Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Когда я доехал до съезда 12, приборка показывала 20:26; я последовал по табличке в Элбридж, как мне и сказали, но вдоль этого непримечательного отрезка пути никакая забегаловка не встретилась, поэтому через несколько километров я повернул назад и сразу у межштатного шоссе нашел алюминиевый дом у дороги – надписанный неоном «У Тима», как мне и говорили; ошибочный поворот обошелся мне всего в семь-восемь минут, но я решил держать эту ошибку наготове, если придется объяснять опоздание; я заехал на стоянку и там среди припаркованных машин, трейлеров и фур увидел парня, облокотившегося на «тойоту», в трех автомобилях налево от небольшой входной двери забегаловки; высокого, длинноногого и худосочного, и руки он держал на бедрах так, что мог бы служить дорожным символом нетерпения; предполагалось, что мы встретимся у входа, но я не сомневался, что это он; а все из-за моего опоздания; припарковавшись, я подошел прямо к нему:

– Дейв? сказал я, не доходя несколько шагов;

– Добрый вечер, сказал он;

– Да уж, ответил я: метко подмечено…

Он стоял у машины, не двигаясь:

– Слушай, сказал я тогда: прости за время, но ко мне тут повадился заходить домовладелец и…

– Эй, сказал он и широко улыбнулся: я что, разве жалуюсь?..

И вот мы пожали руки и позволили улыбкам закрепить знакомство; Дейв оказался не только светлее кожей и выше, чем я ожидал, но и с исключительно неожиданным конским хвостом цвета апельсинового мороженого «Кримсикл», стекающим до самой его клетчатой рубашки; его джинсы знавали лучшие дни, а на шее у него висела золотая цепочка с каким-то украшением, напоминающим руну; я был так благодарен за добродушие Дейва, что тут же предложил угостить его ужином – и необязательно в этой дыре, где мы стояли, а где ему захочется; Дейв поблагодарил за предложение, но сказал, что, пока ждал, уже перехватил бутерброд и картошку фри и что картошка тут ничего, если я в настроении; но потом с сожалением прибавил, что в такой поздний час он уже подумывал ехать в другое место: его ждали на съемках в 20:45; Дейв, вспомнил я, называл себя видеооператором:

– Прости, сказал он: но это такой заказ, когда надо быть на месте в точное время, и там наверняка уже ждут;

– Понимаю, сказал я и кивнул: слушай – ничего страшного;

Но тут Дейв пошел навстречу: объяснил, что съемки будут относительно короткие – наверное, не больше часа, – так что пригласил меня с собой; переговорить можно будет потом; я с радостью согласился, поэтому мы пожали руки и расселись по своим машинам – у «тойоты» Дейва, увидел я, вместо заднего левого окна – пластиковый лист и скотч; я выехал за ним обратно на I-51, где мы направились на север, к Трое; к тому времени окончательно стемнело, и я больше десяти минут ехал благодаря только вере и стоп-сигналам Дейва; затем Дейв включил поворотник – как оказалось, за сотни метров до съезда, правда же думал о других людях, – и я выехал за ним на шоссе 21, а затем по череде петляющих дорог; так продолжалось пару километров и, хотя тьма стояла почти кромешная, было понятно, что едем мы через густые деревья – возможно, на углу заповедника «Рилфут-Лейк»; затем снова вспыхнул поворотник Дейва, и мы значительно замедлились, после чего я выбрался за ним с дороги на небольшую поляну; мы оба остановились, и, выйдя из машины, я заметил, что Дейв не выключил противотуманные фары; мы прошли вдоль их луча на поляну – широкий травяной полукруг, окаймленный дубами, ниссами и подлеском; они, в свою очередь, растворялись в бесконечном пространстве чистой ночной тьмы; здесь было очень спокойно и очень тихо:

– Добро пожаловать в страну кино, сказал Дейв и снова улыбнулся;

Но в этот раз улыбка была скорее благоговеющей, чем ироничной; поскольку, когда мои глаза привыкли к глубокой тьме леса, я наблюдал, как мир мало-помалу расцветает поблескиванием; словно постепенно выкручивали ручку зрительной громкости, на периметре поляны понемногу проявлялась популяция мерцаний и пятнышек, курсируя в течениях секундных миганий: самая высокая концентрация светлячков, что я видел в жизни:

– Знаю, сказал голос из темноты, это как войти во влажную мечту Макса Планка;

Это был Юрген, напарник Дейва; скоро он показался из-за деревьев, и мы пожали руки; Юрген, насколько я видел, был как более зрелая версия Дейва – с темными волосами и более грузного склада, но и с той же клетчаторубашечной неряшливостью; Дейв представил нас формально, после чего Юрген сказал просто «добро пожаловать»; тогда Дейв заявил, что пора приниматься за работу; в ответ Юрген пошел в угол поляны за двумя пустыми трехлитровыми склянками, которые держал за круглые и вытянутые стеклянные горлышки, напоминавшие банки, и за сачком, напоминавшим слегка увеличенный сачок, который обычно можно встретить прислоненным к аквариуму у любителей бабочек; одну склянку и сачок он вручил Дейву, а потом с улыбкой кивнул:

– К бою готов, сказал Юрген.

Но я ничего не понимал; я обратился к Дейву:

– Эй, сказал я: А я думал, вы тут какой-то фильм снимаете;

– Видео, поправил он.

– А, сказал я;

– И правда – снимаем, сказал Дейв и тихо усмехнулся: нас нанял для съемок магазин электроники в Дайерсбурге;

– Про сачки? уточнил я;

– Сачки – это начало, ответил Дейв и улыбнулся: это все для их промовидео;

– Хм, сказал я;

– Вообще-то идея довольно крутая, сказал Дейв: помнишь, как раньше во всяких парикмахерских были конкурсы «Угадай, сколько бобов в аквариуме»..?

– М-м;

– В общем, Риббер, владелец магазина электроники, захотел что-то в этом роде;

– Ясно…

– И вот он подумал и придумал «Посчитай светлячков»;

– Хм, сказал я;

– Ага, сказал Дейв: у Риббера в витрине стоит здоровый шестидесятидюймовый экран «Сони», и нам заказали восьмиминутное видео с облаком этих мигалок на весь кадр; потом он закольцует его у себя на магнитофоне, чтобы оно шло бесконечно; будет офигенно…

– Чистейший зрительный передоз, сказал Юрген: когда смотришь по видео рой и видишь, как загорается козявка, ты не поймешь: это та, которую ты уже видел, или какая-то другая; поэтому считать будет прикольно…

– Хорошая идея для рекламы, сказал Дейв: у Риббера их полно; вот мы и приезжаем сюда уже несколько ночей, чтобы собрать актерский состав, а потом возвращаемся ко мне и снимаем; у меня есть большая кладовая, в ней мы оборудовали сцену для светлячков, мы просто ставим мой «Бетакам» – и вперед;

– Знаешь, я все равно думаю, что тебе надо быть с этим поосторожней, сказал Юрген Дейву, хотя при этом смотрел на меня и улыбался: в смысле, известно же, что люминесценция светящихся жуков не пропадает без следа – как когда лягушки обожрутся этих засранцев и сами начинают светиться; вот и подумай, что эти букашки сделают с твоей камерой;

– И правда, сказал Дейв: всю выдержку мне навсегда похерят;

И на этом охотники разошлись; Дейв – в один угол поляны, а Юрген проник за завесу листвы на противоположной стороне; скоро они приступили к делу: в свечении от противотуманников на машине Дейва я мог разобрать, как Юрген бросается на летающие точки с кулаком, а Дейв размахивает сачком; раздавалось кряхтенье и шаги на пару со стеклянным шорохом, с которым отворачивали и возвращали на место крышечки; так продолжалось несколько минут; и хотя я предполагал, что сколько-то насекомых все-таки поймали, в реальности это было не проверить: со своего места я толком не видел, летают искорки внутри прозрачных склянок или снаружи:

– Это брачный ритуал, сказал Юрген:

– Говори за себя, сказал Дейв;

