Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"
Автор книги: Эван Дара
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
Эван Дара
Потерянный альбом
Перевод Сергея Карпова
Kongress W press
2022
Evan Dara
The Lost Scrapbook
Fiction Collective Two
1995
THE LOST SCRAPBOOK
Copyrights © Evan Dara, 1995
© Kongress W press, 2022
© Cергей Карпов, перевод, 2022
* * *
Честь человеку – всякому человеку – делает истина.
Кьеркегор
ПОТЕРЯННЫЙ АЛЬБОМ
– Да; определенно;
– Тогда как насчет медицины?..
– Вы меня слушаете? да; интересно; несомненно…
– Или прáва?..
– Конечно;
– Тогда лесоводство; и это?..
– Неизмеримо;
– И?..
– Глубоко…
– Или?..
– Страстно!..
наряду с морской акустикой, квантовой биографией и психогеологией, не говоря уже об их соответственных разделах; но вот что мне неинтересно, мисс Планшет – или мистер Язва, или миссис Бла-бла, или Зовите-меня-Кэрол, все вы, – так это ваши вопросы; даже у ваших тыкающих и ставящих галочки карандашей «Энох» шесть граней, мои дорогие определители: следите, что держите!; а интересно мне – почти исключительно – интересоваться, тогда как ваши редукционистские опросы предназначены лишь для того, чтобы ограничить крылья моего особняка:
– Скажите, какая книга произвела самое сильное впечатл…
история о суицидальном карьерном консультанте, о доктор Сфинктер; странное это занятие – решать, кем «быть»: в основном похоже на рассуждение, кем не быть; так избавьте меня от своей опеки, мои дорогие преуменьшатели, ибо я уже слышу, что вы скажете далее: что вскоре мне придется стать реалистом и принять неизбежное и что в конце концов я признаю скромное величие умеренности; в конце концов, скажете вы, дети могут совершать целеустремленные телодвижения, лишь когда овладевают своим судорожным неонатальным трепетом; учиться тянуться – это на самом деле учиться не делать ничего, кроме как тянуться; но пусть продолжается танец ватуси! говорю я; представьте, как бы мы двигались, коли б можно было освоить все это врожденное ерзанье:
– Но вы же знаете, что это невозможно; так, теперь вы не могли бы взглянуть на этот рисунок из заштрихованных клякс…
и вы увидите образ моего будущего; нет уж, сударь; а если я вам скажу, шелушащийся доктор Эспаньолка, что люблю славную игру в музыкальные кресла, то вы обречете меня на пожизненное на грузовом дебаркадере?; если я мимоходом пророню, что по дороге в ваши обшитые деревом кабинеты ушиб палец ноги о камень в Хопп-парке, делает ли это меня прирожденным отморозком?; приберегите ваши ТАТы[2]2
Тематический апперцептивный тест – психодиагностическая методика, разработанная в 1930-х для определения внутренних конфликтов, интересов и т. д.
[Закрыть], ваши тесты Стэнфорда-Бине и ваши тесты профпригодности для прирожденных сдавателей ТАТов, Стэнфордов-Бине и тестов профпригодности; не просите меня выбирать между классической филологией и промышленным кейтерингом, когда и то и другое сулит столько славного веселья; я хочу быть и судебным эпидемиологом, и администратором в отделе мужских чулок – только взгляните, как они, размером с 10-го по 13-й, висят на своих крошечных вешалках в виде буквы S:
– Все это, конечно, похвально; но, знаете…
– Но времени так мало…;
И потому, разумеется, это становится вопросом порядка, наилучшей организации лакомой последовательности; и я даже признаюсь в предпочтениях на сей счет; чем-то мне хотелось бы заняться в первую очередь, есть поприща, какие я горю желанием испробовать вперед манящих прочих; к примеру, скажем, всегда хотел управлять центрифугой; вот это принесло бы глубочайшее удовлетворение: отделять молоко от сливок, очищать отработанное моторное масло, извлекать тромбоциты из плазмы – это ли не почетное призвание; затем, посвятив себя постижению хотя бы одной частички беспредельных глубин центрифуги, я бы желал отметиться в антропологии; ибо я верю, что здесь, простите за нескромность, могу принести немалую пользу – более того, я верю, что нахожусь на грани существенных и значительных прорывов как в теории, так и в практике; да, допрошатели мои, смею вас заверить, это полная правда; ибо я – сам по себе, будучи независимым ученым, – дал новое определение Человека – да, его сáмого, – бесспорно, более строгое, чем любое доселе предложенное; забудьте о противопоставленных больших пальцах, пренебрегите владением орудиями, отложите способность к речи или абстрактное мышление – всего этого явно недостаточно; мое определение с легкостью превосходит эти вре́менные оборки точностью, всеохватностью и элегантностью; и вот оно: человек есть животное, которое ссыт, где не положено; и когда она обнародуется, когда эта свежая новая парадигма распространится и утвердится в умах, я уверен, что мой родной скромный Эдвардсвилл прогремит в антропологических кругах не хуже ущелья Олдувай!; что фамилия семейства Лики[3]3
Leakey – букв. «протекающий»; чета Лики внесла вклад в изучение эволюции человека, работая в Африке.
