуча; затем сказал, что вернется с чеком, и исчез в другой двери; ну, он что-то не больно торопился вернуться, и я пока выбрел в голые коридоры здания и огляделся; там суетилась пара человек, совершенно не замечая меня, и я какое-то время дожидался, притворяясь, что не присматриваюсь к ним; скоро я начал получать удовольствие от запаха старой школы – пыльного и расплывчато кроссовочного, – и вида дверей с окнами, тянущихся вдоль пошарпанного коридора, и остатков скотча на желтоватых стенах, когда заметил, что, похоже, в передней части здания есть комната посветлее; и вот я побрел в ту сторону, по неоттираемо чумазому коридору, когда такой типа чеее?..

…Печные детки шизоида!.. но в этот раз на пьедесталах, а пьедесталы расставлены вдоль стен огромного стильного зала, безупречно окрашенных в оранжево-бежевый цвет, и каждый подсвечен отдельной дуговой лампой с узким лучом, висящей над ним на потолке; и у печеного валуна, который был прямо рядом со мной – только, хоть убей, не скажу, чем он отличался от остальных, – на его пьедестале висела белая карточка с надписью:

Изобретение одиночества

(475°: 40 минут)

а на последней строчке стояла цифра 2500 долларов!; так это запеченное говно на самом деле?.. это?..

…И все же, что бы это ни было, я обнаружил, что долго рассматривать этот пьедестальный говнобулыжник незачем, потому что смотреть там совершенно не на что, так что перешел вдоль стены к следующему, и эта бугорчатая серость тоже чопорно торчала на пьедестале, и не забывайте, что я говорил насчет одинаковости, и:

Критическая масса

(400°: 50 минут)

3500 долларов

Три пятьсот!.. но что… типа, кого они хотят?..

…Но так дела обстояли со всей забальзамированной лавой, одной за другой – целый зал; и я посмотрел кусок под названием «Хорошая Земля» и еще «Печаль», и «Абстрактная истина», на котором вроде были размазаны румяна, и еще один – «Время пожирают», и незачем вам говорить, что я думал об этом шоссированном, но по-прежнему исключительно неоспоримом говне, когда:

– Рад тебя видеть;

Я встал как истукан – типа, реально истукан…; это же он!.. и на нем очень, очень тощий галстук!..

– Здорово, сказал я;

– Типа, мне все равно кажется, что стены стоило сделать помрачнее, сказал он тогда: ну, знаешь, ради светимости, чуток усилить краски…; но гребаный Фредерик мне тут начал: О, нет…

Прошу прощения, нахер?.. он меня за кого-то другого принимает?..; и я изо всех сил сдерживался, чтобы не ляпнуть ему Слышь, мужик, будь добр, лезь обратно в шизу, из которой ты выполз, вместе со своим тощим атласноватым костюмчиком, когда:

– Ты сможешь прийти сегодня на открытие?… люди начнут собираться в шесть, шесть тридцать;

Опять сразил напрочь; но отвечать-то надо, куда деваться, так что:

– Очень хотелось бы… но, м-м, вряд ли получится; это пересекается с моим очень ценным временем сна;

– Ага, сказал он и как бы рассмеялся, полуфыркнув: вам же еще надо печь дальше;

Меня можно было прямо там в пленку заворачивать…; еще и наглый, или мне так показалось, даже квазиехидный…; типа, кем он себя, на хрен?..; типа, серьезно…