– Я и говорил, ответил Юрген, перед тем как махнуть сверху вниз смыкающимся кулаком: все эти мошки – самцы, а они, как любит напоминать нам природа, самые расходные члены любого вида; по округе они летают в процессе поиска женских светочей, а у этих-то все просто: виси себе в сравнительной безопасности у земли, не показывай нос из травы; примерно каждые пять с половиной секунд мужики подмигивают где-то на три десятых секунды, и тогда дамы укладываются поудобнее секунды на две и зажигают свой призывной ответ; в общем, как и во всем остальном, это вопрос совпадения времени: эта животина сходится вместе благодаря ритму проблесков, и благодаря ему же не встречаются разные виды светлячков;

– Дело житейское, сказал Дейв и сделал сачком фьють: мужики ищут, а дамочки просто включают посадочные огни;

Они продолжали свое преследование; влезали в кустарники, хрустели невидимыми ветками и скрежетали крышечками; вскоре Юрген, пока шлепал ночь, стал изображать звуковое сопровождение – мультяшные гнусавые «ньоуп», – а Дейв дальше гонял воздух; но, наблюдая, я нашел происходящее по-своему трогательным: один раз Юрген дернулся за точкой света, которая потом моргнула и растворилась в ничто, а другой – Дейв обрушил свой сачок на идеальную бездну, что скоро стала живой крошкой; казалось, для этих охотников присутствие и отсутствие не имеют значения или по крайней мере укладываются в больший континуум; Дейв и Юрген явно понимали, что эти клопы обладают не только зримым существованием; это было и достойной восхищения преданностью делу, и обнадеживающим актом веры:

– Блин, ох уж эти ребята с их отношениями в стиле вкл-выкл, сказал Юрген;

– Ага, ответил Дейв: то их видишь, то опять их видишь;

– Это гипотетические насекомые! сказал Юрген;

– Гипотетически неисчислимые, сказал Дейв;

– Но интересно, вдруг мы ошибаемся, сказал Юрген: в смысле, интересно, вдруг их естественное состояние – гореть; вдруг на самом деле их нулевое состояние – именно когда они светятся;

– Хм, сказал Дейв: то есть на самом деле они выключают свет…

– Точно: на миг скрываются;

– Мигают тьмой…

– Излучают внутреннюю бездну…

– Повторяющиеся, периодические подавления…

– Тогда, видимо, их правильно называть темнечки́…

– Именно…

– Или природные пропадальщики…

– Летающие тушители…

– Жужжащие пламегасители!..

– Или, может…

– Или, может, несмотря на видимость, может, все-таки они светятся постоянно, сказал Юрген: но из-за какого-то неизвестного зловредного механизма их вечный свет периодически проглатывают еще не открытые атмосферные силы;

– Так что когда их приглушают…

– Грубо приглушают…

– Отнимают богоданное право сиять…

– Они, получается, – о ужас – жертвы…

– Во-во: жертвы хищной тьмы…

– Или неуправляемых вспышек ночи;

– Значит, это не биолюминесценция, а эко-затмение…

– Именно: стирание окружающей средой…

– Природная заставка телесети…

– Нескончаемые уроки кротости…

– На самом деле это бы объяснило фактор эффективности этих букашек, сказал Юрген: ну, знаете, эти ребята горят настолько чисто, что испускают, как это зовется в науке, холодный свет: в их клеточных структурах под названием фотоциты проходит такая очень медленная реакция окисления при помощи очень странных фермента и субстрата, которые, типа, названы в честь дьявола;[6]6
  Имеется в виду субстрат люциферин и окислительный фермент люцифераза.


[Закрыть] результат – практически стопроцентная эффективность: почти нет потери тепла…

– То есть на самом деле эти ребятки должны быть нашими героями…

– Именно: примерами для подражания…

– Идеалами для нашего эго…

– Ведущими синдицированных[7]7
  Передачи, продающиеся для демонстрации на разных телесетях.


