Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

– И знаешь, я все это слышу – я стою в очереди в «Аптеке Джинеси», слышу людей и не могу поверить своим ушам; стою и думаю – не верю своим ушам; конечно, мне не хотелось лезть в разговор, вмешиваться или что-нибудь говорить, но мне просто не верится; а потом это настолько отвлекло, что я даже забываю достать деньги, когда уже…

– Меня ошеломило неверие; как только мы договорили по телефону, оно окружало меня, атмосфера от него сгустилась и покалывала; и мне просто пришлось присесть на свою кушетку в гостиной, среди растений, пристенных столиков, пианино и ламп, поскольку эта тяжесть, эта грозовая туча неверия – ее…

– Не должно было быть, существовать со мной; другими словами, ничего не кончилось; вот что лезло в мысли; ничего не кончилось; ничего не…; мне, конечно, казалось, как и всем остальным, мне казалось, что…

– Что все кончилось, что с этим разобрались и оно не вернется; мне казалось…

– Что это было и быльем поросло, что ничего больше не всплывет; но теперь, говорят…

– И я не могу в это поверить: правда не могу в это поверить; хоть убей, не могу поверить…

– Что, видимо, там что-то обнаружили, как говорят…

– Что-то обнаружено; вот что говорят люди; в «Репабликан энд Хроникл» еще ничего не писали, но я…

– Кое-что слышала, пока…

– Помогал сыну сменить цепь на велосипеде, на нашем заднем дворе, буквально вчера; в предыдущий день сын катался в Сенека-парке, и возвращаться ему в основном пришлось пешком, причем в холм; и теперь велосипед – «Рейли» с тремя скоростями, который я купил ему прошлым летом, – стоял колесами кверху, на сиденье и руле; педали и подставка торчали, как лапки насекомого, и у нас была газета, чтобы протирать; Джейсон капал смазку на передние передачи, а я присел, вертел педаль велосипеда правой рукой и ставил цепь на место левой; и вот я уже почти закончил укладывать цепь на большую шестеренку, как бросил, схватил Джейсона в охапку и прижал к себе, и плевать на пальцы в смазке; семь лет назад, в разгар событий, сынишка заболел такой штукой – хронический катар евстахиевой трубы, когда надолго закладывает уши; тогда ему было всего три года, и болезнь никак не уходила; тянулась месяцами, все лето и осень, до того долго, что один ухогорлонос сказал, будто Джейсон может лишиться слуха; мы ходили как минимум к шести врачам, и все сказали, что не могут это объяснить, тем более раз поражены оба уха; это идиопатия, говорили они; а Джейсон был еще маленький, чтобы организм сопротивлялся, разве что оставалось принимать антигистаминные; помню, как я тогда думал, что если Джейсон вылечится, если все переживет и останется здоровым, я всю свою жизнь буду помнить свой приоритет в жизни; и я помню, я все еще помню: я помню приоритет в жизни…

– И вот я там – и не там; я сижу, я веду беседу в своем кабинете, и, хотя внешне я присутствую, в порядке, внутренне меня там нет, потому что если кто-нибудь теперь что-нибудь скажет…

– Если что-то надо сказать, сейчас, после стольких лет, если что-то действительно проявляется, тогда я узнаю точно, тогда будет невозможно не знать, что…

– Есть документ: так говорят; кто-то нашел какой-то документ; каким-то образом что-то проявилось; всплыло…

– Какое-то письмо, если я правильно понимаю: какое-то письмо или внутриведомственная записка; больше я ничего не знаю: есть какая-то внутриведомственная записка…

– И я все это слышу и сама думаю, О чем думает мой ребенок?; теперь мне впервые нужно знать, о чем думает мой ребенок; ведь что такое его или ее мысли, если не мои собственные – только очищенные, лишенные несущественного; из-за этого я и решила родить: чтобы опять научиться думать, но заново, по-другому, не в себе; в конце концов, это же так и называется – conception[41]41
  И зачатие, и концепция (англ.).