[Закрыть] покажется ближе к истине, чем все их пятьдесят семь лет труда на опаленной солнцем земле!; что мочеточник Билли Картера предстанет значительнее челюсти гоминида Лики! и вот что называется прогрессом, вот что считается развитием: ставить одну ногу перед другой, шаг за шагом; вот что считается достижением, вот что видят продвижением…; но нет: это не прогресс, это не достижение, это диаметральная противоположность: я есть человек на беговой дорожке, и все мои шаги не ведут меня никуда: я ничего не могу сдвинуть; прохожу мимо Беннетт-стрит, затем мимо Семинол-стрит, затем мимо Сансет, пока стекло витрин уступает прогнившим домам, уступающим зеленому простору Мидор-парка; но ничего не меняется, ничего не уходит: я никуда не направляюсь; я лишь симулирую расстояния, подделываю движение: действие лишь укрепляет стазис, старания – утверждают бессилие…
…И все это время, сопровождая на каждом шагу, в голове звучит Photographer, непрестанно мурлычущий из закрепленного «Волкмена»; хорошее произведение, оммаж Гласса Мейбриджу, минимализм на максимуме: с повторяющимися ритмами, бесконечно накатывающими снова и снова, музыка напоминает волну без движения, волну стоячую; вот что слушаешь – перемену и неперемену волны, а не какую-то проступающую мелодию: слушаешь не поверх, а внутри; нынче я часами просиживаю в Мидор-парке, гоняя запись, снова и снова переворачивая кассету, чтобы продлить ее до бесконечности; и она звучит, музыка просто звучит, без запинок, без заминок, не теряя в повторениях, но обогащаясь; и пока она звучит – без запинок, без заминок, – быстронесущаяся музыка мгновенно становится саундтреком к тому, на что я смотрю, что бы это ни было: разнообразные углы наклона шляп у стариков, порывы ветра, ворсящие траву в парке, блеск колес колясок, дети, встающие на приступку питьевого фонтанчика, горбящиеся за жмущей на кнопку рукой и выпячивающие губы; эта музыка всему подходит идеально, невероятно, словно абсолютно уместный аккомпанемент, дух видения, превращенный в утекающий звук; более того, это работает и в обратном направлении: что бы я ни видел, оно тоже служит идеальной иллюстрацией нескончаемого волнующегося гула Photographer; каждое событие и жест в моем поле зрения – вращение велосипедных спиц, скачущие по взъерошенной зелени розовые мячики – словно вырастают из каких-то скрытых императивов этой неслыханной музыки: вид и звук обретают скрепляющие свойства, о которых я до той поры и не мечтал…
…На самом деле это вопрос фигуры и фона, вопрос того, чтобы научиться их объединять: привязывать ландшафт к торчащему в нем огнеподобному кипарису, рассматривать Мир наравне с Кристиной[4]4
Имеется в виду картина Эндрю Уайета «Мир Кристины» (1948).
