Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

– Ну и я говорю Что, как бы, Что ты имеешь в виду?; а потом говорю Нет, дело не в этом, не в этом, вообще не в этом…

– Тогда скажем так: зачем нам кусать кормящую руку – вот что меня интересует; у нас есть жизнь, причем хорошая, вот и все: прощай; прощай…

– Но я знаю одно: без них Изауры не будет – и точка; они наш хлеб с маслом; они почти всем здесь приносят пользу; это уже наш образ жизни…

– Если бы не дымили трубы, в этом городе сидела бы куча голодных сукиных детей; это чертовски хороший городок; я хочу сказать, здесь надежная экономика, потому что эти трубы приносят немалые деньги; здесь получка во вторник, среду и четверг, потому что невозможно привезти такую прорву денег в город за один день…

– И слушай: ведь это же хорошо, то есть чертовски хорошо, когда в этой жизни хоть раз для разнообразия на твоей стороне есть трехсоткилограммовая горилла…

– И помни: не думаю, что у них там что-то опаснее того, чем мы и так дышим; в наши дни что ни делай, все вредно для здоровья; как ни посмотри, «Озарк» – замечательный работодатель; там требуют надевать защитный костюм; у них очень строгая техника безопасности; слушай – в городе должна быть промышленность, а значит, приходится с чем-то мириться…

– Ой, глупости: это благодаря им здесь так красиво; они совершенно экологичные; у них в глубине Озарк-парка есть футбольное поле, куда пускают всех; там устраивают пикники некоторые наши отряды скаутов; потому что мы знаем: случись что – и они об этом позаботятся: естественно, об этом позаботятся, уберут и отчистят, как всегда; я по-прежнему хожу в магазин, езжу на машине и поливаю газон, как и всегда; не вижу ничего плохого…

– Мне уже семьдесят восемь лет, и я живу в доме 808 по Рэнд сорок шесть лет; здесь у меня выросли пятеро детей, три дочери и два сына, и теперь на подходе уже девятый по счету внук; у нас все замечательно, и мне очень нравится «Озарк» и очень-очень нравится Рэнд-стрит…

– Ну, значит, я традиционалист: как бы, Сперва Докажите; я живу здесь всю жизнь, в детстве – на Платт, потом мы переехали на Эмерсон, и я хочу тебе сказать, что ничего страшного не случалось ни до, ни после; я живу здесь и живу отлично; за восемь лет – ни единого пропущенного дня на работе; так что если что-то и происходит, то с кем-то другим, не со мной; ну знаешь, во времена неопределенности иногда полезно просто не забывать о своих традициях; так что да: Сперва Докажите…

– Да, я каждое утро вхожу с улыбкой – это правда; мне радостно там находиться, радостно, что у меня это есть; только представь, что там происходит каждый день, – сколько продуктов, сколько услуг разлетается по всей стране и за ее пределы, сколько людей получает чуточку того, что им хочется от жизни, – и сам факт, что это может продолжаться, каждый день, в таких масштабах и назло неизбежным проблемам, поломкам и всему такому, – ну, как же тут не гордиться; уже одна эффективность предприятия, то, что вся эта тонкая работа выполняется по очень разумным конкурентным ценам, – уже одна эффективность не может не впечатлять; и мы повредим этой эффективности, вообще ничего в итоге не сделаем – ничего, ничегошеньки, – если будем сидеть и выяснять, что там безопасно, а что нет…

– Потому что в любом деле есть риск; даже на улицу выйти – уже риск; но с ним надо смиряться; в этой области риск сам собой разумеется; за него тебе и платят – за него я и получаю чек каждую неделю; а за что еще, по-твоему, мне платят…