…Больше того, именно такое отношение этой тощатины – и вот как это лучше называть: «такое отношение», – мне и запомнилось, и не сразу дало уснуть, когда я наконец лег во второй половине дня; типа, мало того, что этот юродивый тип самодоволен только в путь, но так еще отношение, которое он излучал, как будто целиком противоречило тому, что он делал, – особенно учитывая, что за говно он создавал; типа, откуда при таком-то занятии появляется такое отношение?..; и все же чувствовалось, что это долбаное отношение, типа, есть во всем, что он делает; больше того, если задуматься, это самое отношение и выглядит основой всего – и самого типа, и его говноработ: словно он каким-то образом дал такому отношению заместить вдохновение; так что вместо чуткости в его вещах сквозили только замкнутость, фиксация…; и я задумался о том, как бы такое отношение отразилось на моем роде занятий – то есть запороло бы все и сразу; понимаете, в моем деле таким отношением проникаться нельзя, потому что тогда не сможешь заниматься тем, чем должен, то есть участвовать в процессе: просто приходить и делать свое дело, быть открытым ко всем и каждому требованиям, чутким к тому, что нужно сделать…; а иногда это приятно – видеть себя подключенным к цепи, умножающей твою энергию, но, добавляя свою энергию к той, что уже течет по схеме, быть продуктивным в тех отношениях, в которых просто не можешь быть продуктивным сам по себе, черпать силу из поступательной мощности требований и просто подчиняться ей, передавать эстафету – или, как мне однажды сказал какой-то приколист, быть и вышибалой, и вышибающимся…; как когда мне надо разгружать, или загружать, или проводить инвентаризацию, или даже когда я перекладываю бумажки, и я при этом многозадачный и гибкий, и чувствую себя какой-то жидкостью – приспосабливающимся, безмерным, перетекающим туда, где что-то надо сделать, предоставляя для этого необходимую смазку, затем перетекая к следующей потребности…; но если примешать в распорядок хоть каплю такого отношения, то все тут же встанет, не будет работать, задушит собственное функционирование так же, как расплавленная резина перекрыла кислород шизопроизведениям, на которые я насмотрелся тем утром…

…И тогда я выкинул мужика из головы, увидев в нем противоположность всему, чем я был, – скатертью дорожка всякой херне, как сказал мудрец, – пока не прошло где-то с неделю до дня, когда мне понадобилось прикатить для Фредди ручную тележку из заднего склада; и вот я шел, сунув блокнот для счетов в задний карман, когда глянул в дальний угол и тут, типа, просто глазам поверить не смог: там знакомо светила потолочная лампа; и, как бы, серьезно: я прям думал – быть того не может…; так что, сдав тележку помощнику Фредди, я поспешил обратно – в жопу мой хитрый план с почками, – и здрасьте, он там, опять за свое, кружит по рабочей зоне, богато пополненной уличным говном; и снова занимается своим собачьим шоу, демонически раскладывает мусор по противню для выпечки, потом на него таращится, а потом шипит, пронзая взглядом свой опус:

– Ну и что – что?.. какого хрена тебе надо?..

Другими словами, все те же страсти по говну – пока, как гром среди ясного неба, вместо того чтобы сунуть свой шедевр в топку, он медленно поднимает взгляд и смотрит на меня:

– Ой, говорю я мужику: не, слышь, я не…

– Ты что, не знаешь, что вмешиваться в процесс опасно, выпаливает тут он: это сакральный процесс…

– Ну, прости; я…

– Потому что это месть, вот что это такое; искусство – это месть…

Ну, а я что раньше говорил: шизоид, правильно? натуральный юродивый…

– Ну, прости, что побеспоко…

– Ох, да идет оно все в жопу, говорит он, потом бросает на осыпающуюся гору футляр от объектива и обходит верстак, направляясь ко мне: ну что, Марута: в чем дело?..

– Э-э, да так-то ни в чем, говорю: типа, я так-то думал, ты уже закончил…

– Знаешь, я все отдаю, отдаю, отдаю, отдаю…; а что слышу в ответ?.. ничего, нуль-множество, вакуумство, niente[18]18
  Ничего (итал.).


[Закрыть]…

– Жаль это слы…

– Всем плевать: никто не видит, никто не знает, никто не чувствует…; позыв предполагает наличие контрпозыва, но, когда позыв блокируют, он превращается в коготь, и прорастает внутрь, и окунается в яд…

Ну как?.. Ну как?.. мужик вообще уехал, правильно?..

– Слушай, я весь день доставляю продукты, чтобы всю ночь проводить здесь за этим…; и думаешь, мне сюда очень хочется?.. думаешь, я это люблю?..