[Закрыть]: растворять паттерны до частиц…; и я, между прочим, идеально гожусь для подобных исследований: я либо непримечательный ассамбляж джинсы́, ткани, кроссовок, объединяющий плоть и «Волкмен» и плывущий по улицам Спрингфилда, едва заметный в своих случайных блужданиях, либо замкнутый девятнадцатилетний парень, слегка сутулый, который сбежал из дома; смотря у кого спросить: у меня – или у кого угодно в мире, кроме меня; фигура и фон; фигура или фон; но кто со времен Мэйбриджа вообще смотрит на фон?; а Кристина была калекой…
УСТУПИ
И все же я перехожу Гранд-стрит, потом Катальпа-стрит, потом Беннетт, иду мимо неподметенных барбекю-ресторанов, мимо необитаемых парковок, мимо заляпанных и заставленных витрин коллекционных магазинов хеви-метала, мимо гостиницы «Деннс Нип», «Топ Гир Энтерпрайзес» и продуктового магазина «Фор Роузес»; и хоть для меня эти улицы и их кричащие отличия практически исчезли, через меня хлещет выхлопная вонь проходящего автобуса номер 5, несмотря на то что я задержал дыхание; от тебя, цивилизация, не сбежать: ты просачиваешься даже в зажатые ноздри; когда я не выдержал мысли о поступлении в колледж, нашел работу в «Синко де Майо»; когда больше не мог вытерпеть раздачу разогретых в микроволновке полуфабрикатных тако, перешел в «Мелкие приборы Стерна»; когда больше не мог заставить себя торговать пультами для ворот гаража и блендерами с четырьмя лезвиями и семнадцатью функциями, в то время как те же самые приборы продаются неизменно дешевле в «ДиСи Притчерс» за углом, я оказался в «Аптеке Рейдера»; когда уже не мог вынести жестокие замечания Джима Рейдера о покупателях, изрекаемые в тот же миг, как за их спинами закрывалась дверь, я пошел домой и открыл один из своих альбомов М. К. Эшера; тяжелая и покрытая блестящим целлофаном книга начинается с раздела об истории мозаики – от Византии до Эшера и его преемников; да, знаю, что Эшер презираем, сверхкоммерциализирован и уныл, что это не искусство, что его осудили судьи культурного вкуса, но, пока я переворачивал страницы, меня начали затягивать уходящие в глубину литографии; и, все больше вплетаясь в эшеровские кружева и преломления измерений, я перевернул следующую страницу и понял, что должен отправиться сюда: наружу, вне: в середину, но в то же время прочь; обрести невидимость посредством нового присутствия; исчезнуть посредством утверждения, посредством самоутверждения: вне, наружу…
…И теперь я двигаюсь вокруг тебя, цивилизация, подобно электрону: средь твоего гвалта и трудов, твоей обыденности и совместных усилий, я – пылинка с отрицательным зарядом, что вращается и кружит; без измеримого существования, не считая статистического, я везде, а значит – нигде; я избегал внимания вот уже восемь дней кряду: я иду по району Уолнат-стрит или стою на Гленстоун-стрит, притворяясь, будто жду автобус, и ем пенопластовые остатки помойных булочек и мятые останки шоколадного пирога, подхваченные с крайних столиков в забегаловках, куда я хожу в туалет, но меня ни разу не остановила полиция: ни сирен, ни арестов для допросов, ни проверок документов, ни мимолетных, но резких взглядов от серьезных людей, увешанных охранным снаряжением; ни в чем они не изменили мою орбиту; другими словами, они всецело признали мою невидимость…; здесь, сейчас я наконец консумировал свою тенденцию к небытию, даже довел ее до непредвиденного уровня совершенства; отныне моя единственная функция в этом мире – доказывать, что я несущественен; каждый накопленный мною опыт – лишь очередное касание ластика; и опыт бесконечен…
…К примеру, пять ночей назад: пять ночей назад я после полных трех дней на улице решил вернуться – чтобы расследовать; меня потянуло взглянуть, что за это время произошло в центральной точке, некогда известной как мой дом; так что ранним вечером после блужданий по городу – я игрался, спрашивая у людей дорогу до несуществующих улиц, – сразу после десяти часов я сделал поворот; быстро двигаясь, направился петляющим маршрутом по самым непроходным дворовым кварталам и ощутил гранулированный переход от урбанистически безразличных общественных владений к мягко массивному своему району; потом значительно замедлился; наконец достигнув своего квартала, обогнул темный угол, примерно так, будто преследую кого-то, подкрадываясь мелкими шажками, с силой задерживая дыхание; и когда я наконец свернул к своему двухэтажному дому, вот что узрели мои воронки глаз: никаких патрульных машин перед дверями с никакими вращающимися мигалками; никаких бдительных соседей в подсвеченных изнутри окнах; никаких новоприбывших родственников; только привычная лиственная тьма, обволакивающая серо-зеленую «солонку»[5]5
Традиционное строение дома с длинным скатом вдоль одной стороны, напоминающее старинную деревянную солонку.
