Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Затем наконец настала суббота, и во время поездки в музыкальный магазин я установил некоторые правила: никаких репетиций после десяти ночи, не забывать о домашней работе, испытывать великую благодарность до конца дней своих; Майкл тут же дал согласие на все и снова меня обнял; наконец мы доехали до «Саундмастера» – большого магазина на Мессани-стрит, – и для Майкла это был, ну, форменный Диснейленд: гитары, развешанные, как утки в китайской лавке, ряды усилителей, больших и малых, барабаны в конических штабелях или в укомплектованных установках, чрезвычайно грязные белые кафельные полы; и, надо сказать, зрелище правда было необыкновенное: сперва Майкл чуть ли не боялся дотронуться до барабанов; просто подошел к выставленным стойкам, цимбалам и томам, насколько мог, и потом просто взирал, будто на оракулов, излучая изумление и нешуточное ощущение сакрального; еще никогда я не видел на его лице такого благоговения и ожидания; ужасно трогательно; но скоро появился продавец – на удивление, мужчина средних лет – и со впечатляющей фамильярностью представился Бобом; а потом Боб спросил, может ли – здесь я цитирую – чем-нибудь помочь; с удовольствием уступая власть, я позволил Майклу ни в чем себе не отказывать: он с просто-таки восхитительным нетерпением выпалил, что разыскивает установку «Тама» из пяти инструментов – два навесных тома, два напольных, может, три тарелки, – и предпочтительно в тигровой окраске; Боб сказал Звучит неплохо, у паренька хороший вкус; потом показал нам прямо поблизости установку «Тама» с двумя тарелками – хотя насчет третьей, «шипучки», сказал он, можно договориться отдельно; а еще эта установка – цвета розового шампанского: на тигровую покраску уйдет от восьми до десяти недель – Ничего! перебил Майкл с ветреностью, легко объяснимой астральной лучезарностью его лица; и я видел, что Майкл уже ласково поглаживает края тарелок и потирает лаги барабанов; а потом чуть не сбил рукой хай-хэт, когда его увлекло медленное, неудержимое желание слиться с установкой в экстазе; короче говоря, это была одержимость – которая на самом деле передавалась и мне вплоть до момента, когда Боб, не вынимая жвачки изо рта, упомянул, что барабанная установка стоит почти тысячу девятьсот долларов;

Он прислонился к ближайшей из двух несущих колонн в помещении:

– Мои веки сомкнулись; я ощутил мрак; я предвидел разочарование; но это было невозможно; мои финансы, сам можешь представить, довольно ограничены; и вот с печалью и страхом я положил Майклу руку на плечо, чтобы мягко отвести от барабанов; Может, нам лучше…, сказал я, отлично зная, что заканчивать предложение необязательно; и уже когда Майкл отвернулся к другим установкам, его глаза опустились и обратились внутрь; Но это же, сказал он, это же прям оно – прям оно; и потом начались Но, папа, можно ведь, и Ну я обещаю, и Я буду отрабатывать два года…; и я попросил продавца ненадолго нас оставить, и взял Майкла за плечи; потом, полностью осознавая тяжесть ситуации, обнаружил, что вынужден озвучить ужасно очевидное: что тысяча девятьсот долларов – это очень много денег за то, в чем он только начинает, и про что не знает, сколько еще будет увлекаться; и он сказал Но па-ап с долгим и тяжелым вибрато на последнем слоге, и потом резко отвернулся и мрачно затих; но потом подошел продавец и сказал, что может кое-что нам предложить; он провел нас на несколько шагов к задней части магазина и прямо перед отделом клавишных показал черную барабанную установку, громоздившуюся на полу зиккуратом; потом объяснил, что эта установка, от железа до мембран, точно такая же, как «Тама»; производится точно теми же людьми, которые производят установки «Тама», на той же самой фабрике из тех же самых материалов; единственная разница – вторая установка продается под названием «Пауэр Плюс»; за этим исключением установки полностью идентичны, только вторая обойдется всего в восемьсот девяносто пять; ну, говоря начистоту, я был удивлен, доволен и даже тронут предложением продавца – обычно в коммерческом секторе не ожидаешь таких откровений; и я уже собирался уточнить подробности, когда обернулся и увидел, что Майкл стоит как отравленный: с серым лицом, замкнутый, уставился в грязный кафель; так что я сказал продавцу, что нам надо будет подумать, и поблагодарил; потом взял Майкла за руку и двинулся на выход;