– Я, э-э…

– Потому что нет; и вот почему я на своем маршруте собираю это говно, просто забрасываю в кузов грузовика: бум, лязг – рекламация…; и вот я получаю свою выставку, свою минуту славы, охренительную сделку, но только к чему все приходит – перекрытый поток, моя бесплодная огромность, совершенно заброшенная…

– М-м…

– На премьере знатоки искусства больше заинтересовались твоими маффинами, чем моей работой – вот ради чего они пришли; ты бы видел, как они хихикают и шушукаются за столом – сплошь болтовня и шампанский смех…; а я столько в это вложил… столько…

– Я, э-э, знаю…

– Ну еще бы, ты-то знаешь…; а вот они видят ли, чувствуют, воспринимают?.. не то чтобы им не нравится – они даже не видят… не хотят видеть… они отказываются делать первый шаг; и можешь закатать губу: если ты не в Нью-Йорке или ЛА, тебя не существует… вшух – фантом!; ты просто попробуй заставить «Новости, сука, Искусства» – сколько бы они ни вставили больших букв себе в название – написать хоть что-нибудь о выставке в Атланте – просто попробуй; их никакой лавиной разукрашенных пресс-релизов не заманишь…; и я тебе серьезно говорю, это больше чем ранит, больше чем мешает: это автообесславливает…

– Хм…

– Типа, даже обезьяны умирают, детеныши обезьян, если их мало трогать – это доказывают эксперименты; в лаборатории, где такое испытывают, если не трогать детеныша обезьяны достаточно, он буквально испускает дух… они туманятся и усыхают и просто угасают в бесчувствие…

– Вау…

– Ну, что, обратно к доставкам, обратно к голи, обратно в мой двухкомнатный хлев…

– Хм…

– Ага…; после первой смерти[19]19
  «После первой смерти другой никогда еще не было», цитата из стихотворения Дилана Томаса «Отказ оплакивать смерть, в огне, ребенка в Лондоне», пер. Ю. Комова.


[Закрыть], знаешь…

Другими словами, тип пребывал в еще большей шизе, чем я даже воображал, – потому что сразу после этого, немедленно, мигом вернулся в свою наркоманскую кулинарию – перебирать, распределять, таращиться, – будто меня там вообще не было; и я просто решил До свидания, как бы, хватит уже с меня: оставь типа в его юродивом краю и забей; и это несмотря на то, что, сказать по правде, отчасти я был не прочь чуток помочь мужику, если это вообще возможно, может, малость избавить от мучений, возможно, даже расщедриться и купить один из его пьедесталов, где корочка похрустящей, если добазаримся за цену…; но тут я себя одернул, просто приструнил и подумал Что – это-то говно?; окстись – лучше ему не потворствовать, и это самое лучшее, чем я могу помочь бешеному; типа, кому это говно сдалось-то – особенно раз оно не так уж отличается от того, что и так уже валяется у меня по всей квартире без всякой помощи старого друга Фаренгейта; ну тогда я и решил Ладно, хватит, просто делай то, что и сказал себе делать: просто оставь юродушку в прошлом, выкинь раз и навсегда из головы и держись от него к хренам подальше…; потому что внезапно, должен сказать, интерес к мужику вдруг прекратился, вся интрига ушла, и он просто показался жалким…; по поводу этого мужика лучше прислушайся к миру, поймал я себя на мысли; в этом случае мир прав, мир мудр…; неспроста все остальные на фабрике класть на него хотели, как и народ из галереи: они знали то, чего не знал я…; просто забей… оставь его в прошлом…

…Если бы я только мог, если бы только все было так просто…; потому что после того, как я где-то с неделю счастливо игнорировал говноповара, даже не глядя на свечение от его рабочей станции в заднем углу второго этажа, на следующий четверг я завалился к Карлу – и, чтоб я сдох, здрасьте…; тот же щуплый черный пиджак, что и всегда, та же щуплая поза, стоит один за стойкой и запрокидывает стакан к вытянутым кверху губам; и выглядит он там, по крайней мере для меня, совершенно неуместным, черным пятном посреди накуренной дружелюбности, и:

– Мсье… Мсье!..