– Да, а какая еще причина, к чему еще это может идти?; его немногословность, его уважительность – уже одно это для меня почти что достаточная причина, чтобы продолжать; ведь он сразу же сказал, что не сделает ничего, чего не хочу я; и он сопротивлялся на каждом шагу, он был готов не продолжать; и это – уважение, это – доверие, и я ему доверяю, я ему доверяю всецело, а доверие, да, должно вознаграждаться; потому что в этой мощной груди, под зябью ребер, лежит доверие, и тепло лагуны его шеи честно и прекрасно, и теплая упругость связок его шеи чудесна и тверда; он был спокойным, теплым и заботливым, когда впервые прижался ко мне, не торопясь, обожая это, одно уже это – наши объятья, пока моя рука скользила по его спине вниз и снова вверх, потом снова вниз и на более мягкую твердость ниже; и он колебался, он ласкал, плавая поверх меня, наши поцелуи были любящими и укрепляющими, языковыми и сладкими, пока мои руки блестели вверх-вниз по его твердым зыбящим бокам; и он был таким теплосияющим и нежным, что я прижала его к себе ногами, обхватив каждой каждую его, и почувствовала его твердого и горячего у меня на животе; и тогда дала ему понять, дала понять, прижала к себе, и он мягко поднялся, и медленно, словно не зная, поднялся на колени, пока верхние части его ног не оказались у меня над головой; тогда я взяла его, и он слегка привстал на коленях, его твердый живот изогнулся у меня над головой, и я охватила его сзади, и поднесла к себе, дрожжевой запах, соленый вкус, я прильнула к его жару; и игралась с ним; отстранялась и возвращалась, отстранялась и возвращалась, язык терся снизу, потом вокруг, потом прижал во рту к щеке, где неожиданно почувствовалось его тепло, потом придавил к нёбу – для вспышки жара; и было хорошо, было сладко, его тело двигалось надо мною, как лес, благодарное, но не давящее; и здесь мы вместе, мы взаимность, мы дополняемы, я получаю от него уверенность, он не требует ничего вне доверия, и поэтому я его отпускаю, отпускаю, и опускаю ниже и все ниже, беру за ребра и опускаю, и тогда вижу его лицо, и хочу, чтобы он видел мое, и даю ему знать, даю ему знать, хоть у нас ничего нет, никакой защиты, и теперь мы знаем; и я поднимаюсь ему навстречу, выгибаюсь, чтобы принять в себя, и теперь он там, и он опускается, обнимая меня, и он на мне, и он со мной, и он – да – он во мне…

– Потому что так должно быть; у меня есть клиенты, покупатели, и они этого ожидают; так устроен мир; я должен быть с ними вежлив; должен быть любезным; могу чем-нибудь угостить – этого они ожидают; я должен быть благодарен, что им что-то нравится в моих коричных булочках или яблочных пирогах; если хотят нарезанный хлеб с кунжутом – тогда я рад положить батон в аппарат для нарезки и подождать, пока перестанет жужжать, а потом завернуть ломтики в вощеный пакет; и я обязан улыбаться вместе с ними, когда они смотрят на витрину и улыбаются при виде моего клубничного слоеного торта и когда мычат в предвкушении; так живется жизнь, и я рад всему этому – всему, и другим чувствам здесь места нет; не могу даже выдумать причин для других чувств…

– Потому что, епт, ну да, они здесь были всегда, с самого начала Изауры; Изаура выросла вместе с компанией, это из-за компании о нас вообще знают; когда они начали работу или стартовали – не знаю, сто лет назад?.. да, точно: 1880-й; сто восемь лет они были океаном для нас, рыбешки, они были городом, а город – ими; поэтому мы нужны им, потому что они и есть мы, поэтому в их интересах приглядывать за нами; и это ни за что не изменится…

– Все указывает на это; как тот раз, когда я упал, пока спускался по лестнице в корпусе 53, – меня отправили в лазарет, хоть я и говорил, что не пострадал, и там медсестра налила мне кофе и приложила компресс на вздутие у лодыжки, хотя это была форменная ерунда, – и потом она позвонила Рэю и сказала, что если я отпрошусь, то могу пойти домой; и меня отпустили без вопросов, когда моему парню попали мячом в голову в школе, и отпустили в день, когда у меня немного закружилась голова; они заботятся, они не забывают о своих: всегда чувствуешь поддержку…