[Закрыть], укутанную зыбкой пригородной тишью; ничего не изменилось; ничего не отличалось; ничего не потревожено; я застиг невидимость в действии…
…Затем я несколько минут оставался снаружи, спрятавшись за деревом на другой стороне улицы, и только наблюдал; а потом решил, что должен войти: мне нужно было видеть, что это не притворство и фасад, найти конкретные признаки своего отсутствия; так что я сторожко приблизился к дому неторопливыми, шепчущими по тротуару шажками, а потом медленно продвигался по гипсокартонной подъездной дорожке; но замок входной двери легко разжался перед моим ключом, как и всегда, а прихожую все так же окружали знакомые гардеробы; далее, в гостиной, по-прежнему был стерт до куцей опустошенности коврик перед продавленным диваном, где моя мать садилась смотреть телевизор, пока ее вековечная пепельница всегда ожидала на пластмассовом столике с металлическими ножками; другими словами, ничто не отличалось, ничто не переменилось: нельзя было сказать, что я пропал на три полных дня; предметы, мебель – все по-прежнему оставалось на месте, и мое небытие ничем это не изменило; никаких – совершенно – следов моей невидимости…
…Но тогда встал вопрос: а с чего им быть?; с чего они будут?; моя мать работает помощником ночного дежурного в Лейклендской региональной больнице и из-за работы и долгих сверхурочных не бывает дома шесть вечеров в неделю; таким образом, обстановка в моем доме тем тихим вечером целиком встраивалась в принятую традицию: последние десять лет мы с матерью в обычном порядке не видели друг друга целыми днями; встав в колею наших взаимодополняющих графиков, мы проходили через противоположные квадранты вращающейся двери в затяжном пируэте, каким восхитился бы и Штраусслер; конечно, встречи случались, и время от времени я замечал в пепельнице козью ножку ее сигаретного окурка или раскрытый журнал на диване, и всегда можно было рассчитывать на наполненность холодильника; но наши орбиты практически никогда не пересекались; поэтому тем вечером, в тот миг, когда я был там, оглушенный неизменным единообразием своего дома, я понял, что должен сделать: я достал из холодильника пачку апельсинового сока и поставил на кухонную стойку, с силой – на металлический край раковины; даже на самой грани над провалом раковины; затем подтащил от кухонного стола, на котором пестрела родинками сигаретных ожогов пластиковая скатерть с орхидейным узором, один из стульев и поставил в гостиной, просто посреди комнаты; вот это, подозревал я, будет замечено – обязательно будет замечено; и тогда ушел, щелкнув за собой дверью, обратно в ночь и ласковый ветер, к его прохладе и легкой подвижности, к его темному свету средь тишины, что происходит не от сдержанности, а от глубины; другими словами, я снова был снаружи: снаружи – в своей искусственной невидимости…
ЗОНА РАБОТЫ ЭВАКУАТОРОВ
Сегодня я часто гадаю – заглядывая в витрину музыкального магазина или минуя беспорядочный газетный лоток – откликнусь ли я, если кто-то позовет меня по имени; развернусь ли невольно ко звуку себя или почувствую ли вообще прежнее пищеводное мерцание от потенциального узнавания; сомневаюсь: кажется, словно этот режим конкретности ускользает (и, соответственно, мне практически все равно); но и это еще не все: теперь я практически не соотношу себя с обобщенностью: трудно чувствовать себя беглецом, когда никто не заметил, что тебя нет; проблематично слиться с толпой в реальности без лиц…
