Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

– Телезрители: Кеннеди

– Радиолюбители: Никсон

Может, с нашей точки зрения это и не самый удачный пример, но все-таки: каждый современник утверждал, что Никсон давал ответы продуманней, а это, конечно, и должно быть главным; и еще тот случай, когда британский журналист, сэр Робин Дэй, выяснил, что радиослушатели почти на пятьдесят процентов вероятнее телезрителей распознают, когда человек лжет в эфире; так что это правда – двух мнений быть не может: ухо видит то, к чему слеп глаз, видит потемкинский свет насквозь; я правда верю, что увидеть человека – значит в каком-то смысле ограничить его, но слушать – значит дать ему расцвести; только вспомним великих виртуозов радиоволн – Би Бенадерет, Руби Дандридж и, конечно, Мел Бланк: эти люди играли где-то в шести сериалах за неделю, да в каждом еще озвучивали – кто знает? – по восемь разных персонажей; то были времена, когда человек мог быть лесом – и каждая ветка, каждый листик, каждый сучок сообщали какую-то беспримесную истину; Рэймонд это понимал; мы заходили ко мне в комнату, и закрывали дверь, и выключали телевизор и музыкальный центр, и потом просто расслаблялись, были сами собой: я ложился на кровать, а он ложился спиной на пол, подложив под голову сложенные бабочкой руки; и я приносил печенье «Малломарс» и – когда были – «Скутер Пайс», а нередко и всякое другое; другими словами, мы погружались в спокойное, настоящее умиротворение, пока просто жевали что-нибудь вкусное и пялились в потолок, где не было ни плакатов, ни фотографий; и болтали о том о сем из школы, или прикалывались абсолютно надо всем, а потом, когда на него находило настроение – но с немалой напускной внезапностью – Рэймонд начинал изображать голосом барабанную дробь, разрастающуюся и драматичную, – рам-м-м-м…; и я, будто откликаясь на какой-то запланированный сигнал – без удивления, а расслабленно и просто и во все горло, – изображал Эда Херлихи и:

– Это «Большое вещание» 6 июня 1987 года!..

И устная барабанная дробь Рэймонда нарастала, и потом – снова я:

– В прямом эфире из студии KTGE в Оклендоне, и сегодня наши особые гости… неужели это Арти Ауэрбах в роли мистера Кицела?..

И теперь Рэймонд с идеальной пародией:

– М-м-м-м-м – возможно!..

И снова я:

– И неужели я вижу Генри Моргана из сериала «Вот и Морган» с радио «Мучуал»?..

И снова Рэймонд, вылитый:

– Добрый вечер, кто угодно…

Потом я:

– А это Генри Олдрич, исполненный великим Эзрой Стоуном?..

И снова Рэймонд:

– Иду, мам!..