– Я знаю, что разницы нет, но все равно не могу остановиться: столько времени тратишь, столько их режешь и вырываешь, а экономишь сколько – дай бог тридцать долларов за весь год?; теперь-то я знаю, что это почти не стоит трудов, но тем не менее не бросаю; не спрашивай почему: почти такое ощущение, что иначе нельзя, несмотря на очевидный обман; на самом деле даже помню как-то раз, какое-то время назад, захожу в «Вегман» с пятидесятицентовым купоном на Все, который так и прожигает дырку в руке; купон на гигантский размер, то есть почти пять килограммов; взваливаю в тележку огромную коробку и вдруг чувствую, как в правой руке что-то стрельнуло, над самым локтем; было довольно больно, но потом я ловлю себя на мысли Ой, чего ты: ты же экономишь пятьдесят центов! (хотя тогда мне даже не нужно было моющее средство); и потом прихожу на кассу и вижу, что обычную цену задрали на шестьдесят пять центов!; так что пожалуйста; и все же, надо добавить, это меня не остановило; коробка уже в тележке, я – уже у кассы, что уж теперь; впрочем, на выходе, в электрической двери, меня из-за этого разобрал смех; хотелось хихикать вслух, так это было смешно – в смысле, настолько очевидно, – но тут я сталкиваюсь с соседкой Бекки, которая как раз входила; ну и, конечно, Бекки спрашивает, в чем дело; это, если я правильно помню, было скоро после нашего случая, и она сказала, что приятно слышать чей-то смех; так что я объясняю, что случилось, но не знаю, может, это только мне смешно, потому что Бекки просто смотрит на меня и говорит, что давно отказалась от купонов, и больше того – на прошлой неделе выкинула целую пачку; так что я просто смотрю на нее, понимаешь, просто смотрю и прямо распекаю ее про себя; а потом говорю Эй, ты чего, брось…; все закончилось, все прошло; все уже закончилось…

– Везде, типа, вчера ночью – просто, нафиг, везде; мой друг Эдди – он работал в вечернюю в «Ривервью Кафе», так что я зашел, и мы вместе забили у них на кухне косячок; потом я встретился в «Биг Бопперс» с Биллом, и мы вышли и еще чутка дунули на стоянке; в «Бопхаусе» народу ни хрена не было, так что Билл свозил меня к каким-то своим друганам на Эверилл, там был приятный мужик по имени Эррол, и при нем был XTC, который он дегустировал и который скоро мы уже все на фиг задегустировали, годная дурь, и потом друг Билла Джимми – водитель, который живет на Юниверсити, – потом мы застали его сразу перед тем, как он перешел на герыч; и Джимми приколист, реально нафиг приколист, сразу после герыча присосался к «Абсолюту» и смотрит на нас с такой лыбой, весь развалился на диване, и смотрит, и говорит, медленно, с большущими горящими глазищами и большущей зубастой лыбой, еле сдерживая смех, говорит Без химикатов невозможна сама жизнь…

– По-моему, наоборот – и не только сейчас, но и тогда, в прошлом; где бы мы были без их помощи, вот что я говорю; вот как на это надо смотреть; они увидели ситуацию, быстро ее распознали, разумно оценили и затем добросовестно действовали; на всем протяжении они искренне переживали и были очень открыты, взяли ситуацию под контроль и сдержали свои обязательства; нет, они во всем действовали ответственно…

– Более того, если помнишь, это был их работник, это работник «Озарка» обнаружил ситуацию; я помню что-то типа, что однажды вечером он уходил с работы, однажды вечером, сразу после Рождества, и что-то почуял…

– По-моему, говорили, он почуял в воздухе растворитель…

– И потом, помню, они сразу нашли источник, проследили до трубопровода под Вест-Ридж-роуд…