Твою мать; палево;

– Добро пожаловать, мой дорогой мсье – бьенвеню; но теперь вы обязаны – просто обязаны – присоединиться к нам на… La Fete de la Reclamation!..[20]20
  Праздник рекламации (фр.).


[Закрыть]

Ох ты черт…

– Так что прошу сюда, усладите нёбо официальным бальзамом La Grande Fete…[21]21
  Великого праздника… (фр.).


[Закрыть]

И просит у Руди еще стаканчик, потом наливает мне из графина, который все это время стережет:

– Спасибо, сказал я: но что…

– Местный напиток, друг мой; запоминающаяся смесь, которую я зову – та-да – «ранней могилой извозчиков»: часть «Перно», часть «Робитуссина»…

Сейчас с ума сойду на хрен…; впрочем, пойло было очень даже ничего:

– Спасибо, сказал я: но мне надо… я жду…

– Но, мой дорогой мсье, не говорите, что не поздравите меня…

– Прошу прощения?..

– Да: поздравьте же меня – с моей рекламацией…

– Ну, конечно, я…

– Потому что это правда, мой дорогой цадик, это достоверно, это подтверждено – я оправдан!..; я вознесен над метаниями и блужданиями безбожной орды;

– Прекрасно, это…

– Я обрел богатства – десять тысяч долларов конвертируемой валюты Соединенных Штатов; я обрел награду – фотокамеру, спортивный костюм, товары для дома, наплечную сумку; я обрел – признание…

А если этот мужик сейчас от меня не отцепится, то еще он обретет…

– И все потому, что я – не вы, а я, – все потому, что я сделал фотографию, ту самую фотографию, какой суждено было стать – та-да! – стомиллионной фотографией, проявленной корпорацией «У. У. Беркли» за ее выдающуюся двадцатидевятилетнюю историю…

После чего он закинул в себя то, что оставалось в стакане; потом прохохотал с демонической радостью и снова наполнил стакан; рядом с ним на стуле сидел бородатый парень, которого я не узнал, и он, очевидно, старался изо всех сил не обращать внимания на спектакль:

– Ну, вроде хорошие новости, сказал я: конкурс, да?..

– Лучшие новости, мой адъютант, лучшие…; потому что, даже не делая попытки, ни разу не капитулируя пред конвенциональными уловками, я осуществил, держитесь покрепче, свою первую продажу!; невероятной карьерологической важности…

– Но я не…

– Что там, мой собеседник, это лучше продажи, поскольку процесс отбора многоуважаемой корпорации «У. У. Беркли» оценивает именно мои методы; подтверждает мои техники поиска и случайного отбора: они покупают то, что я еще даже не выставил на продажу!.. идеально, как раз в нужный тон: они делают то же, что делаю я!..

– Ну надо же…

– Понимаете ли, им в той лаборатории надо было всего-то накрыть ковром деревяшку, чтобы обезьянам было обо что тереться… большего и не требуется, только деревяшка и ковер, чтобы детеныши выжили…

И он оглоушил еще один стакан; и, знаете, смотрю я на него – на это сборище шишек и жил, обвешанное жидкими тряпками, с улыбкой в бородке, словно нарисованной восковым карандашом, и с влажным стаканом, – а думать могу только одно: Убирайся ты отсюда на хрен; серьезно, займись переездом; просто закрой счет и продай все за гроши…; а когда он закинул еще порцию, мне вдруг стало ясно, что этот тип – воплощение печали, не больше, правда, самое слабое звено в Великой Цепи Бытия, и что если он жалок во гневе, то в триумфе – трагичен; и еще казалось, будто где-то глубоко тип и сам это знает, будто тоже понимает, что путь, который он себе выбрал, изначально ошибочный, и что любая попытка переосмыслить только заново подтвердит изъяны; и что свою шизу он создал себе сам, но в качестве барьера, – конечно, чтобы не дать приблизиться миру, но заодно чтобы предотвратить утечку себя, чей эффект на других людей предвидел с легкостью; и что несчастный юродивый подсел на язык коммуникации, потому что знал, что каждое слово показывает, насколько же он безнадежен, – и что другие это тоже почувствуют и будут держаться еще дальше…; короче говоря, он сам себе создал зыбучие пески, безвыигрышную ситуацию, и я просто подумал Ладно: подыграй ему малец, а потом держись, на хрен, подальше; не просто игнорируй, но и заставь себя забыть его; признай его желание – и оставь его в вечном внутреннем изгнании…

