Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– А, гори оно все…; это же наша последняя неделя, а..?

и идет к столику в углу, и садится; ну, короче, мы же просто солдаты в армии, тут-то никто не спорит, так что я, Билли и Натали просто такие подходим, подтягиваем стулья, присоединяемся к его подготовке, демонстрации и употреблению этой дури промышленной мощности; и, короче, пока мы готовимся и пока угощаемся, все поднимаем головы и видим друг у друга в блестящей улыбчивости глаз такие фразы, как Ну, мы же и правда подошли к завершению нашего, по словам Кенни, самого последнего сотрудничества, и Ну, в конце концов, этого хочет сам Кенни, и Блин, какая же лепота…; и занюхав по доброй паре дорожек на брата, а также, надо добавить, заглянув в бутылку «Абсолюта», которую откуда-то раздобыл Билли, – типа, почему бы и нет? – мы все сидим и угораем, когда Эрик, помреж, объявляет пятнадцать минут до начала; так что Кенни вскакивает, все остальные отрываются и направляются на боевые посты, и немного погодя я уже за осветительским пультом, перепроверяю первые задачи; ну, короче, к этому моменту я уже близко познакомился с нешуточным таким химическим вознесением, и тут так получается, что мой кайф вполне совпадает с кайфом зрителей, которые теперь стекают по проходам и горизонталят к своим местам, все на нервах, потому что, ну, они же сейчас увидят представление великого Кеннинга Флэка!; и зал понемногу, типа, заполняется до пределов сидячей человеческой вместимости, и возникает обычное ощущение дышащего ожидания, хорошая одежда в сочетании с восприятием в духе «давайте-уже-развлекайте», свежего кондиционированного сдержанного предвкушения, когда внезапно в наушниках мне дают сигнал: и вот я затеняю свет в зале, как раз когда монстр звука Билли заводит ревущий гитарный риф, оглушающий публику до молчания с воздетыми бровями; затем Билли вжаривает вступление на барабанах, они грохочут и топочут, и я навостряю уши, а потом плескаю на стену за сценой снаряд люминесцентного зеленого, как раз когда клокочущая ярость музыки находит брешь и переходит в тарахтящий супербыстрый фанк в четыре четверти…

…И тогда выходит Кенни, неосвещенный и зловещий, его силуэт делает ровно шесть пантерных шагов, пока не встает на отметку в центре сцены и не замирает спиной к публике; и потом там стоит, типа, просто стоит – неподвижный, хотя и пропитанный невидимой неотвратимостью, – пока его чернота не начинает внезапно покачиваться на пятках, четыре, пять, шесть раз; и тогда я обдаю его пятном астрально-янтарного света, и он подскакивает, вскидывая ноги сзади и спереди, в гитаристских движениях, бьется и извивается под саундтрек Билли, как хеви-металлист; и потом, покорчившись под пыхтящий слышимый напор музыки, делает свой спрингстиновский прыжок, приземляется во внезапной тишине и полном освещении, в основном оранжевом и желтом: жилистый парень в фирменных черных джинсах и футболке…

…И потом моментально переходит к первой части, почти не двигаясь и робко заговорив гнусавым голосом о том, как то и дело ломается ксерокс в кладовке – как ему приходится открывать ксерокс и вырывать исковерканную бумагу из его кишок; и ему уже четыре раза, говорит он, пришлось отвоевывать заляпанные страницы у теплого металла; и каждый раз – одна и та же херня, говорит он: приходится прочищать лоток, потом закрывать разобранного монстра, потом ждать, пока он перезагрузится, потом возвращать стопку страниц, потом бессильно наблюдать, как весь процесс опять зажевывается; но в этот раз, говорит он, он уже реально психует, потому что сто копий внутренней двухстраничной памятки от начальника Джейка надо сделать быстро, просто кровь из носу, потому что копии и так уже опаздывают на четыре часа; и он объясняет, что он в «Эквитабл Иншуренс» новенький и он суперрад получить работу, потому что искал ее семь месяцев после того, как его уволили с оплатой за две недели из «Филипа Морриса», через два дня после того, как у его матери нашли рак матки; и поэтому после четвертого отключения ксерокса он решает отнести памятку Джейка в платный копировальный центр на углу, просто лично отнести профессионалам, чтобы это стопроцентно напечатали, и расходы взять на себя; так что он втихую спускается на служебном лифте, который завешен противоударной изоляционной тканью, и юркает через черный ход; потом заворачивает за мусорные урны на улицу, выходит за угол на Кинсман-роуд и торопится мимо фасада «Эквитабл» под дневным солнцем, не желая попадаться на глаза начальству; и подходит к копировальному центру всего в двух заведениях от «Эквитабл», когда чувствует что-то у ног и внезапно замирает как вкопанный; и вот он опускает глаза и видит, что его за лодыжку схватил бомж – что бомж просто потянулся из своих картонки и хлама, где он свернулся калачиком, и вцепился одной рукой в ногу Кена; и Кен, типа, пытается его стряхнуть, дергает и брыкает ногой, и орет – Эй, типа, Эй, – но неподвижное тело – ни в какую; и вот Кен один на улице, опаздывает, ему ужасно стыдно, с оригиналом памятки Джейка, а бумажки мнутся и гнутся, и он психует, потому что выглядит все так, будто последний человеческий жест этого попрошайки – держаться смертельной хваткой за аргайловый носок Кенни; и так далее – и вот Кенни чувствует себя как дома, в образе; и, как обычно, публика – с ним, тут же и целиком с ним, сердцем и душой, реагирует, как единая связанная нейронная сеть, взрывом смеха, потом – нервного смеха, потом – гортанным удушьем стыда и ужаса, потом – реальной нервозностью, а потом – опять смехом…; и вот, другими словами, нам всем хорошо, все здорово, публика в таком же восторге, как и я…