[Закрыть] ток-шоу…

– Лицами масштабных рекламных кампаний…

– Больше того, у семей надо отнимать детей и отдавать им на воспитание…

– Все как на подбор лауреаты стипендии Макартура…

Тут я вдруг услышал спешно приближающиеся шаги; через секунду на поляну широкими шагами вышел Дейв и проскочил мимо меня; все еще со склянкой и сачком в руках направился прямиком к машине, сунулся в окно с водительской стороны и выключил противотуманники; потом неспешно подошел ко мне:

– Надо быть внимательнее, сказал он: купил эту чертову батарею всего месяца три-четыре назад;

– Хм, сказал я: забавно, я ничего и не заметил;

– Наверное, у тебя глаза лучше привыкают к темноте, сказал Юрген, выходя из кустов: наверное, это компенсация;

– М-м, сказал Дейв;

Затем Дейв и Юрген вышли на середину поляны и осмотрели свой улов; впервые – возможно, из-за того, что фары выключили, – я увидел в обеих склянках заметное коллективное свечение; они почти напоминали призрачные шары, которые держат безликие монахи в части «Аве Мария» из «Фантазии»; это было здорово и впечатляюще:

– И сколько наловили? спросил я;

– А, фиг знает, сказал Дейв: может – ну, сколько примерно, Юр…

– Может, десятка четыре, пять?..

– М-м, ну примерно;

– Ага, сказал Юрген: старому хрычу хватит за глаза…

Но я недоумевал:

– И значит, что, сказал я: потом их посчитаете, дома?..

На поляну пыхнул ночной ветер; я смотрел, как он зашуршал верхушками деревьев, стоящих силуэтами на фоне неба; но потом опустил глаза и увидел, что Дейв вдруг оробел: просто стоял, потупив взор; и только через десять секунд он смог ответить:

– Ну…, сказал он: типа того…

В двойном свечении от бутилированных светлячков я увидел, что Юрген тоже смотрит на землю; и тут стало очевидно: он, как и Дейв, прячет от меня глаза; когда Дейв начал еще и гонять ногой травинки, я совсем запутался:

– Я имею в виду, вам же в какой-то момент понадобится точная цифра? спросил я;

Дейв бросил на меня взгляд, потом снова метнул глаза вниз; Юрген упустил смешок, но тут же шмыгнул его обратно:

– Эй, вы чего? сказал я: вы, типа, что, не знаете, сколько их у вас будет?..

– Ну, проронил Юрген меж напряженных мышц лица: как бы знаем…

– Как не знать, сказал Дейв, хихикая, но все еще не поднимая взгляд;

– Ну и сколько?; сколько у вас…

– Один! пальнул в ответ Дейв под наконец выпущенный залп хохота, его и Юргена;

Какое-то время они фыркали и пинали землю:

– Ну ребят, наконец сказал я…

– Эй, слушай, ну ты же не собираешься участвовать в этом чертовом конкурсе? сказал, все еще посмеиваясь, Дейв;

– Конечно нет, ответил я;

– Потому что если да, тебе, наверно, ничего говорить нельзя, сказал Дейв;

– Наверно, лучше в любом случае не говорить, добавил Юрген и прыснул;

– Так… парни…, сказал я: что за дела-то?;

– Видишь ли, этот Риббер – он реально что-то с невероятным чем-то, сказал Юрген;

– Реально, сказал Дейв и наконец посмотрел мне в глаза: видишь ли, Риббер сразу решил, что хочет сделать конкурс чуточку интереснее…

– Реально, сказал Юрген;

– И поэтому, понимаешь, придумал так, сказал Дейв под их широкие улыбки: он придумал, что мы для прикола обхитрим народ и будем просто раз за разом снимать одного и того же светлячка;

– То есть…

– То есть на экране люди увидят целый огромный рой мигалок, и будут гадать, типа, восемьсот, или сто шестьдесят один, или тридцать два миллиона, а будет там, на хрен, всего один!..