Так классно; мы этим занимались как будто часами напролет – пара лесных существ, затерянных в сплетении голосовых лоз; я смеялся и хихикал, потому что Рэймонд был мастерским подражателем, и «Малломарс» были вкусные, и мы просто таращились в потолок и давали волю голосам; но для меня, должен сказать, во всем этом существовало что-то еще, еще какой-то аспект: потому что посреди нашей игры в радио, пародий, смеха и полнейшего наслаждения я иногда чувствовал, как минимум иногда, будто обрел безвременье или как минимум намек на него – если вы не против таких выражений; но честно, это были мгновения безвременья, когда я просто отделялся от времени, расслабленный и свободный, благодаря нашему восторженному забвению о хлопотах, нашему взбудораженному срезанию кукловодческих ниток времени; и было здорово; и отчасти поэтому мне кажется попросту немыслимым, что такой традиции, такой богатой истории коммуникации и взаимодействия позволили зачахнуть, практически умереть; как по мне, здесь попахивает какой-то тиранией – тиранией, о которой никогда всерьез не говорят и которую нам полагается считать естественной и неизбежной; но все же я бы не сказал, что она мне нравится; как и Рэймонд; нам обоим это вовсе не нравилось; конечно, по-настоящему мы поделать ничего не могли, мы оба поняли, что с этим придется просто жить, но однажды мы с Рэймондом правда пытались укрепить оборону против этих тенденций или как минимум создать скромный противовес; и вот какой: мы вдвоем, сами по себе, составили план, который, как мы надеялись, в каком-то важном смысле воскресит медиум радио; мы трудились над планом два долгих вечера у меня в спальне, в компании коробки «Ванилла Вейферс»; мы решили, что пойдем на радиосети, предложим новый радиосериал – первый в своем роде за многие десятилетия – и гарантируем, что этот проект целиком возродит медиум со всеми вытекающими коммерческими возможностями, хотя для себя дополнительных роялти мы не попросим; это было бы возвращением еженедельной радиодрамы, с получасовым хронометражем, место действия – город средних размеров, с меняющимися действующими лицами, и называлось бы это «Мир блондинов»; и каждая передача начинается – даже раньше музыкальной темы, с которой мы так и не определились, – с устного заявления одного из продюсеров шоу, либо Рэймонда, либо меня, о том, что каждый участник актерского состава – блондин или должен считаться блондином; (Рэймонд хотел расширить эту гарантию на всю производственную группу, но я отказался: это могло бы показаться оппортунизмом;) уже затем, после этого, идет собственно драма; сюжеты, решили мы, можно придумать по ходу дела, да и на самом деле они не так уж важны – мы не претендовали на новых «Охотников на гангстеров»; и все же мы не сомневались, что сериал принесет возрождение радио и, что важнее, радиосети оторвут его с руками; мы предвидели аукционные войны сетей и спонсоров, а также предвкушали сигаретные заседания в стильных конференц-залах с большими шишками в ослабленных галстуках; должен сказать, нас это очень зацепило, очень, вплоть до того, что мы набрасывали идеи и подготовили формат для заявки, хотя как раз где-то в это время, около года назад, состояние Рэймонда стало ухудшаться, так что мы правда не могли строить планы; а жаль; правда жаль; великий вышел бы сериал, истинное перерождение осмеянного медиума; но тогда я уже виделся с Рэймондом все реже – вообще не больше одного раза в пару недель, когда у него было свободное время, – и к этому времени я догадался помалкивать об определенных темах; так что просто забыл про план, хоть Рэймонд однажды и сказал, что не против, если я займусь проектом в одиночку; и все же думаю, я поступил правильно, что больше об этом не заговаривал и что продолжал покупать альбомы-переиздания – тогда я подсел на Фреда Аллена, – чтобы у нас всегда было что послушать новенького; я старался иметь хотя бы один новый альбом каждый раз, когда он заходил, потому что знал, что ему это нравится, – на всякий случай я каждый раз отправлялся и покупал альбом на следующий же день после того, как он приходил ко мне в гости; мы поднимались ко мне в комнату и заваливались, и, хоть к этому времени наш разговор становился уже не таким оживленным, благодаря альбому было что послушать; было на что отвлечься, было чем противостоять вталкивающейся тишине…