[Закрыть]; до этого времени мне не хотелось общаться с ребенком посредством чего-то даже отдаленно напоминающего язык; и в первые месяцы беременности я была рада избавиться от буквального смысла, освободиться от ограничений вербальных значений; тогда я могла просто слушать и слышать, что говорит мне без слов мой ребенок, – мое «я»; и как же много я слышала; но не сейчас: сейчас я хочу слышать, что мой ребенок сказал бы – что он или она хочет сказать; я пять лет ждала в переизбытке смысла, перед тем как согласиться зачать, – согласно руководству Ассоциации органических фермеров Калифорнии по восстановлению почвы; глупо, я с самого начала это понимала, но по-другому не могла: мне требовалась какая-то объективная метрика; теперь мне снова требуется какая-то объективная метрика: я хочу знать, что думает мой ребенок; я больше не могу полагаться на отсутствие смысла: тишина и интерпретация предали меня; теперь я хочу знать, что думает мой ребенок; я в ужасе перед бессмысленностью…

– Потому что я этого давно уже ждал – убраться ненадолго подальше; как бы, я сам понимаю, что в июне Ки-Уэст считается настоящей душегубкой, но мне правда нужно было передохнуть, и ждать уже больше не хотелось; так что я собрался соответствующе – ничего, кроме футболок и шортов, – и решил рискнуть; и как оказалось, на юге просто чудесно, все солнечно, искрится и в цвету; жара совсем не мешала, и я делал, что хотел, много рыбачил и плавал с маской – однажды днем занимался подводной охотой на омара, – и даже добрался до Ки-Ваки, поглядеть на ламантинов; больше того, однажды, где-то через неделю после приезда, я вышел в море на дрифтере, которые стоят на приколе у Ки-Уэста – такие здоровенные штуки с широкой кормой, – и возле рифов и расщелин удил групера; просто сидел на корабле, наслаждаясь водичкой, трепался с приятными ребятами из Ларами, штат Вайоминг, когда вдруг решил, что больше не могу без пива; и тогда я поднялся – и тут увидел, как моя красная кепка «Кардиналов» спархивает на воду; видать, мой бросок за пивом, скажем так, был излишне энергичным, вот я и умудрился вскочить как-то не так; и вот я стоял и смотрел, как кепка медленно погружается под рябь волн, а потом пошел помянуть ее на камбузе; впрочем, где-то через час солнце стало для меня уже суровым, так что, когда мы вернулись в порт, я поехал в Старый город купить себе что-нибудь еще на голову, желательно – просто такую штуку с зеленым прозрачным козырьком из пластмассы; и, пока я ждал в прокатной машине на светофоре, на углу, где Дюваль пересекается с Саймонтон, внезапно рядом подъезжает в большом бордово-коричневом кабриолете «мерседес» Джордж Фобель, наш старина Джордж Фобель; и он отлично выглядел, надо вам сказать, весь загорелый и отдохнувший, и тут я вспомнил, что он здесь прикупил себе домик на старость; и, хоть он глянул на мою машину и улыбнулся, уверен, меня он не узнал; как бы, вел себя дружелюбно, кивнул, но в лицо не узнал…

– Точно: я тоже все это слышу, слышу, как и все остальные, но когда наслушаешься, начинаешь задумываться, о чем говорят на самом деле; я знаю, что когда-то давно уже что-то случалось, мне что-то об этом рассказывали, и не сомневаюсь, в этот раз будет точно так же; ничего страшного и починят быстро; это как починить прорвавшийся водопровод…

– И я не знаю, что это, или откуда взялось, или кто это печатает, – в жизни не слышал про этот самый Гражданский комитет рекламации, и они не пишут адрес, или выходные данные, или какие-то объяснения, я даже не знаю, как долго они существуют…

– Но просто появилось сегодня в почтовом ящике, вместе с остальной рекламой, направлено «жителю», – и даже непонятно, это не ошиблись адресом, это действительно мне?..

– Потому что все, что для «жителя», сами понимаете, обычно просто макулатура, даже в мыслях не было читать…

– И тут у меня в сердце раздался гром, я серьезно, просто-таки гром, громкий, решительный и…

– Когда я это читаю, типа, когда наконец решаюсь прочитать и…

– Там говорилось, что у «Озарка» были токсичные химикаты, читаю я, у компании были токсичные химикаты …

– Шестьдесят шесть ядовитых химикатов, читаю я, вещества с известным ядовитым действием…

– На их территории, читаю я: «Озарк» хранит эти вещества прямо у себя на территории…

– И что хранились они уже довольно давно, читаю я, по меньшей мере несколько лет…

– И что их привезли, читаю я, что все эти химикаты специально откуда-то привезли в «Озарк»…

– И что они занимаются хранением, вот что я там читаю: насколько можно судить, «Озарк» их просто у себя хранит…