…И я смог вырваться и быстренько убраться от Карла, но, вместо того чтобы поехать на работу, умотал домой; потом позвонил и, ссылаясь на ядовитые фахитас, отпросился на ночь; тут же после этого выехал на машине и почти всю ночь катался по округе у озера Харп; потом приехал к себе и просто рухнул; вечер пятницы провел у Уилли Зи, гонял в настольный футбол и совещался с доктором Курсом, после чего всю субботу трескал бутерброды из магазинного хлеба и смотрел, как болтают и улыбаются из своих удобных костюмов ведущие спортивных новостей; затем в субботу вечером снова катался до самого леса Окони, а там устал, заполз поспать на заднее сиденье, после чего отправился домой длинной дорогой аж через самый Итонтон и высадился у себя как раз вовремя еще для пары часиков в отрубе, прежде чем наконец прибыть в «Минди»; и потом, тем вечером, работалось хорошо, вся бригада была в сборе, все шло так, как и должно – крайне увлекательно и продуктивно: мы получили большую поставку мороженой малины, которую требовалось принять оперативно, и все прошло хорошо; и так продолжалось до вторника, потом до среды, и все шло нормально – из дома на работу, с работы домой, – и в четверг мне пришлось вынести коробки в мусор сзади завода, когда:

– Знаешь какие-нибудь анекдоты?..

Я развернулся и, ну… естественно; естественно; прислонился к рябой кирпичной стене, рядом с мусорными контейнерами, такой же пятнистый и заляпанный, как они… естественно:

– Потому что я – да; например, откуда ты знаешь, что Иисус был евреем?..

– Э-э…

– Его мать думала, что он Бог, и он устроился на работу отца;

Тут он закашлялся, но не рассмеялся; потом поднял глаза, отвернулся, потом пристально посмотрел на меня:

– Что, сказал он: не нравится?..

– Ну, я… кажется, я уже слышал что-то в этом роде…

– Ну, в таком случае, Дадли, я знаю другой, сказал он и начал постукивать правым каблуком по кирпичной стене: и гарантирую, что этот – смешной; да еще и недавний, хотя, собственно, нового в нем мало;

– Ладно…

– Но чтобы он точно был эффективным – то есть более непосредственным, более увлекательным, – я тебе скажу, что я сделаю: я расскажу его от первого лица, чтобы ты правда прочувствовал, будто ты там, в центре событий – ладно?..

– Да я не против;

– Хорошо, сказал он: итак, анекдот…: однажды я еду в полосатый офис «У. У. Беркли Инк.», фотографов королевы, и – только чтобы подкинуть, как их там?: ах да, запоминающихся подробностей, – скажем, что время – 10:20 во вторник, потому что некое волшебное письмо мне сказало, что я должен явиться; ну и, знаешь, приезжаю, и это – опрятная стерильная офисная высотка, и я паркуюсь в углу стоянки, чтобы не было слишком заметно, и их вестибюль так и гордится своей деревянной обшивкой, и я приехал в пиджаке – потому что, конечно же, я все понимаю; и вот меня встречают и привечают, но все главные герои – на восьмом этаже, заседают в угловом кабинете, где нет стен, а только окна, и на стеклянном столе стоит посеребренный кувшин с водой, и, куда ни посмотри, везде куча табличек с заметно большим числом 100 000 000; и все улыбаются и представляются один за другим, и все хотят пожать мне руку, и двоих из них зовут Боб; и потом человек в синем пиджаке, который в дальнейшем говорил за всех, достает одну из моих фотографий и спрашивает Так что это такое?; и я отвечаю Это «Печаль» и «Абстрактная истина», и он говорит Хорошо, так мы и подумали, и вот поэтому ничего у нас с вами не выйдет; и он начинает спич о промо-кампаниях – масштабных, вездесущих, с уже выделенным бюджетом в шесть миллионов двести тысяч, – и как эти кампании работают, но чтобы они точно работали при всем том, что стоит на кону, руководство ожидает привлечения самых разных контингентов, и поэтому ты – то есть я – никогда ничего не слышал о конкурсе заранее, потому что, сам понимаешь, на выигравшей фотографии могла бы оказаться порнография, или растление, или кто знает что…