…Помню, вскоре после этого мне позвонил парень из школы по имени Невилл и назвался другом Рэймонда; я так понял, мой номер ему дали родители Рэймонда; в общем, он позвонил и сказал, что планировал собрать всех, спрашивал, не хочу ли прийти и я; так однажды вечером мы оказались дома у Невилла, пока его родителей не было; я приехал последним, потому что хватало других дел; и вот я позвонил, Невилл открыл и провел меня мимо чулана и зеркальной стены в гостиную; на столике в углу были чипсы, «Чоколат Таунс» и апельсиновая газировка, сидели человек шесть-семь на диванах и креслах в комнате немаленького размера – там можно было и бильярдный стол поставить; почти всех я знал по школе, в том числе одну девушку, Пегги Мэдден, которую не мог себе представить за разговором с Рэймондом и которая, как правило, ко мне и близко не подходила; но сюда она пришла, и помалкивала, сидя на диване с двумя другими незнакомыми мне ребятами; Невилл никого не представил (видимо, забыл), так что в воздухе ощущалась какая-то туманность, когда я сел на диван на другой от Пегги Мэдден стороне длинной комнаты; люстры светили не так уж ярко, и говорили мы мало, и в какой-то момент я даже заметил, что, пожалуй, слишком громко жую; но потом двое других ребят заговорили про какие-то кроссовки, которые кто-то из них купил – или хотел купить, – потом о чем-то из телесериала «Чирс», а потом, как бы постепенно, мы перешли к Рэймонду, и чувствовалось, как все рады до этого дойти; тут стало тише и еще скованней, когда наконец начали просачиваться слова о нем; и мало-помалу, как бы очень постепенно, люди стали делиться своими воспоминаниями о Рэймонде или его шутками (и как же полегчало, когда кто-то наконец позволил себе рассмеяться), или просто всякими случаями и мелочами; и по ходу дела я заметил, что происходит нечто интересное: тот, кто рассказывал, как будто просто говорил вслух – то есть отпускал слова в мрачную гостиную, а не обращался к кому-нибудь из слушателей конкретно; голоса просто существовали, зависшие и одинокие, и – возможно, парадоксальным образом – как раз из-за этого одиночества голоса действительно притягивали внимание; и вот я откинулся и слушал: один парень, Алекс, рассказал о планах Рэймонда после колледжа переехать в Новую Шотландию и завести там ферму для мелкого домашнего скота; потом девушка – кажется, Сьюзан – говорила о случае, когда они с Рэймондом прогуляли английский, заныкались за забором стадиона на дальнем конце школьного двора и курили ментоловые сигареты; потом Пегги Мэдден рассказала о каких-то чертежах старинных машин – «фордов», «олдсов» и «рео родстеров», говорила она, – которые ей как-то раз принес Рэймонд, чтобы помочь с докладом по книге; а другой парень, со скрипучим голосом, – он начал рассказывать о планах Рэймонда открыть дом ужасов в гараже его родителей и продавать туда билеты, и что Рэймонд показывал ему наброски – наброски манекенов, жутких световых машин и резиновых насекомых-марионеток на нитках; и пошли еще воспоминания, и еще…

…И, значит, я все это слушал, откинулся и слушал; и, признаюсь, был очень рад тому, что рассказывали люди, – их прямодушию и откровенности, тому, что, когда разговор наконец зашел о Рэймонде, никто не ударился в шуточки, сарказм или подколки или не пытался никак уклониться от ситуации; но в то же время, должен признаться, я обнаружил, что не знаю, как относиться ко всему, что слышу; на самом деле я практически никому не поверил – потому что, сказать по правде, никогда не слышал об этих событиях или интересах, ни о чем подобном; а это, если можно так сказать, довольно странно; в смысле, мне всегда нравилось, что Рэймонд казался таким бесконечным – что его чувство юмора и его голоса все продолжались и продолжались, – но тут выясняется, что он был бесконечным во многом таком, о чем я и не знал; а это, должен сказать, как-то беспокоило – хотя заодно и немного утешало; на самом деле, пока я там сидел и слушал, как голоса окрашивают тихую гостиную, ситуация чем-то мне напомнила один фильм; он называется «Расемон», и я, когда его смотрел, в конце почему-то заплакал; помню, мне не хотелось, чтобы фильм заканчивался, пришел к какой-то развязке; хотелось, чтобы он все длился и длился, представлял всё новые версии событий, вводил новых персонажей, чтобы они подкидывали свои точки зрения; поэтому я очень расстроился, когда фильм решил прийти к заключению и в зале включился свет; помню, что домой я шел с кулаком во рту, чтобы не выплеснулись слезы; и вот тем вечером у Невилла я решил, сидя на диване и слушая, как остальные все говорят и говорят, я решил, что сам единственный не скажу ни слова – что свои воспоминания я приберегу и не расскажу о дружбе с Рэймондом; буду просто слушать и участвовать одним этим; потому что тогда, может, если я не скажу ни слова, тогда, может, фильм – фильм о Рэймонде – не закончится; может, тогда он не сможет закончиться; и поэтому я помалкивал и просто слушал, все время повторяя про себя, что, возможно, вношу самую важную лепту в этот вечер – тем, что ничего не говорю; в смысле, если я не смог внести лепту в спасение Рэймонда, я хотя бы могу отплатить своим молчанием – если мой костный мозг ему не подошел, если он несовместим, то я поучаствую, чем могу; и вот что я могу – хоть это и значит, что я просто пришел и сижу и ничего не делаю; в смысле, зато я никогда не стану тем, кто его окончил…