– И мне не верилось, знаешь, читаю и не знаю, верить или нет…

– Потому что, хоть убей, непонятно, почему или зачем, по какой причине…

– И просто не могу вникнуть, что там написано: зачем «Озарку» иметь дело с химикатами, которые даже не используются на производстве, зачем они нужны-то?; не знаю, и похоже, никто не знает…

– Директор управления здравоохранения округа из Стилвилла – даже он сказал Существует значительное количество неизвестных переменных; писали, что к нему обратились за комментарием…

– Доктор Липкин, начальник здравоохранения округа Кроуфорд; и несмотря на то, что ему показали обнаруженную записку, – говорят, ему вручили копию, – он все равно не взял на себя смелость сказать больше; так что я и не знаю, мне опять волноваться и накрывать «бьюик» брезентом или просто выкинуть из головы и…

– И я, и просто заниматься своими делами…

– Потому что даже когда копию вручили представителю «Озарка» – писали, что ему показали официальный документ на бланке его собственной компании, и представитель «Озарка» сказал, – процитировали, что он сказал Мне очень жаль, что вас, люди, никак не убедить, что все в порядке…

– Вас, люди, напечатали в листовке курсивом: Теперь мы можем стать больше чем «вы, люди», читаю я; и дальше, что Гражданский комитет рекламации даст нам, народу Изауры, голос, вес…

– Все, чего можно ожидать; в смысле, я все читаю, что они собираются делать да что мы собираемся делать, и через какое-то время, как бы, начинает казаться, что все это уже где-то было…

– И они пишут, что будут продолжать работу, будут копать дальше и держать нас в курсе; а я думаю – Боже мой, да сколько человек в этой организации…

– И я вижу, что они дали номер, куда можно позвонить, если хочешь помочь: Чем угодно, в любой день, так они написали…

– Но, знаешь, карандаша под рукой не оказалось, стол был далеко, так что записать не получилось…

– Хотя они сказали, что все еще ищут место для штаба; и тут я подумал, как бы, а ведь было бы идеально, просто идеально, если им удастся договориться насчет Шредер-хауса…

– И вот теперь они собираются начать все замеры заново, ходить по округе и проводить, не знаю, проводить какие-то чертовы исследования…

– По крайней мере, на это надеешься; в смысле, это же нужно, нужно начать заново, не сомневаюсь, что начнут, хотя, если честно, что-то не припомню какие-нибудь замеры в прошлый раз…

– Но я не въезжаю: это все то же самое или нет, то же самое, что и в прошлый раз, или нет, разве с этим не разобрались…

– Потому что они выложили столько денег, я же помню, столько миллионов, им это обошлось в такую круглую сумму…

– А потом все проблемы, все трудности, я помню, все закончилось…

– С этим разобрались, и вроде бы успешно, все уладили…

– По-моему, тогда все уладили; выходит, сейчас уже что-то другое, что-то новое…

– И это тоже уладят, я не сомневаюсь…

– Потому что они обязаны: не сомневаюсь, они все уладят…

– Потому что становилось очевидно, что ему уже нужна профессиональная помощь; я хочу сказать, мы уже долго пытались справиться с болезнью, – и мне просто не хотелось больше откладывать; и в то же самое утро мы с ним поехали к тому же терапевту, к которому обращались по поводу свинки несколько лет назад, когда ему было четыре; и я прошу Мэттью, прошу Мэттью объяснить терапевту своими словами, как у него болит голова, как головная боль словно бы плавает у темечка и позади лба, и что становится настолько плохо, что его мутит, и что иногда ему кажется, будто у него горят глаза; и тогда доктор Бэррон отвел его в кабинет со столом, накрытым бумагой, и провел осмотр, посветил фонариком в глаза, проверил рефлексы, просил соприкасаться пальцами с вытянутыми перед собой руками, что-то еще; а потом, пока Мэттью одевался, врач попросил меня зайти к нему в кабинет; и там сказал, что не может найти очевидной причины расстройства, так что направит нас к специалисту, неврологу; и тут же, как бы, я тут же спрашиваю Ну, вы же сами слышали, что сейчас говорят; Просто как сами считаете, это не может быть связано с водой?; и врач, в собственном кабинете, врач мне говорит, что правда не знает; так что я спрашиваю Ну, у вас нет никакого мнения, никаких мыслей?; и врач, в своем собственном кабинете, я хочу сказать – профессиональный врач в своем кабинете, – он говорит, что ему не очень хочется рисковать судебным иском, так что даже если бы он что-то знал, не сказал бы…

