Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

– Точно, помню, сказал человек в синем костюме: когда вы не слышите простых утешений или решений, пока мы стараемся вести себя ответственно и объективно объяснить…

– Да вы же ничего толком не говорите!, помню я…

– Вы просто втюхиваете нам одну и ту же херню!, помню я…

– Дело не в том, что МЫ не хотим слышать, а в том, что ВЫ недоговариваете!, помню я…

– Ну хорошо же… хорошо!, помню, сказал тогда Джордж Фобель: хорошо!..

– Если этого вы хотите, тогда мы расскажем вам все, что недоговариваем, помню, сказал он…

– И помню, что Фобель весь блестел, он стоял с микрофоном в одной руке, и второй рукой опирался на кафедру, и весь блестел…

– Да, тогда мы вам расскажем, помню, как сказал он…

– Мы расскажем, что у нас шестнадцать человек работает на полную ставку над требованиями нормативных документов, помню, говорил он…

– И их тоже к черту, помню я выкрик…

– Городские нормы, нормы штата, федеральные нормы, помню, говорил он: нормы хранения и нормы транспортировки; нормы ограничения утечек, и герметичности, и жаровыносливости, и вязкости веществ…

– А потом нормы, которые проверяют, что мы подчиняемся всем нормам, помню, говорил он…

– А потом мы расскажем вам о «Маршалл Фото», помню, сказал он: помните таких? на севере, в Лэнсинге? один из наших главных конкурентов?.. компания, которая после тридцати четырех лет работы обанкротилась из-за того, что их, по их собственным словам, зарегулировали…

– Потому что они не могли и записку переслать, не заполнив шесть отчетов об исполнении, помню, сказал он…

– И мы расскажем о том, как этот наш инцидент произошел в тот момент нашей стооднолетней истории, когда валовый доход впервые начал снижаться, помню, сказал он: и о том, что с третьего квартала 1980 года наша прибыль упала на восемнадцать целых и восемь десятых процента…

– И расскажем о только что вышедшем исследовании «Дан энд Брэдстрит», помню, сказал он: и о том, как исследование выявило, что к середине августа этого года закрылось более десяти тысяч и ста американских предприятий – это на сорок один процент больше относительно того же периода в прошлом году…

– И о том, что, по прогнозу, ставка по ипотеке поднимется до семнадцати процентов, помню, сказал он: из-за этого жилищное строительство по всей стране упало на такой низкий уровень, который мы с 1948 года наблюдали всего три раза…

– И о том, как с апреля по середину сентября этого года Доу-Джонс рухнул больше чем на семнадцать процентов, помню, говорил он: больше чем на сто шестьдесят пунктов – из них больше чем на половину в месяц после введения президентом новых налогов и бюджетных сокращений…

– И о том, что прайм-рейт теперь находится на почти рекордных двадцати процентах с половиной, помню, сказал он…

– И о том, что многие экономисты опасаются возобновления двухзначной инфляции, помню, сказал он…

– Довольны? довольны?, помню, сказал он: как вам такие недоговоренности…

– А теперь сложите это с тем, что мы говорим, помню я его слова: что в разгар всего этого мы запускаем программу по контролю отходов и помощи сообществу монументального масштаба, требующую миллионы и миллионы долларов ради вашего же блага…

– Программу, которая, согласно всем опрошенным консультантам и экспертам, не нужна, помню я…

– Для которой не существует законодательных требований, помню я…

– Задумайтесь! помню я: мы потратим больше ста миллионов долларов на программу реконструкции и реновации, только чтобы вы спали спокойно…

– На огромную программу, помню я: всеохватную и огромную…

– Потому что мы чувствуем, что должны помнить о вас и о ваших потребностях, даже о ваших психологических потребностях, какими бы безосновательными или иррациональными они ни были…

– И все же мы считаем, что мы должны принимать все это в расчет – что это наша ответственность…

– Хоть законодательно это и не требуется, помню я…

– Но вы не задумываетесь, чего нам это стоит, – что нас это убивает?..

– Не задумываетесь, что для нас на Стейт-стрит будет еще труднее, чем сейчас?, услышала я…

– Иначе говоря, если мы вам недоговариваем о нашей новой директиве заново использовать фальцованную бумагу вместо блокнотов, это что, значит, что мы не оптимизируем расходы, где можем?..