– Прямо между Вудсайд-стрит и Десмонд-стрит, я помню, там это и случилось, там был прорыв, прямо между Вудсайд и Десмонд, под Вест-Ридж-роуд…

– Труба между перегонкой «Озарка» на западном конце Озарк-парка и заводом для основы фотопленки на Оутман-авеню, если я правильно…

– Но слушай, серьезно, слушай: это было не больше чем в пятидесяти метрах от школы № 41…

– Не больше пятидесяти метров, в смысле, всего пятьдесят метров…

– В смысле, это же начальная школа – начальная школа…

– И это только одна из двадцати двух труб, которые там проходят, если я правильно помню: в смысле, их там таких двадцать две…

– Они почти сразу предложили целую кучу вариантов: сорили деньгами налево и направо, делали то, что считали нужным; разослали нам письма со всеми подробностями, хотя и не обязаны; и помню, раздали детям яблоки в карамели: завернули их в целлофан рубинового цвета и перевязали ленточками, и, когда дети вернулись в школу, на каждой парте лежало по яблоку…

– Где-то писали, что в зачистке участвовали шестьдесят человек, работали круглосуточно, день и ночь, отскребывали, а это наверняка двойная или даже тройная плата за переработку, если попадаешь в смену на 4 часа утра; и компания предложила оплатить сиделок на дни, пока дети находятся дома, чтобы родители знали, что они под присмотром…

– Даже когда узнали, что хлорметан становится безобидным – что он развеивается в закрытых пространствах, так, кажется, сказали, – даже тогда школу не открыли, и дети сидели дома три дня подряд; они не рисковали; а потом, помню, когда уроки возобновились, тесты все равно продолжались еще три недели, пока они не убедились…

– И это еще не все: они еще выкопали, как они сказали, тестовые колодцы: я помню, пробурили прямо на месте десяток колодцев, чтобы проверить воду, воду под землей…

– И еще заменили – они сказали, что немедленно заменили шесть из двадцати двух труб, которые проходят там под землей, я помню…

– Да, не сомневаюсь, что они очень переживали; химикат используется для производства пленки, так что компания наверняка приняла это близко к сердцу; и они продолжали следить за ситуацией; вызвали эксперта, человека, который следит за всем округом Кроуфорд, какого-то чиновника, и он сказал, помню, Можно смело известить жителей Изауры, что никаких оснований для беспокойства о здоровье нет; помню, это напечатали в «Репабликан и Хроникл»; и там же, в газете, он еще сказал, что запах еще не причина для волнения, и это тоже полезный факт…

– А потом выступил Джордж Фобель, сам Джордж Фобель, и сказал Мы убеждены, что эта ситуация не создала рисков для работников «Озарка» или наших соседей, хотя мы понимаем и сожалеем, что вызвали тревогу и переполох; мне это попадалось в «Р энд Х»…

– И сразу после этого, когда «Озарк» предложил жителям в округе школы № 41 займы на улучшение жилищных условий с очень, очень хорошей ставкой – сколько там было, два процента? почти ерунда, – ну, кажется, мало кто согласился; мне кажется, люди решили, что это ни к чему; здесь все понимали, что такое бывает – что-то когда-то да случается; а «Озарк» уже сделал достаточно, больше чем достаточно…

– Разумеется, подобные системы, включающие множество параметров, неизбежно периодически сталкиваются со стрессом или, как я это называю, со встроенными рисками; подобные динамические системы, сочетающие бессчетные составляющие, как человеческой, так и механической природы, непременно сталкиваются с неучтенными при разработке элементами и тогда проявляют в ответ на подобные переменные неадекватную реакцию; в первую очередь это происходит из-за прописанной в системе, как я это называю, интерактивной «жесткости» – в технологические процессы системы не встроено достаточно «податливости» или «свободы» как для автокоррекции, так и для фазовой компенсации; результат называют несчастным случаем, хотя он не случаен и в каком-то смысле, разумеется, предсказуем…