– Ну и, понимаешь, я, не откладывая, звоню в мэрию…

– Я звоню в мэрию…

– И мне отвечает женщина, хотя она не представилась…

– Даже на вежливый вопрос, как ее зовут…

– Вежливый вопрос …

– И не успеваю я договорить, по поводу чего звоню…

– Не успеваю я даже начать…

– Мне сообщили, что сейчас нет никакой информации…

– И стоило наконец дозвониться, когда кто-то наконец взял трубку и женщина сказала Да…

– И я понимаю, что она…

– И я слышу, просто по голосу…

– Мне сказали, что видели листовку, так что я…

– Мне сказали, что уже ее видели; и когда я…

– Но не думают, что существует повод для беспокойства; так что в ответ я его благодарю…

– И тогда я звоню Берримену, в мэрию, думая, раз они там так близко общаются, то должны что-то знать…

– И надеясь, может, получится дозвониться…

– И действительно, они все знали, они уже знали…

– И я звоню Берримену, в мэрию, и мне там сказали, что, насколько им известно, волноваться не о чем…

– И женщина мне там ответила, что тоже звонила в мэрию Изауры, все утро, сказала она, и не могла дозвониться; так что я ее благодарю и…

– И вот набираю полицию…

– Звоню я в полицейский участок Изауры, на Ист-Мейн…

– Потому что не знаю, что еще делать, вот и звоню в полицию…

– Я звоню в полицию…

– И я сижу здесь на кухне, думаю Мои глаза… мое зрение… мои глаза… – все те случаи, когда во время упражнений по каллиграфии символы бледнели и расплывались перед глазами, и все те случаи по ночам, когда свет в ванной включен, а ручку дверцы душа все равно не видно…

– И на прошлой неделе, когда по дороге с работы по Огустин-стрит вдруг так закружилась голова, что пришлось присесть на бордюр, и мне даже нечего было сказать в свое оправдание, когда сзади остановилась девочка на велосипеде, остановилась и смотрела на меня…

– И эта волокита, эта чертова волокита – я сижу и гадаю, как же после стольких лет, после стольких лет…

– И как я веду себя с мужем, как срываюсь на него, как срываюсь с цепи на абсолютно ровном месте, из-за того, что он допоздна засиживается в «Марти», – я же знаю, что это ерунда…

– А теперь от жителей в округе Озарк-парка снова будут откупаться, уж не сомневаюсь: тысячи долларов якобы им на дома… ну конечно…

– Потому что все это время, все это время меня мучил вопрос, все это время меня мучил вопрос: астма…: откуда, черт возьми, у Джерри астма…

– Улучшение жилищных условий, платить за которые придется мне; а откуда еще возьмутся деньги? – ведь понятно, что они берутся откуда-то…

– А по возвращении домой, когда наконец приедешь после работы, тогда, наконец, чувствуешь, что можешь расслабиться; вот скинешь обувь в прихожей и почувствуешь переход к густому дружелюбному ковру; видишь уходящую наверх и вбок лестницу, коридор на кухню, и тихий голос внутри, все это отметив, выдохнет все еще на месте; и потом, когда войдешь в коридор и в поле зрения раскинется мебель гостиной, мышцы наконец разожмутся; теперь же я возвращаюсь и вижу темный коридор, где по пути к кухне бликуют рамки фотографий, и напрягаюсь; теперь входить не хочется; теперь не хочется снимать куртку и накидывать на стул, и я морщусь от мысли ставить на пол сумку с продуктами; я не могу поставить сумку; даже в холодильник, на проволочные полки, где светло и холодно, даже туда не хочется класть продукты…

– Хотя, может, в этот раз границы расширят; им придется, им придется постараться побольше, им придется зайти дальше, чем в прошлый раз, потому что о тех домах уже позаботились, они уже свое получили, и поэтому я…

– Сижу здесь и все время – все свое время – трачу на то, чтобы придумать, как отсюда выбраться; это мой дом, это мои комнаты и стены; но теперь мне не надо ничего, только бы съехать; весь прошлый вечер думала о возможностях уехать, просто потерялась в мыслях о средствах убраться отсюда, сидела и не воспринимала щебет и блеск телевизора в гостиной: можно загнать «бьюик» и жить на эти деньги, пока я не обоснуюсь где-нибудь еще – может быть, в Чикаго: всегда хотела съездить в Чикаго; или можно перебраться в комнату Джонатана у моей сестры в Окленде, пока он учится в Северо-Западном университете; или можно поискать того парня, который говорил, что у него есть ресторан в Таосе, и согласиться пойти к нему официанткой; или можно…; и я слушаю себя – сижу и сама слушаю себя; и вижу картины, как все это делаю, и чувствую безотлагательность за их импульсивностью, и понимаю, что это все, что я могу: все, что я могу, – это слушать себя; не больше; все, что я могу, – это сидеть и слушать себя…