…Как в тот раз, несколько лет назад, – по-моему, мне было пятнадцать – когда я приехал подкачать велосипед на заправку «Эндис Гетти»: тогда у меня был красный десятискоростной «Рейли», без щитков, с блестяще хромированными шестернями дерэйлера, и я о нем заботился (мне его подарили на прошлый день рождения); все то лето я во второй половине дня гонял вверх-вниз по холму до парка Риттер-Спрингс с его зелеными склонами и заброшенными беседками; но к середине лета педали стали туже, так что однажды после поездки в парк я проверил колеса и обнаружил, что они приспустились; соответственно, по пути домой я остановился на газовой заправке «Энди»; на ней напротив гаража есть кроваво-красный насос, и хоть на его табличке сказано «10 центов», это больше запугивание несведущих, чем настоящее требование; и, никого не трогая, я подъехал к насосу, слез с липкого сиденья велосипеда, опустил тормоз и приступил к приятному ритуалу: повернул каждое колесо велосипеда, чтобы опустить клапан, затем взял шланг; он свисал круглой петлей с бассетовской брыли поникшего металлического желоба; с немым апломбом я нашел округлый наконечник шланга, присел на колено и прижал хромированный набалдашник к переднему колесу велосипеда; колесо тут же начало распухать от закачивающихся сорока пяти фунтов давления, рама заметно приподнялась; еще раз – это приятный процесс: я осуществил рабочую сцепку, насос пыхтел и дребезжал в страсти воздушного выхлопа, как ни с того ни с сего кто-то схватил меня за руку, вздернул и рывком развернул – так резко, что я потерял контроль над шлангом, и он зазмеился, шипя, прочь по земле; секунду я думал, что Энди решил разозлиться, раз я не заплатил десять центов, но тут к моему лицу прижалась грубая мужская рука и сползла на подбородок и рот; затем мужчина задрал мне голову, обжигая кожу на шее и обрывая возглас; а затем раскрутил меня к заправке, когда я и увидел Энди, старого и тощего Энди, вылетевшего пулей из своей конторы рядом с гаражом; Энди замер как вкопанный, дико уставившись в мою сторону, и нервно заколебался; затем, с гримасой и паникой на лице, медленно поднял руки вверх…
…В другой руке у державшего меня человека был пистолет; его я заметил уголком глаза сразу перед тем, как в мой висок врезался твердый холод; прижатый к голове, пистолет казался твердым в каком-то абсолютном, костекрушительном, неоспоримом и холодном смысле, в каком-то совершенном и вечном смысле; затем мужчина дернул и поставил меня прямо между собой и Энди, у которого глаза раскрылись, как его ладони, и потом настала тишина, и потом я услышал, как пыхтит шланг, и потом были слова: Эй, и Брось, и Отпусти его; потом человек с пистолетом потянул меня задом наперед за горло и подбородок, и я увидел, что Энди паникует и потирает свою покрасневшую щеку; но потом с шоссе 44 к колонкам въехал красный универсал, и преступник задрал мою голову еще выше, прижимая затылком к своей твердой груди; Энди, весь обливавшийся потом и жамкавший губами, переводил взгляд между колонками и нами, и преступник начал выдыхать черт… черт…, и у меня на шее горела кожа, а висок непредсказуемо отделялся и снова болезненно бился о металлический ствол пистолета, и я думал, как все это удивительно интересно; как будто я оказался в фильме, и все это удивительно интересно; это о чем-то говорит; но потом из окна красного универсала высунулся водитель и окликнул Привет, Энди…, после чего Энди запаниковал еще больше и стал пятиться к конторе, не говоря ни слова; и потом универсал внезапно взревел и рванул задом наперед вокруг колонок, потом сорвался и зафыркал по шоссе 44; и, когда машина скрылась из виду, я задумался о пуле в пистолете: увидел пулю перед глазами в ошеломительно точном поперечном срезе, сильно увеличенную, но скрупулезно точную в деталях: заостренный снаряд, поблескивающий в своей облегающей шахте, исполосованный и исчерченный отраженным светом; и потом задумался о том, как пулю выпихнет в пространство, – как свинец, кусочек свинца взорвется наружу, про-зенонит и достигнет исключительной непрерывности, перед тем как ворваться прямиком в растрепываемую плоть живота; и задумался о том, каково иметь такую рану, задирать в школе низ рубашки и показывать бинты, белые мазки на пузе, когда ужасной силы Ух-х-х катапультировал меня вперед, а шею мотнуло назад, и я свалился на асфальт, и все мое лицо заплакало; а потом, после мимолетной паузы, надо мной оказался Энди – он просто парил, дробя солнечный свет и лепеча Ты в порядке? ты в порядке?..; но меня не трогал; даже не наклонился; и из своего изломанного положения на асфальте я оглянулся через плечо и увидел, как