…Впрочем, наверное, это просто очередное выражение неотъемлемой печали звука, дефектной сути звука; в конце концов, звук такой бренный: это не больше чем толчок воздуха, хрупкая последовательность взлетов и падений – мягкая, волнистая, округлая, как «Малломарс», находящаяся в опасной зависимости от среды; звук так непохож на свет с его твердостью, и лучистостью, и вечностью; звук просто растворяется, сияет в пустоту, распрямляет свои изгибы в бесформенность и уходит через атмосферу в космос, где нет направлений, пока не кончается гравитация…; и это тоже печально; ведь так много всего теряется; так много теряется; на самом деле я практически вижу этот процесс прямо сейчас, со своего места – здесь, на крыше; ведь здесь, на крыше, глядя в темнеющее небо, я так и вижу, как развеиваются бесконечные порывы мирового звука – все они бессильно разворачиваются на фоне далеких облаков, растворяются в уравнивающей ночи…; и вот здесь, пока темнеет, а в спину дует ветер, я упираюсь ногами в широкие края прочных досок и возвращаюсь к работе, гадая, что же нового уловлю своей так удачно закрепленной антенной:

– М-м…

– Значит, не было никаких…

– Нет, совсем нет: это мое первое участие в чем-то подобном;

– Значит, у вас раньше не было никаких склонностей…

– А, ну да… наверное…; пожалуй, в мыслях…

– Ну… прошу…; продолжайте…

– Что ж, пожалуй, какие-то сомнения существовали всегда, вперемешку с тихими внутренними голосами; но их всегда получалось успешно игнорировать;

– Потому что, если позволите тут заметить, не так уж часто… ну, такой политический радикализм… возникает в рядах учителей на замену…

– Но какой же это радикализм – вовсе не радикализм; в смысле, если есть какое-то организованное действие, значит, все, это сразу радикализм?..

– Нет, не дум…

– Ух, здорово у вас выходит…

– Ну, я не это…

– Больше того, кажется, мое решение вызвано совершенно консервативным инстинктом…

– Хм?..

– Вот именно: тем, что сродни основе этой страны: демократии – настоящей демократии;

– У всех свое…;

– Так это понимаю я…

– Ладно…; очень хорошо…; но теперь – теперь я бы хотел немного вернуться назад, к тому, как все началось, чтобы дать какое-то представление тем, кто не читал статью в «Оклахоман»;

– Ладно;

– Итак: с чего вы начали, где все это…; расскажите…

– А, полагаю, это только, ну знаете, следствие того, что я живой человек;

– М-м;

– Но первое конкретное событие, которое меня, можно сказать, завело, звучит совершенно просто: я сижу дома, смотрю десятичасовые новости и вижу по телевизору выборы…

– М-м…

– В смысле, я вечер за вечером смотрю, что происходит, какие новости, что говорят кандидаты, и каждый день слышу все ту же ужасающую, отупляющую дурость…; в смысле, уже сам просмотр отупляет, так что не могу и представить, каково должно быть в этом участвовать…

– Ага; и…

– И вот я сижу у себя на диване, вожусь со швом – я шью себе самостоятельно – или принимаю ежевечернюю дозу кофейного мороженого «Брейер» – но это уже другая история, – а со всей страны идут кадры этого идиотского спектакля, съемки того, как кандидаты ничего не делают, только пиарятся; как когда они, ну знаете, красуются с просчитанными речами в окружении воздушных шариков, или посещают завод по производству флагов, или просто пережевывают обычные прозрачные банальности – или тот случай, когда один из них, мелкий моллюск, видимо, решив, что кажется слабаком, разъезжал на танке[9]9
  На президентских выборах 1988 года кандидат Майкл Дукакис из-за критики за мягкость взглядов принял решение сфотографироваться в танке; это решение в дальнейшем стоило ему потери поддержки, а событие стало нарицательным.