– Хм…

– Но это не беда, вовсе не беда, говорит синий пиджак, просто дайте нам любую другую фотографию, любую фотографию, что у вас есть – то есть у меня, – и мы пойдем дальше, наши правила позволяют подобную безобидную замену; и я говорю Но это все, что у меня есть, я только снимал свою хрень на тот офигенно внезапный случай, если удастся ее продать, понимаете, это единственные снимки, что у меня есть, и они говорят Мы знаем; и потом спрашивают, вдруг я хотел бы предложить снимок с другой пленки, снятой в любое другое время, и я сказал Но у меня даже своего сраного фотоаппарата нет, я и этот позаимствовал в галерее: я охочусь на фотографии, я занимаюсь их рекламацией, я новые не делаю; и они говорят Что ж, это являет собой некую проблему, проблему и разочарование, поскольку мы по закону сдаем свои результаты независимой наблюдательной организации, к которой обратились для проверки процесса отбора; и затем кое-кто из них начинает переглядываться, и я подумал тут предложить, может, чтобы как-то спастись, их устроит фотография моей скульптуры с приколотым значком Джона Кугара Мелленкампа, но они уже продолжают Но, конечно, вы можете получить призовые деньги и замечательные подарки, мы сдержим свое слово, хотя, конечно, не можем… но к этому времени я уже кричал Эй, слушайте, оставьте себе свои сраные деньги, и свои сраные подарки, и свое сраное слово, можете пойти, и можете отсосать, и можете сдохнуть, и ох, как же быстро они умеют вскакивать, но я не позволил им себя схватить, и не позволил им себя вывести, и потом уже сам был в коридоре, и потом – на улице…

Он посмотрел на свою ногу, все еще стучащую о кирпичную стену; ладони он тоже прижимал к кирпичам, для дополнительного упора; я хотел что-нибудь ответить, но не смог:

– Ну, Дадли, сказал он полную минуту спустя: смешно, а..?

– Да неплохо, сказал я;

– М-м, сказал он: черная полоса для пианиста, а..?

– М-м;

– Ну, сказал он и побарабанил пальцами по кирпичу: хотя бы есть что нового добавить к моему следующему произведению…

Все еще прижимаясь лопатками к кирпичам, он посмотрел куда-то вдаль, потом вниз; мне пришло в голову, что пора бы вернуться…

– Но знаешь, что меня правда бесит, сказал он тогда: сотня миллионов фотографий, и это только от одной компании…; в смысле, с чего же начать..?