– И, конечно, они сразу же сказали – они настаивали, – что дойдут до сути, пресекут проблему на корню; пожертвовали кучу денег, чтобы все убрать, и, помню, сказали, что сокращения и все прочее будут минимальными; они действительно действовали грамотно…

– Потом эта их идея, строительный проект – ну, меня тронуло, меня впечатлило, что местные не согласились; в смысле, в пещеры Мерамек и так приезжает много туристов – это же, на минуточку, самая крупная пещерная формация в мире, а кто-то приезжает посмотреть, потому что там прятался Джесси Джеймс и его логово обустроили так же, как оно выглядело в 1870-х; и еще по всему заповеднику есть кемпинг, аттракционы и все такое, на любой вкус; так что чего еще желать?; но в «Озарке» объявили, что хотят его отстроить, превратить в какой-то настоящий туристический центр или парк развлечений, сказали, что это пойдет на пользу всем в округе; полагаю, кому-то такая мысль пришлась по душе, особенно в Стэнтоне, но это случилось сразу после аварии, и поэтому большинство жителей Изауры просто сказали Не тратьте деньги, Оставьте себе; У вас сейчас хватает своих забот, кроме строительства; и это было мило, это было хорошо; публиковали статью про петицию, для которой кто-то собирал подписи, чтобы отправить начальству «Озарка» и сказать, что они сделали для нас достаточно, и я жалею, что не смог ее подписать; потому что я это одобряю, я правда одобряю…

– Хоть я и знал, что они бы никогда не согласились, но все-таки прислал предложение, когда только эта идея пришла в голову, и сейчас предложил бы то же самое; они показали себя с лучшей стороны, совершенно сознательными, так почему им нельзя гордиться собой; Шредер-хаус – чуть ниже по Стейт-стрит от головного офиса «Озарк», так что место идеальное; не могу придумать места лучше для музея компании или мемориального зала; сейчас у них всего-то пара стендов в зале ожидания Административной башни, а этого, очевидно, мало; город приветствовал бы должное признание роли «Озарка» в американской жизни и их места в культуре; и, не сомневаюсь, получилось бы очень, очень красиво, потому что компания умеет строить такие вещи и заслужила этого как никогда; сейчас, сидя дома некоторыми вечерами, я до сих пор думаю, с кем бы поговорить, чтобы нам преодолеть корпоративную скромность и вынести это предложение на суд общественности…

– И есть твердый тон, и твердый знак, и твердый сыр; и твердые согласные, и твердые знания, и твердые привычки; и есть твердые данные, и твердая фантастика, и твердая валюта, и – и я буду продолжать до конца подхода: так я себя подгоняю, преодолеваю слабость, – и поэтому твердая линия… и твердый удар… и… теперь… твердая… победа!..; фух! – отлично; двенадцать удовлетворительных повторов; теперь – расслабимся…; знаешь, все эти ребята, эта компания, которая торчит на дорожке, что-то там тянет и напрягает, – на что они могут рассчитывать, кроме минимальных мышц?; эти приседания и блоки – для ленивых, для мягких; уже скоро, если они к этому относятся серьезно, то все поймут: ничто не заменит гантели, – вот где результат, все просто; по молодости я видел монстров из журнала «Масл Билдер», – ну, они были размером с лайнбэкеров, только без формы; такие здоровые – в одних только своих мускулах; резные, точеные – они сделали себя неуязвимыми; потом, когда я впервые пришел в зал – свой первый зал, «Голд» на Ридж-роуд, еще в 81-м, – это казалось такой недостижимой целью; я смотрел на себя, на свою тощую, жалкую, дряблую хлипкость, и мне хотелось плакать; так что потребовалось время, потребовались часы: день за днем, месяц за месяцем, год за годом изолировал мышечные группы, наращивал сопротивление, добивался дефиниции, следил за диетой – и посмотрите теперь: грудь – 120 сантиметров, бица в 50 сантиметров, бедра в 60 сантиметров; так что иди в жопу, зеркало: я победил; вот он я: и для этого были нужны твердый характер, и твердолобость, и твердый взгляд, и…