человек с пистолетом бежит к поджидающему дальше по дороге серому «седану»; потом он забрался со стороны пассажира, и машина тронулась; и потом, с волшебной быстротечностью, все кончилось; все завершилось; событие прошло и жизнь вернулась в колею; Энди даже не потрудился вызвать полицию – сказал, их такое не интересует; просто помог мне встать, встрепенул рукой перед штанами, чтобы помочь смахнуть гравий, и вернулся в контору; я, конечно, был в порядке: человек с пистолетом всего лишь меня толкнул, только и всего; руки у него были сильные, но ничего страшного не случилось, и, конечно, обошлось без всяких пуль, – конечно, в меня не стреляли…; ничего подобного; и так закончилась моя карьера заложника – кратко, неубедительно, с абсолютным отсутствием последствий: не-событие, раскрывшее весь свой потенциал, дивные новые течения к нынешней невидимости —
ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРЬ
Я в проходе, блуждаю… блуждаю по этому темному проходу, мимо полок с по-цирковому красочными пачками хлопьев, консервированной солониной, буханками в прозрачном целлофане, блестящими «Биг Джимами», чопорными «Пепперидж-Фармами», яркими переполохами моркови и гороха… такой маленький магазин, всего лишь гастроном посреди улицы, но сколь напориста его торговля… «схвати меня», говорит здесь все, и «выбери меня», и «ты должен взять меня»… и я беру… беру… ведь теперь это мои средства к существованию…; так что я иду по проходу между баррикадами торговли и пользуюсь невидимостью… несусь волной в канавах торговли, продвигаясь, неудержимое течение, совершенно невидимое… незначительный и невидимый, я выбрасываю руку вперед и срываю что-нибудь с баррикады, хватаю коммерческую единицу… «Кларк Бар»… «Бэйби Рут»… «Дрейкс Кейк»… и сую в свой рукав, что длиной до костяшек, или в боковую прорезь толстовки… а потом выхожу, прочь из магазина… и смотрю… смотрю налево и направо, но никогда – назад… и совершенно спокоен, куда бы ни смотрел… ведь таков эффект моей невидимости… невидимости подтвержденной… ибо как можно потревожить невидимость, как может отсутствие последствий обеспокоиться… да, теперь я могу использовать свои обстоятельства… могу достичь нового мастерства… могу служить своим собственным человеческим щитом… зная, что меня нельзя поймать… что я по определению незастигаем… потому что я везде… а следовательно, нигде…
…Более того, так было и вчера вечером…; ведь вчера вечером, после почти восьми дней вне дома, восьми дней снаружи, я мог действовать с уверенностью, с полной уверенностью, что меня не поймают, что меня никогда не поймают…; и потому в десять часов снова проходил дорожные ритмы своего знакомого пригородного сектора; снова продвигался между знакомыми рядами одноквартирных жилищ, мимо известных теневых масс и заглушающих деревьев; и снова дом – мой дом – молчал; снова уличный фонарь на углу отбрасывал градиенты серости на доски и стыки дома, ночной ветер запинался о нависающие ветки; но коврик у входа по-прежнему плоско лежал на пороге, а лестница в доме – моем доме – по-прежнему вела через переходящие друг в друга полосы тени и черноты на второй этаж; и все же я огляделся…; пачка апельсинового сока, поставленная на раковину, вернулась в холодильник и стала чуть легче, а стул, который я притащил из гостиной, полностью приткнулся на свое место под кухонный стол – где в своей возобновившейся обычности стал практически невидим…; другими словами, дом был спокоен, опрятен, обычен; другими словами, ничто не нарушало бытовую гармонию; другими словами, дом – мой дом – демонстрировал достойную восхищения последовательность…
…И снова я действовал решительно, снова взял дело в свои руки – я не мог оставаться в стороне и наблюдать, как стирается даже самая моя невидимость; я оглядел гостиную, потом взял с дивана одну из боковых подушек и положил на пол, прямо перед местом, где рядом с пепельницей на столике сидит мать; потом на кухне с сушилки рядом с раковиной взял синий пластиковый стакан и положил на кухонную стойку – но боком; а потом ушел, потом покинул дом – хотя по дороге прихватил из буфета небольшую стопку крекеров «Евфрат» и вдобавок парочку яблок из миски; яблоки болтались и оттягивали толстовку, но это ничего; ничего из того, что я взял, знал я, никто не заметит, никто не пожалеет; никто, даже полиция, не скажет, что что-то пропало…