Он достал из нагрудного кармана еще одну сигарету; потом закурил от картонной спички из коробка; последовал краткий вздох:

– По дороге домой в машине от последствий не было отбоя: Но, пап, говорил он, Но пап, после чего в ход пошло Но как насчет того, что хочу я?, и У меня что, нет права голоса – это все-таки мой барабан; а потом было Но ведь никто не играет на «Пауэр Плюс» – никто даже не слышал о «Пауэр Плюс»; Крейг Норден играет на «Таме», и Нил Курт, и они получают что хотят…; и после финального и леденящего кровь А я хочу «Таму!» последовали ругательства, оскорбления и сварливость и, наконец, молчание, продлившееся и после грохота двери в его комнату; и той ночью стука по матрасу я уже не слышал;

Он посмотрел на тыльную сторону правой ладони, в которой дымила сигарета:

– Что ж, говоря честно, сие происшествие со всем вытекающим было для меня довольно трудным; в дальнейшем жизнь здесь значительно ухудшилась: Майкл хамил или вовсе не разговаривал; поутру выбегал в школу, потом вбегал вечером, хватал что-нибудь на ужин и запирался у себя; больше не просился в ванную первым и даже бросил слушать свои альбомы; тем временем мне стало трудно сосредоточиться на своих; я сидел в своем кресле для прослушиваний, окруженный Das Lied von der Erde[8]8
  «Песнь о земле». Густав Малер. 1909.


[Закрыть], а сам слышал только Зачем это нужно? Зачем это нужно? Что происходит?..; и размышлял, и размышлял, и вновь и вновь ворочал ситуацию в мыслях, бесконечно, просто бесконечно; и длилось это целыми днями: иногда я часами просиживал перед немым музыкальным центром после того, как замолкнут альбомы, вращая в голове возможные ответы; но отвергал все, находил изъян в каждой рассмотренной рационализации; и, несмотря на мои постоянные попытки смягчить Майкла – устроить барбекю, разрешить не ложиться допоздна, никак не скрывать, что я хочу закрыть этот вопрос, – пропасть между нами росла заметнее и даже шире; Майкл даже перестал морщиться, когда игнорировал мои вопросы; в этом общем пространстве мы каким-то образом начали жить в совершенно разных вселенных…

Что ж, двух таких недель мне действительно хватило с головой, и я решил покончить с этим, действительно оставить позади и привнести в ситуацию голос разума; так что в следующую пятницу, пока Майкл был в школе, я вернулся в «Саундмастер» и купил барабанную установку «Пауэр Плюс»; даже раскошелился на третью тарелку, шедшую отдельно; затем весь день потратил на сборку в самом лучшем виде, отполировал хром и стойки и положил на басовый барабан две пары палочек; установка так чертовски впечатляла, что я не сомневался: она растопит сопротивление Майкла, особенно раз уже становилось очевидным, что он тоже устал от трения и схватится за любой повод для перемирия; так что тем вечером я ждал в этом самом кресле, когда Майкл вернется домой, пытался читать Тови о пассакалье, но ни на чем не мог сосредоточиться; и дело уже шло к восьми, когда я наконец услышал, как в замке чирикнул ключ Майкла; что ж, тут у меня скакнул адреналин и пересохло в горле, и затем, когда дверь неожиданно замерла на середине движения, а Майкл впервые заметил установленные барабаны, я стал весь ожидание; и затем он вошел и подошел прямо ко мне, просто прошел через лофт; и потом поблагодарил меня, прямо и безыскусно, и обнял, и держал за спину; потом пошел к себе, сказав, что играть уже поздно – да так и было; потом закрыл дверь и на следующий день съехал;

– Съехал? переспросил я;

– К своей матери, в Южную Каролину, пропал на следующее утро, и, пока он не позвонил, я два дня жил в адской нервотрепке; билет он купил на свои сбережения для «Волкмена»;

– Хм, сказал я.