Новый смех от Дейва и Юргена:

– А потом, когда правда выйдет наружу, он таким образом прорекламирует новую свитчерную систему, на которой можно совмещать, типа, бесконечное число изображений, сказал Дейв: можно симулировать почти неограниченное наложение записей;

– Ага, сказал Юрген: изначально японцы разрабатывали это для HDTV, но теперь это вышло и в виде отдельной модели для потребителей – как бы совершенно шикарной…

– И получится как бы реально прикольно…

– Реально, сказал Юрген;

И снова хихиканье Дейва и Юргена; они приходили в себя почти минуту, а потом вернулись к разглядыванию склянок, хотя оба продолжали по необходимости разбрасываться осколками смешков; к этому времени Юрген держал обе ловушки за горлышко, а сачок торчал у него из заднего кармана, тогда как Дейв возился с ключами от машины; впервые я заметил, как на ближайших дубах примостилась полная луна:

– Звучит неплохо, сказал я;

– Ага, ответил Дейв, все еще не поднимая глаз: в смысле, вроде бы…

Потом мы приготовились уезжать; Юрген убрал склянки и сачок к себе в машину – он припарковался чуть дальше поляны, – а Дейв сказал мне следовать за ним до его дома, где мы и сможем поговорить; пока Дейв умасливал свой ленивый двигатель, я сел к себе и бросил на поляну краткий прощальный взгляд; и теперь, когда глаза полностью привыкли к ночи, я заметил две вещи: первое – что штрихованная чернота этой сцены на самом деле рассеялась в ауру на всю поляну, наделяя округу щедрым бескрайним свечением; и второе – что, вне зависимости от этого, бурная деятельность на поляне казалась почти неизменной, несмотря на устранение нескольких ватт обитателей; мы сделали свое дело, разработали нужную нам жилу, но с точки зрения самой поляны мы здесь все равно что никогда и не были…

Скоро машины Дейва и Юргена тронулись, и я последовал за ними; с элегантной линейностью мы втроем пропетляли по извилистым лесным дорогам, общаясь посредством стоп-сигналов, шума двигателя и расставаниями на различное расстояние; ветер затих, небо было практически безоблачным, и долгая улица среди деревьев придавала ночи радушное и тесное ощущение; но, минуя нескончаемые повороты и подавляя нервный инстинкт включить радио, я обнаружил, что меня кое-что беспокоит; мне только что стало очевидно: у каждой из наших машин высочайшая вероятность попасть в аварию; Дейв впереди может столкнуться с чем угодно, от перебегающего дорогу оленя до мегадорогой «импалы», а Юрген посередине находился под угрозой несовершенных и непредсказуемых автомобилей как с фронта, так и с тыла; аналогично и мне приходилось мириться с непредвиденной опасностью сзади, а также с добавочным риском влететь в Юргена и/или в Дейва, если что-нибудь приключится; это казалось несправедливым; на миг я подумал замедлиться, проложить какое-то расстояние между собой и остальными и тем самым снизить угрозу столкновения; но потом понял, что дальность только больше раскрывает меня опасностям, сопутствующим положению Дейва в авангарде, при этом не снижая в приемлемой степени риски пребывания в хвосте; по размышлении это казалось неравноценным разменом; поэтому в конечном счете я остался на месте, последним, но недалеко – хотя немало обрадовался, когда после пятнадцати минут в пути мы наконец добрались до удаленного от дороги жилища Дейва:

– Милый дом, сказал Дейв, выходя навстречу моей машине;

Я припарковался на улице, и мы перешли скромный газон до входной двери; у места была атмосфера приятной неопрятности – два этажа из облупившихся досок под лиственным пологом; коврик с надписью «Добро пожаловать» на невысоком деревянном крыльце лежал в полном метре от входной двери, а множество углов и щелей затуманились от паутины, а самая сложная растянулась между пустым глиняным горшком и подоконником сразу у двери, где висел горшок; Дейв отпер замок и включил свет как внутри, так и снаружи; войдя за ним, я увидел, что прихожая у него длинная и узкая, с тиснеными янтарными обоями и двумя низкими лавочками – по всей видимости, собранными вручную из лакированных ветвей, – вдоль стен; здесь было разбросано множество видеокабелей, подставок для прожекторов и коробок от техники наряду с несколькими парами заляпанных желтых рабочих ботинок, изможденно вываливших языки; затем вошел Юрген, с указательных пальцев которого до ног свисали светящиеся банки:

– Доставка от «Чернобыльской молочки», сказал он;