– А теперь я тоже не могу уснуть; ну, в конце концов все же проваливаюсь в сон после стаканчика согретого в ладонях «Курвуазье», который чувствую пáром на лице, сразу перед сном; но потом вскакиваю при малейшем шорохе и сажусь, и я в ужасе, настороже; иногда непонятно, я правда что-то слышала, или мне только приснилось; тем не менее итог один: сна ни в одном глазу, нервно выслушиваю его стресс; или, когда не могу уснуть, просто лежу и вытягиваю звуки из тишины, выдергиваю ниточки шума из пустоты ночи; и потом, когда неизбежно что-то улавливаю, я пугаюсь и теряю подвижность настолько, что даже подушка у уха не шуршит, прислушиваюсь что есть мочи ради подтверждения, из-за которого помчусь к нему бегом; часто я боюсь шелохнуться в постели, даже чуть-чуть поворочаться, из страха, что пропущу начало его проблем; в других случаях, когда еще очень тихо и поздно, я укоряю сердце за его болтливые помехи; он говорит, ему снятся самолеты с горящими крыльями, падающие кувырком; или иногда ему снится, как растягиваются стены и прогибаются полы, поддаются под его ногами, как скользит мебель, рушатся здания; но я не могу туда добраться – туда, где все это происходит, где расходится их страх; так что, когда его брыканья и удары призывают меня в комнату, мне остается только обнимать его, крепко, сильно прижимать к плечу и успокаивать задыхающийся плач, бросая в бой другие звуки – такие как Все хорошо…; все хорошо…; все уже кончилось…; все прошло… это неправда…

– Ой, ну как можно нести такую ересь, говорю я ему; но он же не слушает, а потом все просто гонит и гонит – хоспади, умеет же он трепаться; да хватит, говорю я ему, дошло уже до меня – ну прорвало трубу у школы, ну и что такого?; радуйся, что тебя рядом не было, – и ведь у него даже детей нет; иногда, когда я на веранде, слышу его через окно, как он с кем-то треплется по телефону, – я хочу сказать, хренов придурок сам себе на голову проблемы придумывает: да он на этом повернутый, на хрен; теперь вот заявляет, что переезжает в Альбукерке; а куда это у нас уже делся Гранд-Рапидс? спрашиваю; там слишком холодно, говорит; да пофиг – на следующей неделе у него уже будет луна; слушай, бог с ним; я и так вчера не подошел к двери, когда увидел, как он идет; как бы, ну и что, если он знал, что я дома, – дальше-то что?; может, я занят; может, я перед теликом уснул, да?..

– Видимо, придется найти какое-то другое занятие; в смысле, я принял решение – и все тут; и буду этого решения держаться: так уж я устроен; бег – это было хорошо и чудесно приятно все эти годы, и говорить не о чем; но после стольких лет надо задуматься о коленях и о других стресс-синдромах; я уже один раз повредил хрящ в левом колене, и еще был шинсплинт, и каждый раз приходилось несколько недель отлеживаться; наверное, это спорт для молодых, и все тут; просто придется научиться с этим жить; впрочем, завтра куплю велосипедный тренажер и, надеюсь, привыкну к нему; я так думаю: буду продолжать делать хоть что-то, и к тому же будет чем заняться в 17:30, когда я возвращаюсь домой; на самом деле даже интересно, пойдет ли прогресс на велосипеде так же, как когда-то на дороге, – начнутся ли те же, как я их называю, сжатия, это всегда было интересно; я имею в виду, когда я начал бегать – по своему первому маленькому маршруту с Лили на Клей и потом на Мэйджи-авеню, – вся дорога занимала около полумили; и когда я тащился домой по первости, то был без задних ног, весь потел, задыхался и чуть ли не падал на кухонный стул; но потом, значит, я продолжал бегать, день за днем, и расстояние как будто стало уменьшаться – то есть уменьшаться физически; а через несколько недель стало казаться, что это вообще ничто, раз плюнуть; и вот тогда я понял, что могу немного увеличить расстояние; так и пошло, сперва две трети мили, потом полная миля; а потом я перескочил сразу на две мили – просто однажды решил попробовать и не почувствовал особых сложностей, – а потом две с половиной, а потом увеличил до трех – и каждый раз, когда маршрут начинал казаться слишком коротким, слишком быстрым, я понимал, что пора идти дальше; на каждой стадии происходило одно и то же: расстояние сжималось, пока мне уже не становилось мало; я проносился мимо домов и перекрестков, даже их не замечая, просто думая о чем-то своем; и в то же время я не так сильно чувствовал даже новые дистанции: пробегал свои три мили, возвращался и все еще подскакивал в душе, пока по волосам и голове струилась вода…; но в конце концов я ограничился тремя милями, потому что это лучше всего; я читал в «Раннерс Ворлд», что три мили – хороший предел для человека моего возраста и веса, поэтому дальше не зашел; лучше, наверное, не перестараться, не переусердствовать; и теперь я не хочу переусердствовать с самим бегом; мне ведь и правда не так уж трудно бросить, и даже, наверное, со всех сторон лучше, если я просто оставлю бег в прошлом; просто однажды, наверное, понимаешь свои пределы – во всем надо знать, когда лучше бросить…