– И тогда, только после того, как уже было поздно, только тогда меня осенило: только после того, как я трясла дуршлаг, пока с него больше не капало, и унесла его от раковины; и только после того, как я выловила влажное спагетти щипцами на тарелки и выровняла три скользкие горки по высоте; и после того, как наложила ложкой соус путтанеска из кастрюли, стоящей на горящей конфорке, и посыпала петрушкой, и взяла тарелки, и держала тарелки, чтобы их подать, – тогда, только тогда, на кухне с тарелками в руках, только тогда…

– Я иду по третьему проходу – хлопья, соусы и масло для приготовления – и беру масло из ростков пшеницы «Кречмер», свое любимое, пол-литровую бутылку; и радуюсь, что оно нашлось – этот объем у них часто кончается; потом в конце магазина толкаю тележку мимо низких холодильников с курицей и сворачиваю в шестой проход – печенье и крекеры – за своими «Лорна Дун»; и заодно, пока я там, прихватываю пачку «Вена Кримс» – почему нет? потом направляюсь в последний проход, где расстилается зал и стоят большие столы с продуктами; и поворачиваю за угол, оглядываюсь, и тут прирастаю к месту: просто держусь за тележку и не могу пошевелиться, без движения среди пирамид из яблок и грейпфрутов и рядов редиски и морковки – разноцветных продуктов в просторном зале; словно кто-то сыграл низкую и мощную ноту на пианино, и казалось, точно все замедлилось и двигалось через цепляющуюся, липкую жидкость, из-за которой все тянется, и обмякает, и приглушаются шаги, и притушен гул холодильников, и появляются мутные барьеры и непреодолимое расстояние; и все, что было в голове, все, что было в голове, – что выглядит все точно так же…

– Но тут я вижу…

– Тогда я вижу, что все вовсе…

– Все вовсе не точно так же, нет…

– Хотя стиль был тот же, но в глаза бросились отличия…

– Я увидел, что пришло новое…

– Уже! думал я: уже новое…

– И, признаюсь, мне было почти страшно смотреть: почти не хотелось это видеть…

– Не хотелось там находиться…

– Тот же шрифт, вижу я, и те же две страницы…

– И не хотелось открывать…

– А когда я открываю – то пожалуйста, прямо на первой странице…

– Безошибочно, неоспоримо, прямо там, вижу собственными глазами, перепечатка с корпоративной канцелярской бумаги…

– Если органам по контролю качества воды станет известно о том факте, что у нас просачиваются отходы, они могут с полными основаниями закрыть все предприятие, читаю там я…

– И я читаю, конечно, и чувствую, сразу же чувствую…

– В глазах, и в голове, и, не знаю, до самых кончиков пальцев…

– Я чувствую такое, не знаю, чувствую такое…

– И не знаю, как к этому относиться…

– Что это значит, гадаю я: что здесь на самом деле написано…

– И они добрались до сенатора, читаю я, до сенатора штата в Джефферсон-Сити…

– Они общались с Ллойдом Мастерсоном, читаю я, в Джефферсон-Сити…

– И я читаю, что он сказал Знаете, такими вещами можно вызвать панику…

– И я читаю, он сказал, что не хочет видеть, как люди вопят на улицах…

– Вот и все, что он сказал, читаю я; в листовке написано, что больше он ничего не прибавил…

– А когда ему задавали другие вопросы, читаю я, он сказал, что у него совещание и он перезвонит…

– И больше дозвониться до него не получилось, читаю я; когда ему звонили, секретарь всегда отвечал, что его нет на месте…

– Но когда его наконец нашли, читаю я, когда ему дозвонились домой, он сказал На наш взгляд, корпорация «Озарк» вела себя ответственно от начала до конца…

– А потом разозлился, читаю я, реально разозлился, этот представитель связей с общественностью «Озарка» даже наорал на них за то, что ему позвонили домой…

– И они тогда ответили А что, какая разница? читаю я: ведь вы же добрались до наших домов, вы же атакуете наши дома…

– И я читаю, что он закричал А вы не подумали, что я тоже здесь живу?..