Дейв открыл подвал в конце прихожей и включил там свет; повел меня с Юргеном вниз, и мы все оглушительно протопали по кафелю ступенек; подвал оказался просторным помещением с низким потолком, пропахшим пылью и листьями, с кафельным полом, несколькими стульями и сложенным столом для пинг-понга, прислоненным сбоку к стене; посреди подвала находилась, как казалось по виду, новая строящаяся комнатка: незаконченная клетка из вертикальных и поперечных балок, торчащих из задней стены, окруженная разнообразными пилами, дрелями и немалой популяцией закрытых банок; большая часть, увидел я по ярлыкам, – со смолами, шеллаками и тому подобным; с другой стороны этой стройки находилась кладовая/звуковой павильон; снаружи она выглядела не более чем непримечательной угловой дверью с грязным пятном у ручки, хотя с расстояния трех метров можно было увидеть сплетенные провода, извергавшиеся через дырку, проштробленную у плинтуса; Дейв с Юргеном направились в кладовую и полминуты обсуждали технические вопросы, потом исчезли внутри и стали готовиться; из скрытых недр кладовой послышались шорохи и скрипы; я заглянул ради интереса, но не увидел в почти непроглядной тьме ничего, кроме Юргена поблизости, оплетавшего металлическую стойку изолентой:

– Мне нравится этот заказ, сказал он тут мне: от меня только и надо, что крикнуть «Камера, мотор»;

После очередного недолгого технического совещания было решено, что Юрген займется съемками, а мы с Дейвом пока поговорим; затем Дейв гостеприимно пригласил меня наверх, в свою комнату; выбравшись из подвала, мы обошли лестницу и поднялись по ней на второй этаж, где Дейв включил еще несколько лампочек; тут я вспомнил, что давно думал у него спросить:

– Эй, Дейв? сказал я, следуя за ним шаг в шаг;

– Йо, отозвался он;

– Знаешь, мне тут было как бы интересно;

– Что такое? сказал он;

– Ну, сказал я, поднимаясь на верхнюю площадку: мне как бы интересно, зачем же вы наловили столько светлячков, раз сказали, что снимать будете только одного;

– А, ответил Дейв: тут все просто;

Он открыл дверь к себе в комнату и включил свет там; затем любезно подождал, пока я войду:

– Ну, наверно, потому, что эту малышню не назовешь киногеничной, сказал он;

– Не понял? сказал я, остановившись в дверях.

– У них какие-то трудности с работой на камеру, сказал он: мы сами не знаем почему, но очень скоро все до одного превращаются как бы в падающие звезды;

– Упс, сказал я;

– Правда, сказал Дейв: иногда они откидываются всего секунд через десять – двадцать, так что, как только мы откупориваем склянку, надо реально торопиться; мы думали, может, это как-то связано с электрическими полями или еще чем таким, но все еще реально не въезжаем;

– Хм, сказал я;

– Но не беда, сказал Дейв: когда они отключаются, всегда можно смонтировать, так что записи это не вредит: не будет никаких неприятных вертикалей света; в этом плане мелюзга не подводит;

– М-м, сказал я.

– А Юрг аккуратно работает метлой;

– Ясно;

– Но не пойми меня неправильно, сказал он: я хочу сказать, мы же все равно снимаем по одному за раз;

Комната Дейва была не прибрана и занята в основном кроватью, чья незаправленная поверхность напоминала рябь озера; одну стену почти целиком занимал комод с зеркалом, заваленный ключами, монетами и бумажками, а о другой позаботилась большая деревянная подставка под телевизор; Дейв жестом пригласил меня сесть в углу за кроватью, в бежевое кресло с обивкой, протертой до ниток на подлокотниках у запястий; усевшись, я увидел приклеенную к комоду фотографию славянского лица с щедрым лбом, подписанную «Сергей Эйзенштейн»:

– Ладно, сказал тогда Дейв: прости, что это так долго заняло;

– Без проблем, сказал я;

– Ну так что, сказал Дейв: что он об этом сказал?..

– Кто? спросил я.