[Закрыть]…

– Ух, да…; это вы жестко…

– И еще вся эта реклама, попросту бесстыжая по своей манипулятивности, глупости и подлости, и все эти позы, втягивание живота и перевирания – всё, просто всё и сразу…; в смысле, в наше время нам всем известна, так сказать, неспособность речи передать мысль, но никогда я не ощущаю ее с такой силой, как когда пытаюсь облечь в слова свое крайнее, тотальное и устрашенное отвращение и недопрезрение к тому, во что, по-моему, превратился наш политический процесс…; короче, от того, что каждый вечер показывали по телевизору, мне стало плохо, начали развиваться физические симптомы: напряжение, боль в груди – настоящие симптомы; и вот я, знаете, сижу, сижу и думаю: этого не может быть; не может быть, что вот это и есть политика – в смысле, все это невыносимое говно…; ой…; простите…; простите за это; но на кабельном вроде как можно, да?..

– [Смех] Давайте-давайте… задайте им жару…

– Ладно…; ну вот, в общем, и все: мне просто не верилось своим глазам; после восьмилетнего срока актера из фильма про обезьяну[10]10
  Рональд Рейган снимался в фильме «Бонзо пора спать» (Bedtime for Bonzo, 1951) с обезьяной в главной роли.


[Закрыть] теперь уже сами выборы считаются просто огромной аферой, организованной и управляемой с почти немыслимым мастерством, – извращением демократии, а не ее самым важным выражением…; ужасно наивно, знаю, и, наверное, даже глупо звучит, и уверена, то же самое люди думают с тех времен, как закрыли circus maximus[11]11
  Circus maximus – Большой цирк (лат.), ипподром в Древнем Риме.


[Закрыть]…; но меня, понимаете, застало врасплох, что я могу все это еще и ощутить на себе – мне никто никогда не говорил…; и в общем, видимо, поэтому это выражается так сильно – теперь, когда я, не знаю, начинаю ощущать физически…; меня даже сейчас чуточку замутило, просто от одной мысли…

– Вы, главное, отвернитесь от микрофона, если вдруг почувствуете…

– Да…; но вот это и была причина – неисследованная физическая реакция…

– Но что потом привело… я хочу сказать, всем нам противна политика, но… но почему вы начали…

– М-м…

– Что привело к вашим, как вы это называете, обходам…

– Ну, просто чем больше я сижу так перед ящиком и бушую, тем больше задумываюсь, что не могу быть единственным человеком, кто так думает, – что обязаны быть и другие, кто реагирует как минимум так же остро, как и я; и тут вспоминаю, что несколько лет назад мне что-то попадалось на тему распределения голосов; и на следующее утро я отправляюсь в библиотеку поискать об этом и нахожу очень быстро, прямо в «Статистических обзорах»: ясно как день, черным по белому, совершенно очевидно; и сводится все к тому, что мистер Рейган, несмотря на всю шумиху о решительных победах и посеянных слухах о доверии народа, – оказалось, победил Рейган, тогда, в 1980-м, только благодаря 26 процентам избирателей, и в 84-м его результат не намного лучше; так какая же это демократия, спрашиваю я себя, – какое же это выражение общенародной воли, реализация нашей коллективной судьбы – если с такими цифрами…

– Это все потому, что никто не голосует;

– Вот именно; эта куча-мала из слухового аппарата, контактных линз, «Гришн Формулы»[12]12
  Средство для окрашивания волос.