Он тяжело выдохнул, потом оттолкнулся от кирпичей, не взглянув на меня; потом, вытянув руки к небу, вошел на фабрику; я – следом; мы прошли конторы и холодильные камеры, а когда я увидел, что он направляется к своему рабочему пространству, просто шел за ним, в паре метров позади; скоро он прибыл на место, а я приткнулся за клетку лифта, поблизости, глубоко в тени; затем он вернулся к своему фирменному номеру – исследовать, что перед ним, и, как обычно, просеивать наносы мусора; но тут, поднимая из хлама удлинитель, он остановился, обернулся к верстаку и оперся на него руками; потом просто огляделся, оглядывая все рабочее место, прежде чем опустить глаза на стол; после недолгого молчания он вдруг поднял взгляд и сорвался с места и потом вошел в мужской туалет – мой мужской туалет – и там пропал; а когда появился, пару мгновений спустя, я увидел, что его лицо заметно порозовело, а волосы смочены и зачесаны назад; ну, я продолжал наблюдение и следил за ним, пока он медленно спустился в офисную зону и ждал, когда Лонно договорит по телефону; и потом он реально заговорил с Лонно; и хотя с моего места было трудно разобрать, что происходит, и мне не верилось тем отрывкам, что доносились, кажется, он действительно спрашивал Лонно насчет работы; я имею в виду, он рассказывал, что кое с кем из местных уже познакомился и уже знает, как обращаться кое с каким оборудованием на фабрике, что у него есть навыки – вот что он говорил; и, понятно, он ее получил, работу, Лонно его принял; другими словами, Лонно все понял, и вот я здесь, и я еще не был счастливее… но нет…; прошу, нет…; прошу, просто забыть…; прошу положить конец этим мечтам и поражениям, чтобы – хотя бы на мгновение, всего на одно мимолетное мгновение – я мог сказать свое слово…; ведь мне есть что высказать, на самом деле мне нужно это высказать, так что я прошу… прошу, просто выслушайте…; ведь здесь, особенно здесь, особенно посреди всего этого, я бы хотел поговорить о Равеле, рассказать вам о Равеле – не о музыке, но о жизни, конкретно о жизни…; так позвольте же мне сказать вам о Равеле – позвольте мне рассказать, всего на мгновение, о Равеле, и я стою тут и думаю Прошу, девушка, прошу, да, вы, тормозящая очередь на кассе, прошу, дорогая мадам, прошу, побыстрее отыщите свою чековую книжку, прошу, скорее!; милая моя, неужели вы не чувствуете, как напрягается и изгибается во рту мой язык, неужели мои нервные притоптывания и хлопотливость ничего вам не сообщают, неужели вы не слышите нарастающие под моим сердцем синие морские валы?; дорогая мадам, не могли бы вы поскорее найти свои водительские права и положить конец бесконечной пене всякой всячины, лезущей из вашей сумочки, чтобы мне уже пойти своей дорогой – ведь я могу уплатить наличными!; и потом – спешка, я спешно уйду: я буду двигаться к нему: ноги будут давить землю, как и ступни, я упрусь в электрическую дверь раньше, чем она откроется, потому что меня несет, мною движут внутренние ветра, я отращу шарфы, чтобы трепетали позади, поднимали меня под мышками и превращали шершавое движение в ветреное и свободное; и все же сейчас я до сих пор торчу в очереди, за другими, перед другими, и мои немые поторапливания нисколько не ускоряют этот упрямый процесс; ретивая готовность мускулов ни во что не ставится там, где кассир записывает удостоверяющий номер и где на кассе все еще раскиданы ни о чем не подозревающие покупки, беспорядочно неупакованные; и вот я гляжу на стеклянную дверь, и на ее сенсорный коврик, и на объявления о распродаже на ведущей к ней длинной витрине, и мой язык напрягается, и пробуждается мое сияние…

…и вот наконец-таки мир несется мимо меня – изогнутые сверху фонари, дефисные черты на дороге, горбатые медленные машины, пышные кусты разделительной полосы – все это я мчу мимо себя; и дорога чиста, и солнце в утешение, и чтобы добраться туда, где мне нужно быть, надо только следовать тяге в груди – дальше следовать за прозрачной нитью, что дергает за солнечное сплетенье и едва ли не срывает меня с сиденья, и ведет туда; но теперь, раз я все еще не там, кажется, будто расстояние – само расстояние – обрело плотность, вязкость, и я пробиваюсь через него, я пробиваюсь через плотность расстояния; и вот я жму на педаль, и машина бросается, и я стараюсь добраться до конца расстояния, а когда этого не происходит и я все еще не там, ощущение такое, что меня задушит неподатливость времени – будто меня задушит отвратительность расстояния, болезненная невозможность одновременности; и я с трудом удерживаю педаль газа в цивилизованных пределах, и я еду бок о бок с машинами и вокруг машин, и меня обуревает немыслимая мысль: Прошу, пустите к нему скорее; прошу; потому что машина может заглохнуть, или я испачкаю юбку, или станет не хватать обычного воздуха, чтобы поддерживать во мне жизнь; но я об этом не думаю, потому что знаю, что скоро буду с ним, в его присутствии, буду присутствовать там, в насыщенном существовании – кончики моих пальцев и волос оставляют за собой цветные хвосты, рассеивают фонарный свет…