– И я читаю, он закричал Так что если вам так нужен комментарий, звоните кому-нибудь из начальства; я делаю заявления только в рабочее время…

– И он вопил Дома я не на работе, читаю я…

– А потом бросил трубку, читаю я, просто щелчок – и гудки…

– Это один из наших соседей, читаю после этого я…

– Образцовый работник «Добрые самаритяне инкорпорейтед», читаю я после этого…

– Но никто из нас не застрахован от того, чтобы стать таким же, читаю я…

– А потом, на обратной стороне, вижу, что они повторяют свой призыв…

– Те, кто сделал рассылку, повторяют призыв, и я читаю…

– ГКР нужна помощь, читаю я…

– ГКР нужны волонтеры, канцелярские товары, раскладные столики, освещение, пробковые доски, переносное радио, ксерокс, ПК, совместимый с IBM, картотеки, телефоны на много линий, энергия, идеи, руководство, украшения, тот, кто знает, как чинить лазерный принтер «Сан Микросистемс», читаю я….

– Я читаю, что это всего лишь маленькая группа…

– Но больше всего нам нужно место для штаба, читаю я…

– И место для общих собраний, читаю я…

– Пожалуйста, звоните, читаю я…

– Мы хотим слышать всех вас из смертного большинства, читаю я…

– Кто бы хотел найти союзников на этой почве, читаю я…

– Потому что без вас мы ничто, читаю я…

– А потом вижу, что последние слова они повторили, большими буквами…

– И я читаю, знаешь, а потом перечитываю…

– И я ее оставил, сложил в ящик для писем в своем столе…

– Обязательно сохраню…

– И я все думаю, да что тут такого…

– Я хочу сказать, «Озарк» – это компания, им же надо как-то зарабатывать; все просто; чего эти люди еще ожидают…

– Я хочу сказать, что им здесь надо?..

– Я хочу сказать, кто это вообще такие?..

– Я хочу сказать, кому они сдались?..

– Мне точно не сдались; кому они сдались?..

– Я хочу сказать, мне уж они точно не сдались…

– И я, ну знаешь, просто надеюсь, что больше эти листовки не придут…

– Мне правда было бы неприятно видеть новые…

– Потому что завтра, не сомневаюсь, завтра мне уже не захочется выходить к почтовому ящику; не захочется открывать собственный ящик…

– Меня даже не устраивает, что у них есть мой адрес…

– Я хочу сказать, что они о себе возомнили, они что, не понимают, что подумают люди?..

– Что, здесь, кроме меня, никто не задумывается о последствиях?..

– Я хочу сказать, когда я еду в Роллу, на работу в Меморивилле, – я там реставрирую классические машины, типа, до и после выставок и все такое, – когда я туда еду, и все знают, что я из этих мест, и я хочу сказать…

– Я хочу сказать, мне так даже руку перестанут пожимать…

– Захотят, не знаю, держаться от меня подальше…

– Я хочу сказать, в «Дженнис» больше никто не захочет попробовать мой пирог с яблочным муссом…

– Потому что в уголке, там, в уголке, я постоянно вижу какую-то грязь….

– Потому что, открывая экранную дверь, я всегда замечаю, что в уголок что-то заносит…

– Какой-нибудь комок грязи, или еще что, или листик, или кусочек листика, всегда там что-нибудь вижу…

– И вот я надеваю резиновые перчатки, убираю, чищу…

– Хотя это просто обычные перчатки – в том смысле, что это просто обычные перчатки, в которых моют посуду…

– И вот я беру губку, иду с губкой…

– Я надеваю резиновые перчатки и беру губку…

– Но что потом? выбросить губку?..

– Ей потом еще можно пользоваться?..