…И затем я вернулся в Мидор-парк, где глазу раскрываются пространства, где зелень зеленая, даже когда черная, где в моих ушах гудел темный ветер ночи…; убегая из дома (моего дома), я тосковал по резным просторам парка, по его возможности расстояний, я нуждался в его зонированной открытости – хотел оказаться там моментально; и потому шел быстро, гранично, мимо Саншайн-стрит и мимо Семинол, а потом еще сильнее прибавил шагу, когда заметил зыбкую фигуру – человека, выгуливающего собаку, покупателя из «Приборов Стерна»; он, в пальто с темным воротником, вел своего подопечного на тугом поводке-рулетке; в какой-то момент он поднял взгляд и почти наверняка заметил, как я прохожу свои граничные шаги; но не возникло ни колебания, ни узнавания, ни проблеска памяти, ведущего к приятному выводу; мы оба просто кивнули друг другу в слепом добрососедском ритуале и быстро отвернулись…; и я спросил себя: а я раньше знал, что он живет рядом?..
…И вот я снова снаружи – вне, вдали, – чувствую себя как дома в своем тихом парке; и теперь я молчу; теперь я сижу на скамейке, облюбованной потому, что с ее планок – выложенных дугами, чтобы изящно принять человеческую спину, – я вижу три полных стороны парка; вижу достаточно, чтобы сказать, что ночь стоит тихая…; и она тихая…; какое-то время, признаюсь, я даже подумывал завалиться на боковую дома… у себя дома… хотя бы просто на несколько часов, просто неформально прикорнуть; уверен, этот опыт подарил бы всяческие прелести мягкости – потянуться, примоститься…; даже если речь о жестком диване в гостиной; но это было невозможно; никак нельзя; осознать себя там, понимать себя оставшимся там – не ради наблюдения – было бы невыносимо…; видите ли, в определенных обстоятельствах лучше быть невидимым даже для себя…; и вот я снова здесь, снаружи, сижу, задрав колени к подбородку, на своей темной облюбованной скамейке – не более чем свернувшийся клубок джинсы, ткани и кроссовок; и вот теперь я здесь, где и предпочитаю быть, – я часть невидимости, которая есть, а не часть невидимости, которой нет…; и вот я сижу и наблюдаю…; и со своего места, сидя, в приглушенной ночи я вижу – постоянно – другие фигуры, вижу вечно пополняемую последовательность других фигур…; идут по торговым улицам, уменьшаются в неосвещенных кварталах, переходят дорогу, посмотрев в обе стороны или не посмотрев вообще никуда…; прочесываются фарами проезжающих машин или марлятся желтоватым свечением фонарей над головой – эти фигуры окинуты тенью, разнообразны, погружены в себя и бурны, как волны, как стоячие волны…; и глядя на них, сворачиваясь все туже в лодыжечное тепло на облюбованной скамейке, я гадаю, кто из этих фигур тоже беглец, кто из этих плывущих сгустков – подвижные силуэты беглецов… но тех беглецов, кого я не узнаю́, чье соответствие определению я не признаю́: кого из этих фигур я отрицаю…; поскольку, уверен, достаточно всего лишь взгляда, всего одного взаимного встрепета глаза, чтобы все это закончилось, чтобы их обстоятельства внезапно обратились вспять; достаточно всего одного взгляда на них… и одного взгляда от них…; это и будет толкованием, подлинным толкованием, истинным опровержением фигуры и фона…; но это кажется маловероятным, это кажется невероятным, так что я цепляю «Волкмен» на мои здоровые уши, вселяюсь во все искрометности Гласса, встаю со своей темной парковой скамейки и продолжаю – иду, просто иду, бросаю один шаг перед другим, во тьму еще глубже, нога за ногой, иду, просто иду, вечно иду, просто продолжаю, иду и продолжаю, они продолжаются, они продолжаются, они просто продолжаются, бесконечная последовательность несущихся машин просто продолжается, машина за машиной, ни о чем не подозревая, нисколько не заботясь о моем опоздании домой; но