…и когда дверь открывается, мне уютно-тепло внутри него, его руки блестят опорой на моей спине, а его поцелуи осыпают щеку смачными пауками, и теперь меня сжимают, и меня поддерживают, и я могу думать только Наконец-то мое изгнание окончено; и, не говоря ни слова, не распутываясь, мы движемся как один, жеребцовая походка на четырех ногах, через прихожую в его гостиную; и я вижу, что занавески опущены, а журнальный столик подвинут, и я прикладываю ладонь к его теплому виску; потом я поблескиваю, я мерцаю, когда он нежничает меня на ковер, на мягкое морское дно, и остается со мной, тепло со мной, опускается на локти и утыкается лицом мне в шею, и я чувствую касание его ресниц, и он шипяще выдыхает, и я благодарю Господа за его пыл; внизу со мной, присутствующий и плотный, но не обременяющий – он умеет противопоставить свой вес, – он знойная тень, затмевающая бережность, когда понемногу опускается, чтобы сосать и лизать под воротом моей рубашки; он мало-помалу остужает мою ключицу, потом проглатывает ее горячим вдохом, и его рука, рокочущая сбоку от меня, есть мощная твердость, неудержимое исследование; но сила эта превращается в жесткую деликатность, пока ладонь ползет – с мелкими паузами и непреклонными продолжениями – к моей груди; облегчая давление, он шуршит на ткани моей рубашки, чтобы ею превратить свои касания кончиками пальцев в шепот, и скоро уже медленно очерчивает мой сосок мелкими тканевыми ударами молний; затем, слава богу, знакомит уже мою пазуху с кончиками пальцев, теплыми, твердыми и одинокими, а за ними следует вся рука целиком, и твердая ладонь встает на якорь у моей груди; и потом он находит мой сосок, и берет его в горсть, и поводит по нему пальцами, нежно плывущими над искрами моего соска; и когда волшебным образом является вторая рука расстегнуть мои пуговицы, первая не сдает грудь: вцепляется в нее, берет всю, ладонь твердеет и не желает уходить; но, когда все же уходит, когда должна уйти, чтобы вынуть полу моей рубашки из юбки, на моей груди уже его вторая рука, и она грубее, она царапуче-свежая, ее поиск жестче и глубже, и более текучий в движении; и его прощупывания и горсти погружаются в меня, пробуждают меня, глубоко содрогают меня, после чего его губы пикируют и отпивают от моей второй груди, левой, пока рубашку с шепотом увлекает в сторону, настежь и прочь…

…и вот моя мягкость течет через него и возвращается ко мне вожделением, и я выгибаюсь и напрягаюсь, когда свивается его тигриный язык, чтобы уловить мой сосок снизу; и он слегка коробит, тянется и отстраняется, изобретая текстуру; его прикосновения под моим соском распределяют дискантовые тоны чувства, после чего он кружит поцелуями к верху моей груди и озвучивает ее низкие ноты; затем присасывается – только лишь легкие втягивания губами, – сминает в себя мой сосок, и я с ним, я внутри него – мое небольшое, тотальное проникновение; и он просто продолжает – покусывает мою твердую мягкую пуговку, мою розовизну, сплошь уступчивость, сплошь податливость, и я жалею, что не могу целиком войти в него, вставить себя в него, так горит по этому моя мягкость; но его касание есть напряжение, когда соскальзывает по моей грудной клетке и сливается с маревом, когда его рука проходит на мой живот, его склоны; и меня всю покалывает, когда он пасется, и кружит, и черпает мою середину, все линии его движений ведут к завершению, к определенности; и я зову, и осекаюсь, и зову, и осекаюсь на наречии, которое, знаю, слышит только он, и наше дыхание – влажным громом меж давлением и поцелуями, когда он окунает кончики двух твердых пальцев под пояс моей юбки, в покладистую падь моего бедра, где тепло, и просто оставляет там, и просто оставляет там…