– Твой дедушка, сказал Дейв, закуривая;

– Не понял? сказал я;

– В смысле, с чего он решил…

– А, сказал я: нет, он-то не решил…; прости; наверное, я неясно выразился…

– Ну тогда давай, выразись ясно, сказал он;

Он подошел и сел на кровати лицом ко мне; я сменил позу в кресле, придвинулся чуть вперед:

– Ну ладно, сказал я: так, начнем с того, что я хотел спросить, работаешь ли ты все еще музыковедом;

– Ну да, ответил он: конечно;

– Хорошо; тогда…

– Больше того: могу с удовольствием сообщить, что после немалого бесплодного периода мою статью недавно принял «Журнал Американского музыковедческого общества»;

– Ну тогда: поздравляю;

– Благодарю, сэр; это отнюдь не техническая статья, но я над ней работал продолжительное время;

– Тогда это правда приятная новость;

– Так и есть, сказал он, сложив руки на коленях: я этим весьма доволен;

– Возможно, это что-то релевантное? спросил я;

– К сожалению, никак не связано с нашим делом, сказал он: но для меня это попытка подступиться к тому, что являлось моим главным увлечением вот уже, ох, немало лет;

– Милости прошу, сказал я;

– Что ж, ответил он с долгим выдохом, поднимаясь с кровати, чтобы сбить пепел в изящную пепельницу на ножке: статья имеет отношение к этому демону, Бетховену; как тебе может быть известно, под конец карьеры Бетховен стал одержим вариациями; больше пятидесяти двух процентов его творчества после 1818 года является наборами вариаций или материала в духе вариаций – поразительное число для столь закоренелого новатора; конечно, здесь лучший пример – вариации «Диабелли», выпущенные в 1819 году, где Диабелли – но, опять же, ты это наверняка знаешь…

– Не совсем;

– Итак: Диабелли был музыкальным издателем немалой известности, и он искал для своей компании новую музыку; поэтому попросил пятьдесят композиторов написать по одной вариации на тему простого вальса с намерением опубликовать все пятьдесят вместе; недурной коммерческий гамбит для того времени; среди участников были как Шуберт, так и одиннадцатилетний Лист; в общем, Бетховен написал тридцать три; как сел писать, так этот монстр уже не мог остановиться; он был почти неуправляем – как и практически во всем творчестве последних лет, где вариации раз за разом образуют самый фокус, генеративный центр всего сочинения: соната для пианино в ми-мажоре из опуса 109, и ариетта в опусе 111, и целых четыре из пяти последних квартетов, в том числе упоительное адажио в ми-бемоле из опуса 127 и то волнительное, захватывающее дух анданте в до-диез миноре; и есть стопки других примеров из музыки того периода…

Он начал мерить комнату шагами от конца кровати до буфета, стоящего у длинной стены; на нескольких полках буфета располагалась многоэлементная стереосистема, усеянная спящими диодами:

– И мне стало интересно, почему так: почему Бетховен, героический покоритель новых музыкальных пространств, ни с того ни с сего перешел к радикальному повороту внутрь, к этому неотвязчивому проекту детального переосмысления ограниченного материала – или, выражаясь нынешним жаргоном, почему его так очаровал ресайклинг, пересказ одной и той же своей истории; и тогда это стало основой моей статьи;

– М-м, сказал я;

– А это правда загадка, продолжил он: почему этот титан намеренно пошел против долгоиграющего западного понимания прогресса как экспансии – почему бросил вызов нашему центральному фаустовскому мифу количества – и стал таким саморефлексирующим, таким чертовски самоувлеченным, или, как я сказал в своем тексте, таким ограниченным: пытался породить бесконечность в конечных пределах; как будто он возмутился против понимания истории как прогресса и потому решил отвергнуть механику линейного времени…;

Он сдвинул на место ротанговый стул, заплутавший посреди комнаты вдали от стола; тот скрипел, подскакивая на сосновом паркете:

– И я решил выдвинуть предположение, почему так, сказал он: сперва я искал биографические или исторические объяснения; к примеру, очень долго думал, что это как-то связано с многолетними судебными тяжбами, через которые Бетховен прошел ради опеки над племянником Карлом, к кому он был глубоко привязан: все эти мучительные юридические процедуры послужили образцом для изменений внутри стазиса, движения вперед без движения; затем я думал, что ситуацию можно представить следствием обостряющейся глухоты Бетховена, которая постепенно отрезала его от мира и все больше загоняла вглубь себя, в свой собственный творческий процесс; а может, это реакция на развивающийся в Европе национализм – на сплочение невозможно разнообразных людей в единицы, основанные на внешних и обычно искусственных общностях, – который возник, в свою очередь, в ответ на Французскую революцию и Наполеоновские войны, развеявшие все иллюзии композитора; а после, когда эти подходы не принесли плодов, я даже думал в категориях аттракторов – это уже идеи из физики; как я говорил, это не техническая статья;

– Конечно, сказал я;

– Но потом, знаешь, после стольких размышлений – длившихся многие-многие месяцы – у меня кое-что возникло, так сказать, на семейном фронте; не помню, говорил я или нет, но у меня есть сын…

– Не говорил;

– Ну, есть, несмотря на то, что можно подумать из-за бардака в комнате; и он хороший и разумный паренек – бывает, конечно, ленится – с интересом к электроинженерии, несложной теории относительности и прочим радостям; но еще два года назад он не проявлял никакого интереса к музыке – по крайней мере, не больше неизбежного приобщения по касательной, как нынче у каждого подростка; но потом – около двух лет назад, как я уже сказал, – Майкл однажды вернулся домой из школы с другом Рикки – они знакомы по Младшей бейсбольной лиге, – и стало ясно, что, как они выражаются, у них какая-то тема: пока парни шли в комнату Майкла вон там, я слышал, как они особенно взбудораженно о чем-то щебечут; потом, через несколько минут, я услышал из-за закрытой двери Майкла – хоть и приглушенно – тот особый, как от зажатых кроватных пружин, звук электрогитары в акустике – то есть без усилка; и тут же раздался хор восторженного визга и слегка комичное, излишне воодушевленное пение: если не ошибаюсь, какое-то очаровательное сочинение про крыс и постельных клопов;

Казалось, не замечая, что делает, он остановился в конце кровати и медленно поводил пальцем туда-сюда по изножью:

– На следующее утро Майкл спросил, нельзя ли ему купить барабанную установку; Но ты же никогда не играл, пытался выкрутиться я, пока он не перебил Но я научусь; И они дорогие, и шумные, и, сказал я перед его быстрым Это ничего; и так наш разговор тянулся несколько минут: ну, я решил, это преходящий каприз, который забудется уже с приездом школьного автобуса, но энтузиазм не угасал: в тот вечер Майкл пришел домой с барабанными палочками с пластиковыми концами и всю ночь колотил по кровати, извлекая разные тональности из матраса, одеяла и подушек, а для акцента пользуясь стеной – у нее тон куда выше; а потом, на следующий день, он пришел с несколькими пластинками – The Pretenders, Steely Dan, вкус у него есть, – и уже в следующую среду устроился на работу в местную лавку замороженного йогурта «Свит-н-Слим», откладывая восемьдесят процентов дохода на «Волкмен»; ну, должен сказать, приятно видеть такие старания и дисциплину, но еще должен сказать, что я смотрел на них с некоторыми сомнениями: в конце концов, его заинтересовали барабаны – не то чтобы излюбленный инструмент Букстехуде; но все-таки это музыка, утешал я себя, и в каком-то смысле она его оживила по-новому;

У маленькой раковины в дальнем углу, в темных десяти метрах от меня, он помыл руки; потом снял с вешалки белое полотенце и вытерся;

– Но в конце концов мое сопротивление ослабло, и я решил, что его новому энтузиазму не повредит и какое-нибудь поощрение; так что, помню, за ужином во вторник вечером я дождался десерта, чтобы сообщить ему, что в следующую субботу можно съездить в музыкальный магазин «Саундмастер» в Сент-Джозефе, посмотреть, что найдем; ну, он очень мило завизжал, схватил меня за плечи и поцеловал в щеку, потом убежал, и матрасный концерт не прекращался всю ночь; ну, надо сказать, я был доволен, а в лофте всю неделю царила гармония: Майкл был весел и очень энергичен и каждый вечер перед сном обязательно желал мне «спокойной ночи»;