Он заложил выбившийся пучок волос за ухо; глаза не сходили с серого окна, которое выходило, насколько я мог судить, на безликое воздушное пространство:

– Что ж, сказал он: в любой значительной музыке важен диссонанс;

К тому времени сигарета прогорела до его пальцев; он загасил ее в дребезжащей крышке от банки из-под краски, стоящей на рабочем столе, сразу у двери:

– И впоследствии, когда было решено, что Майкл останется у матери, у меня, так сказать, появилось чуть больше свободного времени; и так я обнаружил, что мне предоставлена щедрая возможность обдумать это злоключение; что ж, довольно продолжительный период времени я, скажем так, все еще активно переживал из-за ситуации; и не отпускал ее, правда, – думал о ней нескончаемо, снова и снова, просто-таки все время; но за этот период, как ни странно, в самый его разгар, я обнаружил, что тянусь мыслями к Бетховену; и в конце концов пришел к выводу, что здесь может существовать некая связь – между моей ситуацией и моими музыковедческими загвоздками; и так за несколько недель постепенно сформировалась мысль: что поздний интерес Бетховена к вариациям связан не столько с расшелушивающимся развитием или управляемыми тональными полями, как учат по традиции, сколько с алгоритмом разрешения проблем; другими словами, для Бетховена вариации стали музыкальным способом что-нибудь обдумать – своего рода попперовский метод испытания аспектов, допущений и слабостей тематической гипотезы с разных точек зрения; другими словами, вариации, как и мои размышления, представляют собой вылазки к некоему высшему пониманию, повторные хватания и кружения по направлению к какой-то центральной истине; но еще вариации иллюстрируют то клише, что истина в конечном счете остается неопределимой; потому-то и нужны сложные пляски вариаций: мы никогда не приходим к тому, что ищем, где больше не понадобятся все нашаривания, все переборы вариаций, к той точке, где больше не будет музыки, – на что я отвечу И к лучшему!; таким образом, для позднего Бетховена лучше красота борьбы и тщетности, чем иллюзия достижения; ибо пока мы боремся, сказал бы он, мы прекрасны;

– И это тезис твоей статьи;

– Совершенно верно; и могу с удовольствием доложить, что ее тепло приняли в журнале АМО; я даже получил записку с приятными словами от какого-то младшего редактора;

– Браво;

– Благодарю; и я в самом деле верю, что у статьи есть ценность, особенно раз она рассматривает техническую тему с нетехнической точки зрения – это всегда предпочтительный подход;

– М-м;

– Да, сказал он и выдохнул: но, конечно, сына мне это не вернуло…

Он остановился и сел на кровать рядом со мной; та фыркнула под его весом:

– Но, полагаю, вы с Майклом восстановили общение, сказал я;

– Спорадическое, сказал он: мы перезваниваемся;

– Тогда ты никогда не думал отправить это ему? сказал я, показывая на круги и цилиндры барабанной установки посреди комнаты;

– Да нет, сказал он: в конце концов, едва ли известно, что случится; и вообще-то я не против оставить ее здесь, даже не трогать: я ее считаю своего рода мемориальной скульптурой;

– Хм, сказал я;

– Твою мать твою мать твою мать твою мать, сказал он;

– Прошу прощения? говорю я;

– Знаешь, мне надо сходу кое-что обозначить, говорит он: и это вот что: есть одно – только одно, – чего я хочу от этой жизни; во всем божьем творении меня удовлетворит только одно…; но по этому одному я тоскую, горю, я этого жажду, алчу и вожделею; это придает суть и текстуру всему остальному опыту, это источник всего смысла: чтоб этот гребаный разбрызгиватель наконец повернулся!..