– Если мы не хотели вас беспокоить публичным объявлением о переходе с бумажных стаканчиков на полистироловые в наших столовых, потому что они чуточку дешевле, это что, значит, что мы не столкнулись с реальными финансовыми трудностями прямо сейчас?..

– Потому что мы столкнулись: нам сейчас очень тяжело…

– И все же мы выделяем больше ста миллионов долларов ради вашей безопасности…

– Мы не хотим из-за этого обанкротиться…

– Мы не хотим стать банкротами…

– Мы сомневаемся, что это обрадует хоть одного человека в зале…

– Нет, вы этого тоже не хотите…

– Потому что невозможно представить, к чему это приведет…

– И если мы хотим минимизировать потерю рабочих мест – неизбежную из-за нынешнего кризиса…

– Из-за нашей приверженности безопасности…

– И из-за этого спада экономики…

– И бремени избыточного регулирования…

– Тогда нам придется рассчитывать на вашу поддержку…

– На понимание…

– На участие всем, чем возможно…

– Ради всех нас…

– Иначе настанут неизбежные сокращения рабочей силы…

– По-другому нельзя…

– Это будет неизбежно…

– И мы не можем заранее сказать, сколько человек уволим…

– Или «Озарк Лабс», несмотря на свою многолетнюю историю в этих местах, «Озарк Лабс» придется отправиться в другое место…

– Мы будем вынуждены переехать…

– Перенести корпоративный штаб и основное производство…

– Убраться!..

– И, может, оставить только небольшую администрацию…

– Просто чтобы проследить за закрытием!..

– Потому что, если мы не можем остаться, значит, мы не можем остаться…

– Несмотря на сто один год существования здесь…

– Если мы не можем продолжать работу в этой местности, значит, мы не можем продолжать работу в этой местности…

– Вот так все просто…

– Более того, мы уже начали переговоры с другими городами на Среднем Западе, которые будут только рады нашему присутствию…

– Очень рады…

– О чем они говорили сами…

– Совершенно не скрывая…

– Некоторые уже наперебой предлагают налоговые льготы и другие стимулы…

– Де-Мойн предложил спонсировать постройку целого промышленного парка площадью в двадцать квадратных километров…

– И доктор Тарру, который тесно сотрудничает с мэрией Джефферсон-Сити, обязательно все это вам подтвердит…

– Да, это правда…

– «Озарк Лабс» сообщили управлению торговли, что компания изучает альтернативные месторасположения…

– Все это можно подтвердить…

– Так что хорошо, хорошо, сказал Фобель…

– Пожалуйста…

– Все как есть…

– И это только доля того, о чем мы не хотели вам говорить…

– Только проба…

– Только начало…

– И теперь мы уверены, вы понимаете, почему…

– Почему мы воздерживаемся от того, чтобы кое-что говорить…

– Кое-что важное…

– Потому что не хотим посеять разлад…

– Распространять ненужную тревогу…

– Именно этого мы и не хотим…

– Потому что мы в одной лодке…

– Все мы, вместе…

– И поэтому должны работать вместе…

– Мы должны усердно работать вместе…

– Чтобы сохранить, что имеем…

– Чтобы продолжать расти…

– Чтобы поддерживать наши традиции…

– Чтобы не дать развалиться тому, что мы имеем…

– Потому что есть риск…

– Есть опасность…

– Мы столкнулись с непредсказуемой угрозой…

– И это вы в конечном счете понесете бремя последствий этой непредсказуемой угрозы…

– И это ваша жизнь, ваши дома пострадают в результате внутренних разногласий…

– И отбить эти опасности мы сможем только благодаря повышенному и неусыпному бдению…

– Ну вот и все…

– Вот и все!..

– Вот и все!..