[Закрыть] и наплечников выиграла выборы только потому, что почти половина его соотечественников, которые могли проголосовать, решили остаться в стороне; вместо того чтобы участвовать в процессе, они бежали в противоположную сторону; опять же – ничего нового, но почему-то, повторюсь, ко мне пришло ощущение того, что же это значит…; знаете, это же так странно, когда узнаешь это на себе – не сомневаюсь, что и вам это знакомо, – то, как какое-нибудь ощущение, или чувство, или идея как будто впервые пробираются в вас, проникают за все укрепления, а потом, наконец очутившись в зоне уязвимости, пускают корни – начинают что-то действительно значить, и жечь изнутри, и иметь значение…

– М-м…

– Так что вот так; в течение нескольких недель меня осенило, как я это называю, мирское откровение – с меня сорвало шоры, просто-таки сорвало; и с тех пор это не прекращается, знаете, это все еще со мной – как бы засело в груди, эта нескончаемая сила, которая, не знаю, кажется, свела с ума мой компас; например, помню случай, вскоре после того, как это случилось, как я захожу в супермаркет и просто таращусь в проходах на все коробки, пачки и цвета, или когда еду по Рино-авеню и вижу домики с газонами, окраской, номерами и… и внезапно все это кажется каким-то не таким, и иным, и ужасно печальным…; и я просто думаю, знаете, О боже…

– Хм…

– И потом, знаете, это стало сказываться и на работе – даже там это достало; в основном я преподаю историю, и, помню, где-то месяц назад надо было на несколько недель поехать в школу в Минко, когда там проходили Французскую революцию; и вот я составляю план урока, набрасываю конспект и так далее… но потом, знаете, чувствую, как меня что-то гложет, всерьез гложет мою совесть; и начинаю задумываться, вдруг, не знаю, есть какой-то другой подход – может, мне не стоит показывать Революцию великим часом всеобщего блага, с общественным договором, Просвещением и триумфом равенства над привилегиями, всем таким, но что на самом деле в ней нужно видеть катастрофические последствия финансовых трудностей из-за Семилетней войны и французского участия в Американской революции, или что ее можно истолковать как автогеноцид, совершенный народом в ужасе перед модернизацией, – показать смутой, чьим истинным и долговечным следствием стало начало эпохи рационализированных массовых войн, полицейских государств и мысли, что все противники – предатели и, следовательно, должны умереть…; другими словами, что это не более чем лежачий полицейский на маршруте от «Математических начал натуральной философии» к Гулагу…

– Вау, ну-ка – погодите…; чьи…

– А… неважно…; но меня правда не на шутку увлекла подобная нелепица…

– В общем…

– В смысле, откуда мне знать, что я учу детей тому, чему учу, правильно – в смысле, что конкретно я им рассказываю на самом деле?..; это переросло в настоящую озабоченность…

– А потом это – это, значит, подтолкнуло вас ходить от двери к двери… кажется, в статье вы это называли «обходами»…

– Да, среди прочего подтолкнуло к ним…; мне, наверное, хотелось увидеть что-то еще, другие течения, которые – это факт – есть, должны быть, – изучить их лично и понять…

– И…

– И наконец мне хватило смелости это сделать – взять и сделать; и, знаете, решимость просто пришла сама собой, однажды вечером, прямо перед сном; вот я лежу в кровати и размышляю о том, что хочу сделать, и ни с того ни с сего психологическое сопротивление просто растворилось…; и тут я понимаю, что смогу, просто понимаю…; и на следующий день, вернувшись из школы, я просто, знаете, приступила к делу: надела коричневую блузку и темную юбку – самую нейтральную одежду, чтобы никто не понял меня неправильно, – и заплела волосы в приличный викторианский узел, чтобы это тоже не… ну вы поняли; а еще решила не делать обходы в собственном доме – многим из нас не хватает времени даже толком поздороваться, и этих людей я знаю…; так что я пошла в Уорр-Акрес, где не знаю никого, чтобы избежать проблем в связи с предыдущими контактами или впечатлениями; так все и началось, всего чуть больше двух недель назад; я просто ходила и звонила в двери перед ужином, когда, как я понимаю, большинство людей уже дома;