интересно, потом пришло мне в голову: когда чего-то ждешь – когда ты, скажем, в очереди на почте или ждешь, как я, когда дадут съехать на межштатное шоссе, – и ты реально торопишься, в смысле, уже реально неймется сдвинуться с места, тогда неважно, сколько ты суетишься, и неважно, насколько раздраженно скрежещут твои мышцы, и неважно, как громко вопишь про себя Эй, давай!: ты что, не видишь, что я опаздываю? – другими словами, неважно, что ты такого делаешь, это просто ничегошеньки не меняет, ну совершенно; мир, увы, безразличен к немому воззванию; если все держать в себе, то всем и всегда плевать, неудобно ли там тебе, тревожно или досадно; иногда надеешься, что это не так, но это так; и вот пожалуйста: машины все пыхтели мимо, одна за другой – бесконечная целеустремленная спешка в блаженном неведении; и мне пришло в голову, как же это обескураживает, как такие мелкие ситуации каждодневных задержек могут стать адскими и парализующими, когда, к моему немалому удивлению, в движении появился небольшой просвет и я не упустил шанс, сердито ускорился в поток межштатного шоссе…
И вот я наконец продолжил путь; встречу назначили на 19:30, но, когда я взглянул на черные цифры на золотом фоне своей приборки, они уже показывали 20:01; прискорбно: я, по сути, и так навязывался тому, с кем хотел встретиться, и очень не хотел еще больше раздражать опозданием; но, когда мы созванивались, он показался приятным человеком, даже на редкость покладистым; поэтому я решил, что он подождет, хотя бы еще чуть-чуть: было ощущение, что он из тех, кто даже незнакомцам дает шанс – ужасно хорошее качество; и все же я знал, что надо поторопиться, так что нажал на газ и перешел в левый ряд, где набрал скорость и скоро дошел до 105 или 110 – на редкость радикально, по крайней мере для меня; затем я включил фары – обе, чтобы справиться с сумерками, сползающими по склонам холмов, и попросить «ниссан» впереди подвинуться с дороги – что он, к счастью, и сделал; но стоило включить фары мне, как зажег их и коричневый «седан», проезжающий мимо меня по встречной; наверное, не больше чем совпадение или реакция на незапланированную просьбу, но я пришел в восторг, потому что мне это напомнило, какие моменты я больше всего люблю в поездках по шоссе: я сейчас о тех случаях, когда едешь по межштатной дороге в ночи, когда стоит такая темень, что ты будто плывешь в бездну по практически бескоординатному пространству; конечно, какое-то освещение есть – молочная секреция приборной доски, размытый по краям натиск твоих фар, но они только усиливают чувство одиночества, изоляции; и вот ты на дороге, курсируешь по черному каньону ночи, когда как откуда ни возьмись в далеком небе начинает мерцать какой-то свет – и тут видишь, что он появился из-за доселе скрытого утеса или змеистых изгибов поворота; и тут, конечно, понимаешь, что это другая машина, другие люди, и тогда откидываешься и наблюдаешь, как огонек постепенно разгорается, понемногу превращается в пенистое облако рыжеватых гранул, затем – в нарастающую тучу сияющей пыли; и тут, пока едешь дальше, пенистое облако одновременно ширится и разгорается, одновременно становится более размытым и более направленным, и продолжает расти, и приближаться, и разгораться вплоть до того, что почти напоминает вулкан в момент перед чем-то крупным, когда – шлип – фары другой машины переключаются на жидковатый ближний свет, безопасный, обычный и рациональный; а потом, конечно, и сам приглушаешь фары и ждешь, пока вторая машина пройдет мимо; а когда она проходит и сменяется вжухом идеальной ночной черноты, тогда ты мановением расслабленной руки перещелкиваешься обратно на дальний свет и продолжаешь плыть вперед, видеть дальше; вот и все; но и не совсем все – ведь по ходу всего этого, хоть каждый шаг взаимодействия доведен практически до автоматизма, отчасти ты понимаешь, пусть и только подсознательно, что состоялось общение, имела место коммуникация, в какой-то степени хорошее событие; и с нетерпением ждешь, даже если и безотчетно, следующего такого же…