…Когда я прижимаю, то какое-то время держится; но потом – без предупреждения, беззвучно – просто раскрывается; потом, без предупреждения, горлу холодно, и я чувствую, как зябкий воздух проникает к коже над животом; в последний раз застежка раскрылась на Астер-стрит, когда я перелезал через сугроб у обочины к «эвису»: я поднимаю ногу, переступаю почерневший снег, когда внезапно горло полыхнуло от холода, словно в горло, шею и грудь проникло холодное электричество; я тут же выбираюсь обратно на тротуар; потом снимаю перчатки и пытаюсь прижать застежку – она слишком маленькая, чтобы управиться в перчатках; и я прижимаю, а она расстегивается, и я держу застежку, и все это время пальцам холодно, и горло нараспашку, и ему холодно; потом, наконец-таки, когда я что-то делаю правильно и застежка держится, я боюсь сдвинуться, потому что знаю – из-за малейшей встряски все повторится; вот почему я не хочу двигаться; я, конечно, вижу, что с застежкой не так, могу выгнуть воротник и просто посмотреть; с мужской стороны, где пумпочка, все хорошо; все так, как и всегда; но с женской стороны стерся ребристый кружочек; одна дуга раздалась маленькой волной; так что застежка при малейшем движении просто распахивается; автоматически раскрывается; и все; каждый раз просто раскрывается; не щелкает, просто болтается; просто больше уже не держится…

– Тогда как выходной кабель телеприемника вставляется во входной джек на видике, а выходной провод видика идет к телевизору; так вроде бы должно быть по схеме; но я не понимаю – по идее, на этом проигрывателе, «Магнавокс 800Y», можно записывать одну передачу одновременно с тем, как смотришь другую; я его поэтому и купил, ради этой гибкости, но не вижу, как это получится с такой конфигурацией проводов; сомневаюсь, что телеприемник разделяет сигналы и тогда решил попробовать переключиться на другой канал на кассетном магнитофоне, вдруг тогда перенаправится сигнал, или каким-то образом разделится ввод; и вот я взял пульт, но раз теперь у меня сразу три разных пульта, я случайно переключил канал на телевизоре, потому что щелкал не тем пультом; и вот на телевизоре другая передача, но ни одна из тех двух, что нужны мне, так что я вручную сменил канал на видике и увидел, что передача никуда не делась – канал все тот же; но я понял, где ошибся, и вручную переключил канал на телевизоре, и тогда увидел, как экран заполнился «морозом» и зашипел; тогда я выключил все, разом, все три компонента, прошелся, собрал все целлофановые пакеты и пенопласт и сложил в коробку из-под видика, чтобы выкинуть; но вот пожалуйста, прямо на коробке, рядом с разрекламированными возможностями – Смотрите и записывайте разные передачи одновременно; и в инструкции это было, с объяснениями, последовательными буквами и схемами в помощь; но я не понимаю – у меня не получается, я не разбираюсь; должно же во всех этих разных вводах и выводах быть что-то, чтобы запись работала, что-то между вводом и выводом, или чтобы как-то можно было подключать разные вводы параллельно, потому что мне нужно не это, ну не получается у меня правильно собрать эту конфигурацию; я даже не понимаю, как она может работать: столько входных джеков, выходных джеков, разных пультов – я путаюсь, и схемы вроде не совпадают с оборудованием, и…

– Пора что-то менять: в этот раз я обязательно решусь; мистеру Арчеру просто придется понять – или я заставлю его понять, если надо; но только как?; просто положить и дождаться, когда он что-нибудь на это ответит, или сперва что-то сказать – опустить глаза, потом поднять и посмотреть в его, чтобы он прочувствовал, как мне это трудно; ох, даже и не знаю; одно точно – в каждом подходе есть свой риск; меня просто ошеломило, как на меня тут же вопросительно уставилась миссис Калхан в первую попытку что-то изменить: она, как обычно, пришла днем в прошлую среду за своей двухсотграммовой пачкой «Оранжевого пеко», а решение уже было принято, – что я больше не могу позволить себе тянуть резину, что просто пора ввести новую политику; и я насыпаю ей в пачку ровно двести грамм чая, иголка весов показывает почти точно, и только я снимаю пачку с весов и загибаю сверху, как она уже смотрит на меня не как обычно; не с улыбкой, а искоса; но что мне остается?; я не могу и дальше позволить себе излишнюю щедрость; хотелось надеяться, после того, как все последние годы я стараюсь угодить клиентам, помогать чем могу, они меня поймут; огромное спасибо за их непрерывную поддержку, но при том, как теперь все изменилось, мне обязательно нужно придумать, на чем сэкономить; беда, конечно, в том, что клиенты уже привыкли к моей щедрости, они ее ожидают; но я же, – как и надо было сказать миссис Калхан, когда она пришла в среду, – я же не то чтобы обвешиваю: теперь я просто выдаю правильный объем; клиенты, надеюсь, и так уж заметили, что я допоздна работаю по вечерам четверга, что Леонард теперь выходит только в дневную смену и по субботам; но в моем деле мало что можно поменять; я не хочу продавать кофе, потому что его запах портит чай; вот почему нас так мало: считая «Перч» в Копенгагене и еще одну лавку в Амстердаме, мы практически последние чисто чайные продавцы, по крайней мере на Западе, и ведь известно, что в периоды затишья эта специализация особенно уязвима; даже в зимние месяцы в этом году прибыли было не так уж много; так что у меня нет выбора; приходится затянуть пояс; но мистер Арчер – он приходил за полкило «Лапсанг сучонга» по вечерам пятницы, около 18:15, почти с самого нашего открытия, около восемнадцати лет; больше никто ко мне так долго не ходит; и мистер Арчер – я знаю, что у мистера Арчера зоркий глаз, очень зоркий глаз; что у мистера Арчера – у него такой зоркий глаз…