– Так что вы – говорили…; как – в смысле, сперва…

– Я просто спрашивала того, кто открывал, если это был взрослый, планируют ли они пойти на голосование в ноябре; если отвечали «да», я благодарила и шла дальше; но если отвечали «нет», я спрашивала, можно ли об этом недолго поговорить;

– Но вы ходили с… планшетом или каким-нибудь, не знаю, бейджиком с вашей фот…

– Конечно нет; с чего бы?; я не состою ни в какой организации;

– Тогда с чего им вообще – как вы могли ожидать, что они…; другими словами, вы просто хотели поговорить;

– Именно; почему бы и нет; как еще узнаешь; и, собственно говоря, я довольно быстро преодолела неловкость ситуации; где-то ко второму звонку я уже правда стала совершенно спокойна и даже получала удовольствие: в горле не пересыхало, сердце не колотилось…; и даже приятно избавиться от всяческой коммуникативной дряни;

– Но, конечно, вы встречали сопротивление…

– Сопротивление не против меня – я воспринимаю это совсем по-другому; в смысле, да, многие неголосующие не хотели разговаривать, но многие даже не давали начать; раз за разом, дом за домом люди открывали двери и очень уважительно выслушивали; но потом просто говорили «извините» и закрывали дверь;

– Но это не назвать встречей с раскрытыми объятьями…

– Но не могла я это принять и на свой счет: я еще ничего не сказала, даже дальше первого вопроса не зашла; так что сопротивлялись они – и может быть, это вы и имеете в виду, – сопротивлялись они чему-то совершенно другому; и как раз это я и хотела изучить;

– И вы тогда – хоть кто-нибудь…

– Нет; в первые семь попыток со мной никто не разговаривал – поразительная статистика, если задуматься; у всех внезапно появлялись другие дела…

– Но потом последний – это же он, да, который…

– Правильно: это он, мой восьмой неголосующий; он самый; и заверяю, не было никаких признаков чего-то необычного: как бы, довольно приятный дом, с подстриженными изгородями и термометром на маленькой крыше над входной дверью, и самодельные занавески на окнах; и улица тихая, обсаженная деревьями;

– Но тут…

– И когда я позвонила, в своих приличных туфлях, дверь вместе открыли мужчина средних лет и его сын, на вид лет двадцати, – у обоих были одинаковые глаза, молочно-серые и очень близко посаженные; и потом они очень вежливо меня выслушали, не обменявшись между собой и словом, просто смотрели и слушали; и потом, знаете, я даже обрадовалась, когда отец просто открыл экранную дверь и пригласил меня в дом – сказал, что нам лучше поговорить внутри; и, должна заметить, было очень здорово войти в дом, ведь это мой первый настоящий контакт – в принципе первый положительный отклик; и вот меня провели и предложили сесть в небольшом обеденном уголке между прихожей и кухней; и все было мило: отец сел на одну из встроенных лавок по трем сторонам уголка и смотрел на меня пристальными, светящимися, пепельно-серыми глазами; и потом начал расспрашивать, почему я разговариваю с людьми, и кто я, и с кем работаю, и откуда я – все такое; так что я рассказала обо всем, о чем стала задумываться, и почему пошла на обходы, и он пристально слушал, и обстановка была приятной, когда внезапно сын накинул мне на грудь садовый шланг и привязал им к стулу; потом связал полностью, от груди до ног, а отец просто сидел и наблюдал или иногда придвигался и заглядывал прямо в лицо большими серыми глазами; и когда зеленый шланг скрипел на всем моем теле – на руках, ногах и груди, – отец позвонил в полицию;

– Хм…

– Да…

– Ну и… и что вы… думали, когда… когда все это…

– Вообще-то я думала просто Хм…: вот это интересно…; вот этого я никак не ожидала…