Все это время он не поднимается с газона, лежит ничком, возится с крошечной головкой разбрызгивателя прямо у себя под носом, нижний хрящ которого почти наверняка щекочет всклокоченная трава газона; разбрызгиватель состоит из маленького круглого основания и одной короткой трубки, держащей на весу две выгнутых наверх руки, словно миниатюрный тяжеловес, с гордостью демонстрирующий мускулы; с моей точки зрения, с этой штукой мало что можно было сделать, но Ник не унимается – все пропеллирует руки разбрызгивателя указательным пальцем, хватает его и трясет или одержимо откручивает и снова затягивает шланг:

– Ладно, говорит он затем: Ладно…; теперь последняя попытка…

Он привстает на полукорточки, потом семенит вдоль шланга до маленького крана, торчащего из стены гаража; изучив шланг еще раз, он выжидает, а потом рвано крутит кран:

– М-мать, говорит он, когда разбрызгиватель просто мечет воду по бокам, нисколько не двигаясь; на мой взгляд, выглядело это так, будто из бицухи мини-силача брызнули ручьи избыточного тестостерона;

Ник мне нравится: у него этакое облысение – медово-розовый кружок, растущий над опушкой на темечке, – которое не сказать чтобы можно было часто увидеть, и еще очень тощие руки, которые он подчеркивает мешковатыми закатанными рукавами; еще мне нравится, как он пропускает место над кадыком, когда бреется, и нравится костлявость его босых ног; он встает, выключает воду и направляется к задней двери своего дома:

– Пошли внутрь, говорит он;

Придерживая для меня дверь:

– Итак, говорит он: о чем это бишь ты…

– А – да, отвечаю я, войдя в мрачный коридор: ну, кажется, о том, с чего у меня все началось…

– Ага, говорит он;

– М-м, говорю я и отхожу к стене, чтобы пропустить Ника: ну, как мы уже, кажется, обсудили, у меня в детстве, а может, лет в семь или восемь, был такой период, когда мой дедушка жил совсем рядом с нами – не больше часа на машине, если я правильно помню; сомневаюсь, что он снял тот дом из-за близости к нам, но мать пользовалась этой возможностью вовсю, так что мы ездили к нему чуть ли не каждую вторую субботу;

– М-м, говорит Ник;

– И вот мы туда ездили и как бы просто сидели целый день – мать разговаривала или просто вязала что-то свое, – а меня вскоре более-менее предоставляли себе; обычно приходилось играться во дворе с какой-нибудь фигней, которую мы привозили, потому что у дедушки на самом деле было мало что интересного, но однажды днем мне взбрело в голову пошнырять по дому; и тогда-то это и попалось мне в его спальне;

– Хм, говорит Ник, задержавшись перед дверью в конце коридора;

– Ага, говорю я: дедушка просто сунул альбом куда попало, и он мне встретился на полу в его чулане, среди старых башмаков, чемоданов и всего такого; и помню, в тот первый раз он меня действительно заинтриговал: это была такая большая, коричневая, потрепанная штука, с жесткой кожаной обложкой в старинном стиле, вся захватанная, расцарапанная и потрепанная, и она держалась на грязных черных шнурках, пропущенных через три металлических колечка на боку;

– М-м, говорит Ник;

– В общем, меня это в конце концов заинтересовало; и вот в тот день я кладу его на старый дорожный кофр у него в спальне, поверх досок и пыльной кожи, и начинаю листать; и альбом такой классный, и реально старый, и пахнет стариной, и каждый раз, как я переворачиваю страницы и нюхаю клубы пыли, кажется, вот-вот начнут где-нибудь отваливаться и рассыпаться крошки желтой бумаги;

Наконец Ник отворачивается и входит в комнату, которая оказывается длиннее, чем выглядела из коридора; неравномерно освещенная дневным солнцем из окна, комната была какой-то не то мастерской, не то студией: местами вдоль трех стен стояли разные картотеки и буфеты, а также два чертежных стола причудливого вида; в одном углу приткнулась пара пробковых досок, а посреди белого кафельного пола парили два одинаковых вращающихся кресла; у одного стола находилась явно очень нужная корзина для бумаги; включив верхний свет, Ник предлагает мне одно из кресел, а сам плюхается во второе:

– Ладно, говорит он тогда: о чем это бишь ты;

– Ага, отвечаю я и усаживаюсь в скрипучем кресле на колесиках: в общем, по какой-то причине, которую я до сих пор толком не понимаю, я постепенно привязываюсь к этой штуке и каждый раз, когда мы приезжаем к дедушке, стараюсь подняться наверх и посмотреть на нее еще; и, короче, было прикольно: просто альбом как будто охватывал столько тем и казался, не знаю, полным жизни: даже восьмилетке все фотографии, газетные вырезки и все, что он там хранил, всех размеров, форм и конфигураций – они все как будто рассказывали о жизни, в которой было столько содержания, столько настоящей деятельности, а не просто одних и тех же автоматических телодвижений; она как будто так и шумела…;

– М-м, говорит Ник;

– И еще мне нравилось, что она менялась – что она могла меняться: в то время дедушка все еще время от времени уезжал, а когда возвращался, в альбоме были новые фотографии; альбом казался живым, прямо как он сам, собирал впечатления, развивался вместе с ним без очевидного плана или предопределенности – но все это по-прежнему непосредственно отражало его самого, короче, его суть; и отчасти мне казалось, короче, что альбом в каком-то смысле поддерживает в старике огонек – что пока в этой книге еще что-то появляется, он сам будет рядом, даже вечно…

– М-м, говорит Ник: ага…

– Вот и, в общем, и все;

– Ну хорошо, говорит Ник: отлично; и спасибо;

– Без проблем;

– Хорошо, говорит Ник и чуть выпрямляется: ну, пожалуй, надо начать с того, что, знаешь, твой звонок реально меня завел;

– Правда? говорю я.

– Абсолютно, отвечает он: знаешь, я повесил трубку и задумался о твоих словах…

– Отлично;

– Ага: и знаешь, на следующий день я просто вынул все свои старые коробки и вещи – чего не делал целую вечность – и начал в них копаться; и, скажу я тебе, весело было необыкновенно;

– Отлично, говорю я;

– Ты знаешь, мой отец, если так подумать, реально был этаким архивистом…

– Вот да…

– Сохранял и копил столько барахла, которое любой другой назовет даже меньше чем банальным, но, если реально так подумать, это же реально фольклор, настоящий фольклор…

– Именно;

– Как бы, я нашел поразительные колонки светской хроники из таких газет, на которые даже местные попугаи не помнят, чтобы срали, – про свадьбы, рождения и открытия заведений, все такое, – и, типа, заметку о лотерее с призом в виде последней лошади пожарной станции в Прайор-Крике; и он даже коллекционировал старые анекдоты, просто стопками, записывал на задней стороне рецептов из своей аптеки и связывал в пачки;

– Хм, говорю я;

– Как бы, кто бы мог подумать, что у них есть хоть какая-то ценность? говорит Ник: но он знал…

Отлично: теперь в Нике разожжен огонь; это мне только на руку:

– Между прочим, говорит Ник: откуда мы знаем, что Иисус был евреем?;

– Прошу прощения? переспрашиваю я;

– Откуда мы знаем, что Иисус был евреем? повторяет Ник перед тем, как просветлеть до ухмылки: это один из его анекдотов;

– А, говорю я и кручусь на кресле в сторону: ну… я что-то и не знаю;

– Мать считала его Богом, а он считал мать девственницей;

Ник смеется, пока я разворачиваюсь на кресле спиной, чтобы выдать свою менее бурную реакцию за что-то большее; но, отвернувшись и ожидая, пока Ник утихнет, я замечаю, что в комнате, где мы сидим, какое-то необычное изобилие полок; практически все стены завешаны металлическими кронштейнами, даже если места хватает всего на одну-две доски, а остальное пространство заполняют шкафы и буфеты, большинство – приоткрытые; далее: почти на всех полках лежат невысокие и аккуратно сложенные кипы бумаг; уже стало ясно, что Ник хорошо реагирует на любопытство, и я решаю этим воспользоваться:

– А что насчет тебя? спрашиваю я: чем занимаешься, если не секрет;

– Вовсе нет, говорит он: я занят митозом;

– А кто нет, говорю я;

– И в самом деле, отвечает Ник и улыбается: вообще-то я работаю в анимации – занимаюсь мультипликацией;

– А;

– Ага; и прямо сейчас работаю фазовщиком;

– Прошу прощения? говорю я;

– Я фазовщик, говорит он: я рисую кадры, которые идут между кадрами, нарисованными старшими аниматорами;

– Впервые слышу, что есть такая работа;

– Есть-есть, отвечает Ник: существует со времен немого кино; видишь ли, студийные боссы быстро смекнули, что главным аниматорам, которые зарабатывают больше всего, ни к чему рисовать каждый кадр в мультфильме; уже минимум в двадцатых они знали, что ощущение действия передают только так называемые ключевые рисунки – типа, например, если анимируешь подающего в бейсболе, то рисунок, как подающий отклоняется для броска, и потом рисунок, как он выкидывает руку вперед до конца, – это и будут ключевые кадры; а потом приходят низкооплачиваемые негры вроде меня и делают все переходные наброски, чтобы завершить движение;

– Получается, ты должен очень много рисовать;

– Не так уж много; работы хватает, но эскизы не обязаны воспроизводить последовательность на экране целиком; как бы, это не матан; вот…

Он подскакивает и хватает с ближайшей полки стопку бумаги высотой в три сантиметра; потом встает за мной, наклоняется над плечом и проводит большим пальцем по краю пачки, чтобы пролистать у меня перед лицом страницы; на них оказывается последовательность карандашных набросков мультяшного грызуна, который стоит на двух лапах в зутерском костюме и панамке – так сказать, мышиный Кэб Кэллоуэй; и, пока пролистываются наброски, я вижу, что грызун отплясывает меренге – как будто довольно умиротворенно, с закрытыми глазами, закинутой мордочкой, щелкая пальцами, с маленькими линиями звука, исходящими от пальцев, пока он крутится на белой поверхности бумаги; пролистав, Ник возвращается к началу и показывает рисунки по отдельности, очень медленно сменяя несколько последовательных листов, чтобы продемонстрировать, насколько различаются фигуры; по крайней мере на мой взгляд, скачки от одной зарисовки к другой отличаются разительно, почти несводимо сильно:

– Хорошая сценка, говорит Ник, возвращая рисунки на полку и присаживаясь: в общем, видишь, что происходит: как только мозг фиксирует достаточно сходств между фигурками, он понимает – просто знает, – что это один и тот же персонаж; затем с помощью старого доброго постоянства зрения ты сливаешь движение воедино, и последовательность оживает; то, что может показаться невозможной разницей в отдельных рисунках, тонет в несущемся потоке;

– Хм, говорю я;

– Более того, Чак Джонс рассказывает про былые деньки в «Термит-Террас», когда подшучивали над новенькими фазовщиками, которых надо было обучать, – типа, над кем-нибудь вроде Бенни Уошема, который рисовал такие классные пальцы; новенького назначали фазовать сцену, где, скажем, Багз Банни бренчит на банджо, и потом снимали эту последовательность рисунков, чтобы показать, как сцена выглядит, – реально снимали рисунки на камеру, это называется карандашным тестом; но посреди эпизода подбрасывали кадр, ну, как Багзи трахает милую крольчиху, и не говорили новенькому фазовщику заранее; потом реально ставили для новенького фазовщика карандашный тест в проектор; чтобы он видел, как его работа выглядит на экране; и вот все смотрели, и проскакивало саботированное место, а парень даже не замечал, что там лишний рисунок; просто спокойно смотрел сцену и никогда ничего такого не видел, потому что все проскакивает слишком быстро; и потом они спрашивали новенького о мнении, и он всегда говорил Отлично, типа, отлично, все хорошо выглядит; но потом они снова включали пленку и останавливались на наброске с неистовыми кроличьими сношениями, и у парня просто крышу сносило;