– Конечно, можно куда-нибудь сходить; даже нужно: я и так весь день дома; но в «Рое Роджерсе» задрали цены за большой сэндвич с ростбифом и сыром до 3,49 доллара, хотя там вкусный и солоноватый соус; но зачем тратиться?: с налогом и «Пепси» выходит уже почти пять долларов, а они мне пригодятся сегодня на стирку; и еще сегодня будет специальный выпуск об изнасилованиях на свиданиях, можно глянуть его; но что у меня там есть – даже не знаю, была, конечно, вчерашняя курица, и можно доесть булки для гамбургеров, пока не засохли; но вообще, правда, лучше куда-нибудь сходить, сменить обстановку – хотя тогда придется переодеться, прямо в этом же не пойдешь; хотя если в кино – кажется, все еще показывают «Битлджуса», – то, наверное, можно и в этом: я же только выйду прямо из машины в темноту кинозала, никто и не увидит, какая у меня мятая блузка, даже воротник; посреди недели очереди обычно короткие, никто и не заметит, разве что, может, у кассы; но фильм даже дороже «Роя Роджерса», и сегодня как-то прохладно, и я пропущу специальный выпуск об изнасилованиях на свиданиях; но мне правда уже не хочется курицу, и, может, стоит куда-нибудь сходить, и может, сменить одежду – это даже полезно, хотя телик – бесплатно, да и зачем наряжаться впустую; хотя, если постираться завтра, можно забросить эту блузку вместе со всем остальным, и «Битлджус» завтра никуда не денется, и не придется пропускать специальный выпуск об изнасилованиях на свиданиях, и, может, завтра будет теплее, да и булочки для гамбургеров к тому времени уже совсем засохнут; и курица тоже завтра может испортиться, вдруг придется выбрасывать; но, кажется, курица в меня уже не лезет, почему бы и не выбросить, хотя в «Рое Роджерсе» дорого, да еще вдобавок фильм, раз уж я выйду из дома…

– Но я возвращаюсь, а она все еще печет хворост; она стоит за кухонной стойкой и даже не оборачивается, когда я вхожу; дальше заливает себе ложкой воду в алюминиевую миску; потом устанавливает таймер на плите; Мам, говорю: хватит – нам пора; но она просто дальше возится с мисками, а потом открывает пачку маргарина, и потом еще припорошила доску мукой; Мам, говорю: мам; потом она открывает буфет, заглядывает и достает бутылочку; Мам, говорю: уже почти пора: опоздаем же; потом чувствую тепло от плиты, так что я подхожу и поворачиваю ручку; Мам, говорю: хватит, опоздаем; Это кое-что новенькое, говорит она: я положила овсяные хлопья; и все это время я ни разу не вижу ее лицо; Но, мам, говорю: тебе назначено на 11:30; она берет глубокую миску и начинает замешивать ложкой, металл царапает по приглушенному металлу, пока она прижимает миску к боку живота; потом она включает воду, потом выключает; и все это время я не вижу ее лицо; Мам, говорю: это всего лишь общий осмотр; она ставит миску на стойку, потом открывает и закрывает боковой буфет, потом достает из очень дребезжащего ящика новую ложку…