– Хотя, если она опять понадобится, лучше помыть ее саму, надо бы не забыть…

– Но как ее мыть – чем ее сполоснуть, где…

– Где взять то, чем вообще можно пользоваться…

– И поэтому приходится не снимать перчатки, пока мою посуду, до самого конца, пока не закончу, пока не закончу со всем…

– Слежу, чтобы на руках всегда были перчатки, и никогда, и никогда…

– Но когда однажды я их снимаю, один раз в коридоре…

– Когда я снимаю их в прихожей – уже убравшись, уже выбившись из сил после отскабливания…

– И снимаю их без задней мысли на кухне, снимаю…

– И на руках кровь, на обеих ладонях, на местах, которыми надавливаешь…

– У меня текла кровь…

– Кровь на руках…

– И саднило, жутко саднило…

– Но мыть их нельзя – как, где их мыть…

– Как мне смыть кровь с рук…

– И все же я до сих пор принимаю душ…

– Больше ничего не делаю, но душ принимать надо…

– Но быстро, заскакиваю совсем быстро…

– Но теперь я моюсь…

– Пришлось отказаться от душа, а ведь он мне так нравился – по утрам, горячий влажный пар, и струи, и ты просыпаешься, и…

– Теперь я моюсь…

– Нет, душ я все еще принимаю, но детям наливаю ванные…

– Я слежу за тем, чтобы дети принимали только ванные…

– Быстро ополаскиваю их в ванной…

– Хотя в прошлый раз мне прямо не сиделось в ванной, из-за сплошных нервов; так как же мне, как же мне…

– И я кипячу; я кипячу все…

– Не для себя, но для детей – кипячу…

– Я кипячу все, кипячу все, чем мы…

– Но даже когда кипятишь, даже когда кипятишь – как узнать, как узнать, что…

– С чего мне вообще думать, что…

– С чего вообще думать…

– В смысле, много ли добьешься, если только думать?..

– В смысле, я ничего не могу, я ничего не добьюсь, если буду только думать…

– Ничего не изменится, ничего не станет лучше, если я…

– Ничего не прояснится, если я…

– Кроме страха; кроме него; когда я думаю, мне страшно…

– Я хочу сказать, мои мысли стали страхом…

– Я несу только страх…

– Я только страх…

– Мне остался только страх…

– Кто я для своего мужа…

– Мне за него страшно…

– Как он, такой хрупкий, все это вынесет?; и мне страшно…

– Как он, когда ему приходится каждый день ходить на работу… мне страшно…

– Он обязан выходить, и общаться с людьми, и работать с людьми – со множеством людей; и я знаю, что он знает, что он постоянно помнит…

– Из окна на работе ему видно корпус 115, как раз где хранятся всякие растворители в резервуарах; он прямо по соседству, в тридцати метрах, прямо на заводе «Озарк», – и сидел на одном и том же месте восемнадцать лет!; и я знаю, как это на него влияет, я вижу, как это на него влияет, когда он возвращается домой, когда ничего не может сказать…

– Когда ему приходится среди всего этого работать и ни о чем не говорить, ни с кем из коллег; и я знаю, как он себя чувствует; я знаю, что он чувствует…

– Потому что, когда он возвращается домой и я его вижу…

– И я ничего не могу ему сказать, ничего, что поможет…

– Хотя я его жду, жду его весь день напролет…

– И когда я слышу, как он входит, и поднимается переодеться, и ничего не говорит…

– И все равно не могу ничего сказать…

– Потому что мне нечего сказать…

– А что мне сказать, кроме того, что я ждала его день напролет…

– Да, я ждала день напролет здесь, дома, тогда как он сбегает…

– Сбегает на свою работу, пока я…

– Пока я сижу тут безвылазно весь день напролет…

– И живу с этим, сталкиваюсь с этим, зная, что я все время в этом, маринуюсь в этом и не могу выбраться…

– А он утром может выйти за дверь и спастись, пусть всего на несколько часов; а я…