– Ха, говорю я;

– В общем, как видишь, даже самые дикие вставки не нарушают общего течения;

Я видел, насколько Ник увлечен этой работой: чем больше он говорил, тем оживленнее становился, тем более распространенными становились его промежуточные фазы, пока он качался взад-вперед в крутящемся кресле и болтал руками; мне так и представлялось, как он достает откуда-нибудь из тайника позади огромную резиновую кувалду в шесть раз тяжелее его и колотит меня по башке – просто от избытка энтузиазма; но я знаю, что мне нужно пользоваться этой энергией:

– Другими словами, ты говоришь, что в ходе всего «Питера Потама» могут идти целые пачки развратных двадцать пятых кадров;

– Не совсем, говорит Ник и с улыбкой откидывается: есть же у нас какая-никакая профессиональная этика; и на случай, если мы об этом решим подзабыть, за работой обычно строго наблюдают; каждый кадр того, над чем я сейчас работаю, просматривают как минимум дважды; это научный фильм, все должно быть точно;

– Научный мультфильм? переспрашиваю я;

– А то; в науке все время что-нибудь иллюстрируют с помощью анимации – из-за ее точности: все думают, что первый полнометражный мультфильм – это «Белоснежка», но в 1923 году Флейшеры уже выпустили мультфильм о теории относительности, и с тех пор выходила еще куча всего;

– Сильвестр как кот Шредингера;

– Именно, говорит Ник;

– Так над чем конкретно ты сейчас работаешь? спрашиваю я;

– Фриланс для небольшой студии в Талсе, говорит он: фазую хороший трехминутный мультфильм о делении клетки;

– Отлично;

– Ага; студии достался большой контракт с Южным образовательным фондом, так что ставки немаленькие – образовательные мультики будут крутиться в детских умах следующие двадцать лет; но пока что все выглядит неплохо: жду не дождусь, когда мы отошлем это в Оксберри;

– Звучит классно;

– М-м, говорит Ник: и должен сказать, все идет хорошо: как бы, сейчас мы делаем часть про митоз, а это одна из наших связей с амебами, так что это обязательно надо сделать как следует;

– Обязательно;

– Вообще-то это даже красиво, говорит Ник: как бы, рассказывать историю одной маленькой клетки – как в экстазе жизнетворной силы и развития она стремится вперед и чудесным образом делит свое ядерное вещество, чтобы образовать свою точную копию, и в дрожи становится двумя одинаковыми дочерними ядрами – это великолепно; это фантастика…

– М-м, говорю я;

– Как бы, я получаю от аниматоров наброски кругов, червячков и пятнышек, и это все клеточная мембрана, хромосомы и веретена – абстрактные фигуры, символизирующие настоящие частицы живой материи – жизненности…

– М-м…

– А потом я могу подстегнуть процесс!; графитом, техникой и технологией я оживляю жизнь!; как бы, я тебе отвечаю, для меня, фазового художника, это восторг и маленькая тележка: совершить переход от сущности к сущности;