– Но вы можете быть кем угодно, говорит она: неважно, что вы мне говорите, вы можете быть кем угодно; и тогда я отвечаю Ладно, давайте мы вместе повесим трубки, вы мне перезвоните и увидите, что номер – тот же; увидите, что это телефон моего дома, я буду здесь и сразу вам отвечу; но она говорит Как же вы не поймете: вы можете быть кем угодно и звонить с этого номера; и я отвечаю Знаю, потому что я правда это знаю, с самого начала; и тогда говорю Простите, но это какое-то безумие, я же прошу у вас свой собственный номер, а она мне Простите, но мы никому не можем выдавать телефонные номера, не указанные в справочнике, без исключения, если только вы не придете с удостоверением личности; и я отвечаю Знаю, потому что правда знаю; и все же говорю Но я уже который раз повторяю, видимо, квиток с новым номером потерялся или куда-то делся, или его даже выкинули, так что мне больше никак его не узнать; и она говорит Как я ответила, вы можете либо прийти с удостоверением личности, и тогда мы сообщим вам номер, или, наверное, можете дождаться, когда придет первый счет, номер там напечатан; ну не хочу я ехать в телефонную компанию, думаю я; ненавижу эти места с бесконечными очередями, где люди вечно лезут поперек тебя, где в комнате ожидания заляпанные кресла; я просто не могу туда ехать, думаю я, хотя и слышу по ее голосу в трубке, что бесполезно звать ее начальника; начальник просто скажет то же самое, это понятно, даже слушать меня не будет, даже не ответит толком – я им кто; их такие вещи не волнуют – и точка; ну я и думаю, может, правда дождаться первого счета, может, так и лучше, только так и можно, а потом ко мне приходит та женщина…

– И этот Рой, блин, вечно он хлещет кнутом, так и хлещет, говорит, чтобы я притащил ящики к воротам для курьера в четыре часа, хотя ведь знает, что укладка нового газона на площади – которую он мне сам и поручил, – займет весь день, и он сам говорил, что это нужно закончить к пяти; а потом еще подшучивает над моей обувью, говорит, она чуть ли не старше меня, и смотрит на нее сверху вниз, и теперь вечно твердит, что время меня не жалеет, время меня не жалеет, и, даже если он так просто поддразнивает, тут Джек это однажды услышал и крикнул Точно-точно, старичок, и улыбнулся, и ушел; ну и чего они ожидают, вот скажи, чего они ожидают, ну может, я и сдаю, да сам знаю, что я сдаю, и вот Рой звонит и спрашивает, когда вернешься, а я ему – когда смогу, когда смогу, и Рой ждет несколько недель, ждет несколько недель, и снова звонит, и говорит, надо заняться удобрениями, надо удобрить газон перед домом, говорит, газон только меня дожидается; но я слышу его голос – и уже не хочу ехать, не могу ехать, пусть пошлют кого-нибудь другого, они все знают, все понимают, если я поеду, меня просто уволят, так что я не могу ехать, не хочу, не могу…

– Представить, из-за чего, потому что я просто сижу себе на диване, перед телевизором, смотрю шестичасовые новости, в полутьме, и потом наклоняюсь развязать шнурки на эспадрильях, чтобы расслабиться и вытянуть ноги, как что-то чувствую, такой вот резкий тик, как будто почти что-то слышу, и подношу руку к лицу, и прижимаю к носу, и на костяшке вижу кровь, отчетливо вижу на гаснущем свете – темноватое блестящее пятнышко на костяшке, и я закидываю голову, и обхожу журнальный столик, и бегу в ванную, и включаю свет, и в зеркале вижу, что у меня кровь из носа, что уже все темно-красное, и темно-красное понемногу сочится из ноздри, и я понятия не имею, как так получилось или из-за чего, так что беру вату, и включаю воду, и не знаю, что делать, позвонить ли врачу или позвонить Марион, потому что кровь просто пошла, пошла вдруг сама по себе, я ничего не трогал, ничего не делал, просто пошла сама собой, и я не знаю почему, или из-за чего, или что это значит, не симптом ли это и не надо ли мне в больницу, может, просто не рисковать и ехать в больницу, и вот я прислоняюсь к стене, и переживаю, и не знаю, что делать, когда что-то слышу и выхожу из ванной, и на пороге та женщина…