– И этот момент настал: уже хватит; с меня хватит; я все это слушаю, я об этом знаю – и хватит: такова ситуация, так чего еще тебе надо?; все есть как есть; слушай – я за всем слежу и думаю, что самое лучшее – оставить это позади…

– А – вот: 23:30: Мерв; сейчас, Мерв; может, «Принглс»?; до самой кухни, до самой кухни; потом еще попить: вкусно; «Клюквенно-яблочный»: хороший, сладкий; но из стакана, и помыть – потом обратно; обратно до конца; хм…; винил теплый; хороший, теплый; потом, а, Сегодня вечером на…

– Прошло уже сколько, девять месяцев?; срок немалый, достаточно времени, чтобы делать выводы; и ничего такого не случилось, ничего страшного; ты покажи, если я ошибаюсь, но вроде бы ничего не случилось, ничего такого, что я назвал бы чем-то страшным…

– Но что они знают?: они же не эксперты; почему хоть кто-то, почему я должен их слушать; Мона не эксперт; какого хрена Мона понимает?; всякое может быть со всяким, так что ей не стоит торопиться с выводами; нужно, чтобы прошло время, и тогда принять все в расчет, прежде чем говорить что-то с уверенностью; а иначе они только доказывают, что лишь гадают, – что сами ни хрена не знают; в общем, все очевидно: эти люди сами не знают, о чем говорят…

– Слушай: даже лаборатория не подтверждает результаты: так говорят; должно быть, данные какие-то неоднозначные; должно быть, лаборатория понимает, что полученные цифры, количества или что там – не реалистичные, и не может сказать ничего определенного; такова наука – у нее есть обязательства, это вопрос доказательства; и, если доказательств нет, они не могут ничего заявить; репутация частной лаборатории зависит от надежных результатов, так что, если они их не подтверждают, сразу понятно, что данные неубедительны; иначе бы они разорились в двадцать минут…

– Но, как я понимаю, подземные воды по пути наверх фильтруются; фильтруются природным образом в слоях вулканической или осадочной почвы, являющихся природным барьером; иногда вода проходит все лежащие над ней естественные фильтрующие страты много лет, и общий эффект очистки в том, что все неблагоприятные частицы удаляются раньше, чем причиняют кому-нибудь вред; это поразительная система природной защиты…

– И всю дорогу она обрабатывается – наверное, десятки раз; я уж думаю, они все продумали, чтобы точно не было никаких проблем; для этого они и существуют, для этого они работают; следят, чтобы в поток не попали никакие газы, и очищают, добавляют фторид для зубов, все стерилизовано, и кто знает, что там еще делают на больших фабриках; у них для этого есть огромные аппараты; ты же не видишь, чтобы из крана выпала птичка или веточка, да?; просто представь, какого размера водохранилище, но я что-то не слышу, чтобы кто-нибудь нашел во рту перышко после того, как почистил зубы…