– Я понимаю…

– Как бы, это чуть ли не уцененная теология: Потеряй себя, чтобы найти меня, – а потом узри, что это опять ты… но теперь тебя больше, ты размножившийся… с перевернутыми одинаковостью и разницей… и опровергается деление… и окончательно и решительно отметается плотский ужас дистанции…; например, вчера студия прислала пачку ключевых кадров для стадии митоза под названием анафаза, и это реально здорово: как раз выходишь из метафазы, и все дочерние хромосомы собираются в самом центре клетки, сверхъестественно расположившись вдоль экваториальной плоскости; а затем, сразу после этой ошеломительной конъюнкции, хромосомы необъяснимым образом начинают делиться – разбегаться в волшебной синхронности, разворотив свой мир в этой чудесной страсти реконфигурации, в этом напористом повторном самоутверждении, разворошив прошлое, чтобы сотворить мечту о будущем без смерти; и все вокруг, вся жизнь просто яростно са́мостит, инстинктивно производит бесконечные личности, сохраняет сохранение, и микротрубки выхватывают свободные молекулы из цитоплазмического запаса, чтобы расти, или даже возвращают туда фрагменты своей субстанции, чтобы взаимодействовать, собираются и разбираются в этом постоянном переливающемся потоке, сплавляясь со своей средой или возникая из нее, обогащаясь и усиливаясь с каждой модуляцией, самоотверженно приобщаясь к этому великому взаимопроникающему клокотанию, растворяя разницу между «давать» и «принимать», о!.. О, там… оооо!.. лови… лови ее… и тащи… тащи ее… поймал… я… слава богу… на месте, в безопасности… в моих… слава богу, в безопасности в моих руках… и на месте… фьюх… фьюх…; вау, в этот раз чуть не упала; блин, страшно-то как было; правда страшно; да уж, в инструкциях никогда не пишут, как это трудно устанавливать; ну правда, никаких намеков, чего ожидать; должно быть, считают, что люди такие О, антенна: все просто – возьми да поставь; но нет, правда тут много тонких моментов: надо учитывать направление, и крепежи, и силу ветра, и все такое, а потом еще найти место на крыше, которое выдержит антенну; так что это куда сложнее, чем может показаться; и все же, несмотря на мои, скажем так, сегодняшние пируэты, я все равно думаю, что лучше поставить антенну здесь, вплотную к дымоходу: я смогу закрепить всю нижнюю стойку антенны, тогда будет стоять надежней, и вроде получится выжать несколько лишних дюймов высоты; а это правда важно: короткие волны – это еще просто, отскакивают себе от ионосферы или расходятся поверхностными волнами, так что прием всегда хороший; но вот длинные – там, где крутят самое интересное, – работают исключительно в пределах видимости, так что чем выше антенна, тем лучше, особенно для того, что мне нужно; я восемь месяцев копил на этого здоровяка (включая 60 долларов за один только ротатор – гр-р-р…), но он хорош, и с ним получится поймать больше всего; это по-своему забавно: чем ты выше, тем дальше дотянешься: рост становится шириной; а мне нужно столько, сколько только можно: в наши дни транслируют так мало, что пойдешь на все, лишь бы поймать побольше: приходится отнимать у небес; боже, не могу даже представить жизнь в Золотой век, в тридцатые и сороковые, когда радио было как душ: просто поворачиваешь ручку – и на тебя хлещут передачи, целыми потоками, хоть залейся, пей кожей; и в доступе постоянно, все время, всегда отличные драмы и комедии; правду поют в песне, что видео убило радиозвезду – что глаз со своей неудержимой тактикой выжженной земли в затяжной войне органов чувств мобилизовал против радио какой-то технологический закон Грешема и почти целиком задвинул его в сторону; но это же радио, всегда хотел сказать я, радио – живой медиум, медиум взаимообмена!; в смысле, как можно устоять против такого богатства – просто включаешь, сворачиваешься калачиком и погружаешься в мягкость, а потом возносишься силой одних только голоса, слов и инстинкта к коммуникации; куда только ни попадешь с закрытыми или широко открытыми глазами; в смысле, эта насыщенность чувствуется даже в моих альбомах переизданий, где некоторым передачам уже под пятьдесят лет; только задумайся: полвека; а кто, интересно, вспомнит через пятьдесят лет с этого момента «Внутренние ресурсы» – тот мини-сериал, который родители подбивали меня смотреть сегодня; мол, я извлеку ценный урок; я ответил, уж лучше меня раздавит экскаватор; уже одно название – «Внутренние ресурсы»; в смысле, ум за разум; это же не коммуникация с, а коммуникация в; если так хотите знать, я с радостью уступил свой подвал родакам на вечер; на этот счет – никаких проблем; а кроме того, выдалась возможность подняться без ненужных наблюдателей сюда, в темнеющий свет – убраться подальше от глаза, этого дурацкого органа; боже, глаз – это же вор чувств; он больше обманывает, чем передает; достаточно просто вспомнить результаты опросов после дебатов Никсона/Кеннеди в 60-х: кто выиграл?..