– Хотя в начале, писал он, в раннем младенчестве ребенок не понимает ни себя, ни мир в качестве определенных или дифференцированных сущностей; младенец только испытывает текучую мешанину чувств, раздражителей и восприятий в непрерывном, постоянно модулирующемся поле присутствия; сенсорный континуум – это безвременный, безграничный дрейф в единстве при полном отсутствии дифференциации «я»/мир; но во время четвертой подстадии так называемого сенсо-моторного периода – то есть с восьми до двенадцати месяцев – «я» и мир начинают постепенно дифференцироваться: ребенок одновременно испытывает центробежный процесс, когда мало-помалу объективируется внешняя реальность, и центростремительный процесс назревающего самоосознания; появляются «я» и «другое», и младенец узнает, что он отличается от своего внешнего окружения; далее, тогда как до сих пор центром мира виделось тело самого младенца, теперь происходит персональный эквивалент коперниковской революции: тело младенца уже не в центре, а объект среди других объектов; таким образом, после жизни в младенческом единообразии «я» и мира ребенок узнает, что «я» отдельно от мира – с исторической точки зрения это аналогично открытию древними греками разума как чего-то отдельного от природы – и что «я» отдельно ото всех других, равно смещенных «я»; таким образом, сперва происходит падение в дистанцию, в универсальную дистанцию: между «я» и миром, между «я» и всеми другими «я»; после того как ребенок знал лишь недифференцированное единство, нечто куда более взаимосвязанное, теперь он знакомится с ощущением «здесь» и «не-здесь», «здесь» и «прочь»; но только потом – на пятой подстадии сенсо-моторного периода, между двенадцатым и восемнадцатым месяцами, – у ребенка развивается то, что Пиаже называет ощущением перманентности объекта; другими словами, только на этом этапе ребенок узнает, что вещи остаются, когда покидают поле восприятия; тогда ребенок, по определению Пиаже, становится хранителем; так что, в конце концов, это все же вопрос последовательности: сперва у ребенка вырабатывается ощущение «другого места», но только потом оно созревает до понимания, что невидимые предметы все равно существуют; отдельность предшествует постоянству; и таким образом, у ребенка есть коварный период – короткий, ужасно короткий, – крошечный ухаб непонимания сразу перед развитием перманентности объекта; поскольку в этот период дистанция воспринимается негацией: вещи могут уйти «прочь», но тогда уже не существуют; есть дистанция, но нет непрерывности; механизм отрицания предшествует пониманию длительности; иначе говоря, на мимолетный миг иллюзия этого «прочь» становится убедительно реальной, прежде чем и само «прочь» уйдет прочь; и потому ребенок, временно незнающий ребенок, – я плачу, как не плакать по незнающему ребенку, когда дистанция – это негация…

– Но, знаешь, она такая входит, я ее впускаю, и, хотя она сравнительно молодая, надо признать, что при этом она очень вежливая, такая обходительная и дружелюбная, что мне и в голову не пришло ее не впустить; на ней была лавандовая блузка с кружками вразброс и простая темная юбка, и волосы были уложены красивой волной, и у нее был такой приятный низковатый голос…

– И она взвешивала слова, говорила очень обдуманно, почему было и не пригласить ее на свою кушетку; мы, конечно, не знакомы, никогда с ней не виделись; более того, она сказала, что в городе новенькая, что переехала в Изауру всего четыре месяца назад, в феврале, зимой…

– Ей здесь нравится, сказала она, ей нравится, как она выразилась, неспешность городка; и еще она сказала, что рада найти дом себе по карману, достаточно просторный для нее с сыном; она сказала, в доме хватает места, чтобы им не толкаться друг с другом, если нужно, – если хочется пожить на своей территории, так она выразилась; и это довольно забавно звучит, кстати говоря; так что я рискнул, ну знаешь, спросить ее напрямую, – ну, в конце концов, она у меня в гостях и говорит так свободно, – я спросил, замужем ли она, и она ответила Нет, это я уже переросла…

– И сказала, что уже пару дней обходит округу, когда находит время, несколько местных жилых районов вроде Брайтона, Гриса и Озарк-парка; она сказала, что набирается смелости позвонить в дверь, когда видит свет в окне; и тут снова меня поблагодарила – сперва благодарила только за то, что ее впустили; но теперь благодарила за то, что с ней разговаривают, потому что некоторые не желают говорить, сказала она; ну, тогда и я благодарю ее…