– А я никогда не могу…

– Наконец вчера, вечером, после ужина, пока мы были в гостиной, я сказала…

– Я не могла не сказать…

– Ненароком, не подумав, забылась и открыла рот…

– И сорвалась на него, налетела на него, просто набросилась в ярости…

– И мгновенно об этом пожалел, сразу же, как только понял, что наделал; как бы, потом сам себя корил – но откуда же мне было знать…; все случилось, когда я был у сестры, в прошлую среду, работал на втором этаже; дело в том, что несколько лет назад я установил у себя в комнате отдыха, в подвале, довольно хитроумное трековое освещение, с регуляторами, шарнирами и другими красивыми фишками; оно идет от барной стойки до самого аквариума, восемь отдельных ламп; и помню, моя сестра – ее зовут Нина, – когда наконец увидела освещение, сделала несколько комплиментов; вообще-то мне было приятно, что она вообще обратила внимание, и поэтому ее добрые слова тронули особенно; потом, пару недель назад, она мне звонит и говорит, что ее муж – его зовут Дэррил – решил перенести все свои тренажеры в комнату на втором этаже их дома и подумал, что лучше всего там будет с трековым освещением; комната сравнительно маленькая, объяснила она, и всего с одним окошком в углу; с трековым освещением, решили они, свет станет непрямым и мягким, и будет максимальная гибкость для настройки лампочек, чтобы не бликовали в зеркалах от пола до потолка, которые Дэррил самостоятельно повесил на все четыре стены; ну, ей даже просить не пришлось: я был только рад помочь и тут же предложил свои услуги; я с ними маловато вижусь, и поэтому радовался возможности посидеть с ними долго и неформально, – когда пересекаешься на свадьбах и всем таком, это просто не то, по крайней мере для меня; так что наконец я приехал к ним в прошлую среду и после вкусного перекуса в патио – сэндвичи с итальянским хлебом – принялся за работу; мы без проблем решили, куда вешаем лампы, а дальше уже оставалась довольно простая установка, значительно меньше, чем у меня в подвале; но только потом, уже стоя на приставной лестнице и закрепляя на потолке электрический провод, я отдал должное тому, что там сварганил для своих тренировок Дэррил: в комнате от одной зеркальной стены торчали длинная низкая скамейка – видимо, для жима лежа – и кожаное сиденье без спинки – это, по-моему, для каких-то упражнений на пресс; еще широкая подставка с кучей длинных грифов, и стопки тяжелых на вид дисков, и вторая подставка с гантелями; по периметру на полу разложены были несколько ребристых, чтобы не поскользнуться, матов, угольно-черных, а в углу – маленький планшет с небольшой стопкой линованных страниц; Дэррил сидел на скамье, вроде бы чинил один зажим, чтобы блин не съезжал с грифа, и тут мне понадобилось передвинуть лестницу; я уже прибил провод дотуда, докуда дотягивалась рука из первого положения, и поэтому понадобилось перейти под провисающим проводом поближе к стене; (еще я заметил, что из-за зеркала будет непросто закрепить провод на стыке стены и потолка так, чтобы он не бросался в глаза; но свои опасения решил держать при себе;) и только я слез по лестнице и переставил ее, как входит Нина с гантелями из подвала, – она могла поднять только по две за одну ходку, по одной в руке; она принесла гантели Дэррилу, тот показал, куда на подставке их вешать; потом она подошла глянуть, как дела у меня; я закончил с крепежом и взглянул на нее сверху, и тут увидел, что она поводит ногой по полу – она ходила в одних чулках; я спросил, в чем дело, и она ответила, мол, ей показалось, будто она на что-то наступила; и в самом деле: она наклонилась и подняла канцелярскую кнопку, с покрашенным в белое плоским концом; я тут же ее узнал; Ой, говорю: прости; и тогда объяснил, что нашел кнопку в потолке, когда вешал лампу, и вытащил; видимо, она скатилась со ступеньки, пока я переносил лестницу, сказал я; но тут увидел, что Нина просто стоит и смотрит на кнопку, вертит в руке и пробует острый конец указательным пальцем; все еще не поднимая глаз, убирает прядь волос от лица, за ухо; Это от его мобиля, сказала она тогда, медленно, все еще не отрываясь глазами от кнопки; должно быть, это от мобиля Джереми, – и тут Дэррил как вскочит со скамьи, как бросит зажим, над которым работал, – тот отлетел на середину комнаты, – и ринулся вон, зацепив и развернув Нину; секунду она мешкала, потом выбежала в коридор за ним; Дэррил, услышал я тогда: Эй, Дэррил… подожди…; но тут услышал, как хлопнула дверь, а потом – тишина; секунд через десять Нина вернулась в тренажерную – медленно, понурив голову, – и, запинаясь, извинилась за, как она сказала, грубость мужа; глаза она так и не поднимала; со своего места на лестнице я видел в зеркале за ней, что правую руку она держит за спиной и сжимает в кулак; я спустился и обнял ее; она вжалась лицом мне в плечо; я обхватил ее руками; я чувствовал и слышал, как она борется со слезами; Ох, он, сказала она тогда: он…; и я ответил Все хорошо, Нина, все будет хорошо…; гладил ее по волосам; и потом она сказала Прости – правда, прости; и потом подняла на меня блестящие глаза, и отвернулась, и приложила руку к виску; пожалуйста, извини меня, сказала она: извини нас; Дэррил мне говорил, много раз говорил, что, когда мы дома, он не желает слышать имя Джереми…