– Но вам не было… страшно, вы не сопротивлялись, когда…

– Не очень; в конце концов, он сам вызвал полицию, так что тут мне уже просто стало интересно, что будет дальше;

– Но все их обвинения…

– Нет, никаких обвинений не было – ни от отца, ни от сына, ни от полиции; насколько я понимаю, это уже целиком выдумали в «Оклахоман»; не в чем было обвинять: я не давала ложные сведения, ничего такого, не совершала незаконного вторжения – боже упаси!; и чтобы вы знали, я не сказала практически ничего из того, что мне приписали в газете; это совсем не мои слова…

– Обычное дело;

– Не было даже оснований для задержания; полицейские просто задали мне пару вопросов, потом угостили чашкой кофе и отправили восвояси; хотя один коп посоветовал хорошенько задуматься перед тем, как это повторять, как он выразился;

– М-м; и я здесь вкратце напомню, что мы в студии в прямом эфире и вы можете позвонить с вопросами или комментариями по номеру (405) 295–4355…; итак, чего я еще не понимаю – если вернуться к нашему разговору…; по-моему, мой вопрос – по-прежнему «зачем»: что вы на самом деле надеялись узнать у… у…

– М-м…; как бы, я и сама не совсем уверена…; но подозреваю, я просто хотела что-то доказать – то, что заподозрила уже давно;

– Прошу…

– Ну, знаете, за последние пару месяцев, глядя, как разворачивается просто отвратительный и совершенно удручающий фарс нашего политического процесса, я тут подумала, что должна же на это быть причина – что при таком количестве советников и консультантов у кандидатов этот ужасающий спектакль не может быть простой случайностью; и мне пришло в голову, что партии поняли – может, и подсознательно, – что им мало просто привлечь сторонников; еще нужно отпугнуть неверных – нейтрализовать, демобилизовать оппозицию; и, следовательно, это тот редкий случай, когда партии действуют сообща – негласно договорились вместе помешать участию самого большого сегмента электората;

– Но вы же не думаете…

– Еще как думаю; почему бы и нет? – вот вам результат…

– Но…

– Бросьте, между демократами и республиканцами нет и намека на различия; хоть их яростное противостояние убеждает, что две партии символизируют абсолютные полюса всех возможных вариантов, абсолютно очевидно, что настоящего выбора тут нет, раз на самом деле они предлагают только легкие вариации на одну и ту же политическую тему; но мне интересно, что одно из немногого, в чем республиканцы и демократы между собой согласны, это то, что неголосующих не надо принимать в расчет – что если люди решили не участвовать в формальном голосовании, то их голоса как бы свалились за край земли;

– Но это – я бы сказал – обозначено в Конституции…

– И с тех пор поддерживается заинтересованными сторонами, которые, очевидно, исходят из того, что эти люди – практически большинство граждан – либо безразличны к решениям об их коллективной жизни, либо неспособны в них участвовать; очевидно, логика такая; но это, как я мгновенно выяснила в своих обходах, неправда: захлопывать у меня перед носом дверь, или уходить, или все это остальное – сосредоточивать такую грубость, что совсем непросто, – это выражение настоящей политической страсти, добровольного решения не вовлекаться в процесс; но мы такую страсть не признаем и приучены не брать в расчет;

– М-м…

– С политической точки зрения мы как будто живем до Фарадея – все еще верим, что наши человеческие поля пустые, а не наполнены до отказа невидимыми силовыми линиями, так и бурлят от активности;

– Хм;

– Еще мне это, знаете, напоминает вазу Рубина – знаете, рисунок с силуэтом вазы, или тем, что похоже на вазу, пока не увидишь, что еще это и два лица в профиль, готовые поцеловаться; и это второе толкование, как бы, существует – никуда не денешься; и потом, как только увидишь будущий поцелуй, уже нельзя его перестать видеть: он так и бросается в глаза, сложно поверить, что ты его вообще не видела; вот что мне напоминает политическая ситуация…; в смысле, кому вообще нужна ваза: лично я в любой день предпочту поцелуй…