– И она отказалась от кофе, отказалась от моего свежевыпеченного пирога, потому что, сказала, не хочет навязываться; я ей в ответ – Но вы меня нисколько не стесняете, но она только еще раз поблагодарила и сказала, что на самом деле хочет только поговорить…

– Вот почему она не рассылала объявления, сказала она; она просто хочет поговорить, помню, сказала она, просто хочет слушать и слышать…

– Потому что однажды, где-то месяц назад, сказала она, она не смогла найти продуктовую тележку перед «Вегманом», так что зашла поискать за супермаркет и увидела, что у кондиционера магазина сдохла бело-серая кошка, окоченевшая на земле, спиной к металлическому кубу; и, по-моему, она правильно заметила, что это довольно необычно, потому что кошки обычно прячутся, когда им больно, обычно проводят последние мгновения в уединении, в тишине и одиночестве…

– Но, конечно, она не взяла это в голову, сказала она, хотя и испортила себе настроение; и потом, сказала она, не особенно задумывалась из-за истории, которую услышала, может, неделю спустя, в ресторане «Спринг Хаус», где она работает хостес; там за барной стойкой дожидались свободного столика две пары, сказала она, и беседовали между собой; и один мужчина начал рассказывать, как однажды его дочь вернулась домой из школы и сказала, будто сын фермера из ее класса привел для доклада свинью с тремя ушами; это было живое и здоровое животное, помню, сказала моя гостья, но потом она слишком отвлекалась на рассадку и проверку брони, сказала она, чтобы обращать на историю особое внимание…

– Потом, всего несколько недель назад, сказала она, умерла песчанка ее сына; это был его любимый зверек, чуть ли не закадычный друг, вроде бы говорила она; она купила сыну песчанку несколько лет назад, сказала она, как раз в период, как она выразилась, ее отставки от замужней жизни; на песчанку никогда не было жалоб, она без сучка без задоринки перенесла их февральский переезд из Спрингфилда; ее бывший занимается в Спрингфилде поставкой газировки, добавляла она; но тут внезапно песчанка взяла и скончалась, сказала она, прямо на руках у сына; и паренек, видимо, был просто опустошен; он принял это очень близко к сердцу, сказала она, выплакивал глаза целых три дня подряд…

– И сперва, сказала она, сын не хотел расставаться с песчанкой; положил ее в клетку и продолжал насыпать корм и сменять воду в висящей поилке; какое-то время она за этим наблюдала, а потом просто больше не выдержала, сказала она, и пообещала сыну, что купит ему другую песчанку; тогда они взяли первую и похоронили на заднем дворе, в банке из-под супа «Кэмпбелл Чикен энд Старс», набитой ватой; это было через три дня после Дня памяти, кажется, сказала она, и ее сын все еще очень плакал; но на следующий день после похорон сын подуспокоился и сказал, что не хочет другую песчанку, что Эрвин может быть только один…

– Конечно, сказала она, об этом инциденте, о сыне и его песчанке, она рассказывала на работе – в основном в период затишья людям за столиками или тем, кто дожидался за баром; этот случай потряс ее сильнее, чем она думала, – меня это очень тронуло, – и ей нужно было его провентилировать; и, рассказывая об этом разным людям, говорила она, повторяя изо дня в день, она стала задумываться, а что если между песчанкой сына и другими случаями с животными есть какая-то связь; и однажды вечером, в затишье, она об этом упомянула человеку в черном пиджаке, который сидел за коктейльным столиком в углу зала; он заказал «Том Коллинс»; и еще она немного поговорила, сказала она, с парой за баром, дожидавшейся кого-то третьего…

– Хотя, когда в тот же вечер начальник попросил ее не отвлекаться от работы, сперва она не спорила, сказала она мне; и, надо заметить, тут я его поддерживаю, ее начальника: она все-таки на рабочем месте…

– И я ей так прямо и говорю…

– Говорю, Радуйтесь, что в наши дни у вас вообще есть работа…

– Так ей и говорю…

– Но что она хотела от меня, вот что было непонятно; допустим, я ее приглашаю, и выслушиваю в своей гостиной, но что ей дальше нужно от меня – это не выходило из головы; чего ты ожидаешь от меня в связи с тем, что рассказываешь, сижу и думаю я…