– Пусть тесты проведет государство, соответствующие агентства штата или страны; все остальное – безответственно; у властей есть ресурсы, чтобы проводить такие исследования, чтобы проводить их как положено и больше не забивать этим голову; это же их работа, черт подери, за это я и плачу налоги, именно за такую уверенность; а иначе переменных слишком много; должен быть какой-то окончательный судья; безответственно даже думать о проведении подобных текстов без участия государства или хотя бы его одобрения; это, очевидно, дело рук тех, кто не подумал о последствиях…

– Ну слушай, естественно, если взять пробу прямо у самой фабрики – а они, говорят, так и сделали, – то среди примесей найдешь хлорметан – этого и следует ожидать; в «Озарке» же сами сказали, что им пользуются, правильно?; значит, надо ожидать его примеси, если замерять вплотную; на подошвах, рукавах и всем таком всегда разносятся какие-нибудь крохи, а ты как думал; это же не такой ядерный материал, который надо охранять настолько, что даже притронуться нельзя, когда все ходят в специальных защитных костюмах, и не дышат, и хранят его в герметизированных камерах; этот метан – обычный этап процесса, хранится в чанах, открытых, совершенно спокойно…

– Расслабься, а?; ты не забывай, что хлорметан встречается в природной подземной воде; это природный компонент водной экосистемы нашей области, поэтому в небольших количествах он от природы присутствует в каждой капле воды, которую ты льешь; это все лишь одна из тысяч микропримесей, и они были с нами всегда и будут всегда, но в количествах, которые не оказывают значительного эффекта; смотри на это так: они были с тобой всю жизнь – в каждой чашке кофе, что ты пьешь, в каждой курице, что ты моешь, в каждом завтраке быстрого приготовления, что ты завариваешь, и в стакане, что всю ночь напролет стоит у тебя на прикроватной тумбочке, – но они никогда ничего не делали и никого не трогали; это как я еще в школе слышал: в каждом глотке чая есть крошечные частички тела святого Петра; и все эти незаметные фрагменты – они только придают воде из-под крана сладковатый привкус, который ты любишь и привык ожидать…

– Мне нравится покупать апельсины и бананы, потому что у них хорошая твердая кожура, и еще я беру почти любые неочищенные орехи; но вот с овощами сложнее, потому что большая их часть, кроме, может, авокадо, просто настолько обнаженная; в общем, я стараюсь как можно чаще покупать натуральные продукты, но здесь выбор натуральных овощей очень ограниченный: на Парк есть «Нейчерал Аппроуч» – практически единственный магазин натуральных продуктов в округе, хотя и там многое выглядит больно уж тощим; но жить надо, надо питаться, так что я стараюсь покупать, что могу, без консервантов, или красителей, или разрыхлителей, или прочей гадости; и вот как я делаю: я ищу, я просвещаюсь; я читаю этикетки дольше, чем…

– И это было мило, это было приятно слышать: писали, что городская управа Изауры только что издала постановление – вся управа собралась и решила раз и навсегда, что этот чертов хлорметан не вреден; по их словам, он не представляет никакого вреда для здоровья человека; и значит, можно расслабиться, потому что он безопасен; можно просто выкинуть его из головы, вот что это значит; а то, надо сказать, меня это стало немного беспокоить; понимаете, кожа на ладонях стала морщиниться чуть больше нормы, прямо под костяшками, и как-то непонятно, что об этом думать; непонятно, купить крем или просто отмахнуться, просто ничего не делать…

– Потому что, если верить тому, что говорят, вещество находится глубоко, в так называемом водоносном слое, а на днях говорили, как «Озарк» заявил, что если дихлорметан и повлиял на воду, то на глубине пяти-десяти метров под поверхностью…