– И я захожу в кабинет, и на дальнем конце дивана сидит мой отец, смотрит телевизор, что-то по KTGE; я слышу отчетливые голоса, смех в студии, и спрашиваю его, Хочешь, включу свет?: Нет, говорит он, все нормально; Может, хотя бы лампу? говорю я; но, когда он в ответ просто продолжает смотреть, я и не знаю, что делать; тогда говорю, Мне тут где-то попадалось, что смотреть вот так, в темноте, – вредно для зрения; а когда он просто продолжает смотреть, не отвечая, я смотрю на оранжевое и бледно-желтое свечение на его лице; из-за него он выглядит влажнее и морщинистее; потом, без предупреждения, он встает и проходит мимо меня, потом – через гостиную; и все это время единственный свет в доме – от уличного фонаря снаружи, через окно гостиной, серебривший одну половину отца; потом отец направляется на кухню, где только свет от холодильника, заливающий его наклонившийся силуэт спереди; и он возвращается через гостиную, освещенную только с улицы, в комнату, на свой конец дивана; там устраивается поудобнее; потом снова смотрит телевизор, – и его лоб мрачнеет, когда он погружается в зрелище; даже в темноте я вижу, что из холодильника он ничего не взял…

– Я знал; все мы знали; концерт не случился; с самого начала группа слегка не попадала в строй, в суть; мы просто не могли найти себя, и, как бы я ни поддавал бит на малом барабане, никто как будто не мог подстроиться; не то чтобы публика жаловалась – отплясывали, как в последний раз, – но мы-то знали: мы играем по нотам, но не играем музыку; просто нет этого ощущения ансамбля, единого организма, который дышит, как одно целое; и, вполне очевидно, нас всех это расстраивало: во время перерывов мы держались друг от друга подальше, расходились по отдельности что-нибудь перекусить или выпить; я на перекурах в основном сидел один за баром, и, должен отметить, так почти никогда не бывает; потом, когда концерт кончился, когда мы закруглились на Don’t Go Way, Nobody, нашем традиционном и всеми обожаемом финале, ко мне подошел Джейк – именно Джейк, самый беззаботный из нас, – ко мне подошел не иначе как Джейк и начал бухтеть; он запорол пару высоких нот, сказал он, и налажал в начале, а теперь думал, будто если поговорить об этих совершенно незначительных ошибках, то это их исправит; я пытался его успокоить, обратив внимание, что и сам не очень рад тому, как не попадал по педали басового барабана на Skeleton Jangle; такой уж вечер, пришли мы к выводу: что-то лето не задалось; но потом Джейк все не мог остановиться, тараторил, что группа какая-то разболтанная, что мы плывем, что звук у нас – как он выразился – тонкий; и тут он меня удивил: недолго поглядев вслед последним расходящимся из зала зрителям, сказал, что, может, спасти ситуацию можно, если найти гитариста; хороший полуакустический «Рикенбакер» в четыре четверти изменит все, сказал он: у нас будет костяк, к нам вернется костяк; и я просто такой Так, знаешь, минутку; а Джейк мне Эй, да нормально все будет; и я такой Ой, брось, Джейк: это слишком многие не одобрят; и Джейк робко сказал Ну слушай, уже прошло много времени…; и я на него посмотрел, просто посмотрел на него в его коричневой кожаной куртке, и потом сказал Знаешь, вся задумка была в том, чтобы помнить, чтобы оставить след, даже отсутствующий; и Джейк потупил глаза и такой Ну да… наверное…; и потом поставил свой футляр и сел на него, и я видел, что ему уже самому неприятно, что он об этом заговорил; так что я решил его взбодрить, а заодно и себя, если на то пошло; и сказал А кроме того, как же название?; об этом ты не подумал?; мы уже настолько известны как «Нонет Минус Один», что если кого-нибудь добавим, придется зваться «Озаркский Нонет Минус Один Плюс Один»; а это, сам понимаешь, никогда не прокатит; и Джейк рассмеялся, и махнул рукой, и сказал Да уж; а потом, когда встал, все уже, очевидно, прошло; он забрал свой футляр для трубы и ушел; и я был рад, что все прошло; должен сказать, я был очень рад…