…И короче, после этого Кенни продолжает вести людей по сегментам: дальше Мусорщик – где от меня требуется особое внимание: нужно следовать за Кеном желто-лиловым прожектором и одновременно выделять темное пространство помоек, в которые он залезает, – и потом он переходит к Мелиоратору, это прям классно; и в общем и целом начинает казаться, что вечер удался, представление хорошее, мощное: смех обрывается, где положено, и точно так же слезы коллективно сглатываются, а потом зал реально погружается с головой в беспроигрышный момент – на «Адском ландромате», – когда Кенни хлещет подряд пол-литровые «Курсы»: уже на двух третях первой банки зал бешено свистит и улюлюкает, а когда он вскрывает второй пивас и запрокидывает – очень медленно – вверх дном, ну, они так с ума и сходят…; после этого нормально заходит «Пока видит Бог», как и «Биоразнообразие», потом мне можно чуток передохнуть на Роберте Уилсоне, где только неподвижный лазурный цилиндр в полумраке, никакого движения или затухания; но как бы на этом моменте, именно здесь, я начинаю замечать, что, по непонятной мне причине, творится что-то странное: как я сказал, Кенни изображает Роберта Уилсона – его туманность, его просчитанную инфантильность, его лаконичную эгоманию, – но тут посреди движений и манер Уилсона в игру Кена – то есть в Роберта Уилсона – как будто вкрадываются отрывки Мелиоратора; в смысле, сперва у Кена ни с того ни с сего ходят желваки, как у Мелиоратора, слегка сбивая речь Уилсона, а потом он изображает моргание всем лицом в стиле Мелиоратора; ну, в зале еще никто, конечно, не просек, но я-то вижу ясно как день, это чертовски очевидно; и должен сказать, мне это кажется малость странноватым: это явно не прием, тем более незаявленный, – для такого Кенни слишком дисциплинирован; но когда он переходит к следующей части, «Маммоне», то снова-здорово: посреди пресмыкательств Маммоны в центре сцены – очень смешного момента – снова возвращаются части, заготовленные для Мелиоратора; но теперь еще ярче – он снова работает желваками и моргает всем лицом вдобавок к тому движению, когда Мелиоратор яростно чешет голову сбоку, и даже слышится намек на хриплый контрабандистский голос Мелиоратора; и я сижу за своим пультом и, ну знаете, думаю, э?..; это не типичный Кенни – чтобы так размывать границы; обычно его персонажи выпуклые, как резьба по дереву, – но вот опять большое моргание Мелиоратора, причем эта хрень все более и более выраженная; Мелиоратора, конечно, критики упоминают чаще всего, и – наверное, неизбежно, – именно на него почти всегда громче всего реагирует зал, хотя люди все еще даже не заметили, что происходит, – и упс, вот опять пошел Мелиоратор, в этот раз в Троглодите, и теперь опять, но даже еще сильнее, в Погосте; и вот объясните: какого хрена Мелиоратор делает в Погосте?; ну, меня-то, должен сказать, все это начинает уже понемногу веселить, когда во всех персонажей Кенни начинает влезать Мелиоратор – особенно в Погоста, чей рэп о квазиорганическом мыле точно не должны портить эти желваки, и он не должен звучать этим бандитским голосом; но Кенни, типа, продолжает шоу, просто идет от сегмента к сегменту и как будто не замечает, что делает, или не переживает, и, надо сказать, мне до сих пор очень хорошо, совсем даже не плохо, так что я решаю Почему нет? Подыгрывай, и вот начинаю подкидывать световые решения Мелиоратора в Борца за Свободу, на котором мы сейчас остановились; постепенно гашу мелиораторское размытие золотого слева в глубине сцены и кладу пятно на авансцену, где стоял шезлонг; и эффект, должен сказать, действительно уморительный, когда сцена начинает разлагаться еще и визуально; а потом, типа, сижу я такой, кайфую со всего этого, как вдруг замечаю, что Билли, наш проныра, смекнул, что происходит, и поддерживает за звуковым пультом, добавляя в общую солянку звук марширующих сапог и незапланированный щебет сойки от Мелиоратора – а я это слышу и, типа, так и вижу, как Билли-бой покатывается за звуковым пультом, прямо за животик хватается от смеха, который приходится сдерживать; и все же в зале никто как будто не замечает, реакция обычная, смеются и гримасничают везде, где надо, транс непробиваем, и по ходу следования сегментов мы с Билли так и продолжаем подкидывать апроприированные у Мелиоратора звуки и свет, пока Кенни не становится практически одним персонажем, почти целиком сохраняя нервные движения, тики, позу и подачу Мелиоратора во всех последующих персонажах и монологах; и блин, я-то к этому времени уже почти под пультом, мой пресс так и разрывается от подавленного хохота, и не представляю, как там держится Билли, когда вдруг из зала доносится какой-то вой или вопль, такое огромное ревущее горловое извержение, откуда-то из района оркестровой ямы:

НО Я НЕ

Я НЕ

Тогда я тут же прихожу в себя, встаю за пультом, потому что вой был громким; и оглядываюсь, и очевидно, что где-то что-то пошло не так – что-то реально пошло не так; и вижу, что Кенни тоже бросил все, что делал, выпрямился и вышел из образа; и я бегу к краю кулис у авансцены и выглядываю за просцениум, и тут вижу в семи-восьми рядах от сцены мужика, где-то лет под сорок, здорового и в бежевом костюме, но с распахнутым воротом и перекошенным набок галстуком; и он стоит в конце правого ряда у оркестровой ямы, раскинув руки по сторонам, и бьется спиной и затылком о стену зала, прямо-таки бьется снова и снова; и, типа, он сплошь выпученные глаза и зубы, и ревет, просто ревет во всю глотку:

И ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ О

О

И ЧТО ТЫ

ЧТО ТЫ

Сперва зал, кажется, думает, что это часть представления: все на своих местах, смеются, обернулись к нему или с улыбкой переглядываются с соседями, но скоро становится понятно, что это по-настоящему, что это не отрепетировано, и тогда все вскакивают и убираются подальше от бешеного; и начинаются крики и ужас, и все приливают к противоположной стене, и толпа проталкивается как можно дальше; и тут все начинают спотыкаться друг о друга, лезть по головам, типа, все панически торопятся по узким рядам или забивают проходы; и посреди этой неразберихи пытается пробраться охрана, но их утягивают тела, стремящиеся в другую сторону, синие формы барахтаются и пытаются пробиться через распуганную публику:

И ВТОРОГО ШАНСА НЕ БУ

Тут я чувствую, что у меня за правым плечом дышит Кевин, один из работников сцены: он тоже вышел посмотреть; и вот мы просто стоим и смотрим на этого мужика, на этого несчастного мужика, как он просто-таки бьется затылком о стену и бушует, просто-таки бушует, руки, пиджак и конец галстука трепыхаются, и все трясется – бедолагу целиком охватил мозговой хаос:

И НЕ БУДЕТ ВЕЧНОЙ ЖИ

Тут Кевин говорит, с уважением, что он читал о таком, о том, как человек может внезапно спятить – что у некоторых просто запрограммирована предельная близость к допустимому отклонению, потом однажды эта изначальная слабость каким-то образом пробуждается и узел развязывается:

ПОТОМУ ЧТО УТРАЧЕННОЕ

НЕ ВЕРН

Тогда наконец черный охранник из «Афанасьевского» сумел пробиться через толпу и вывалился в пустоту перед бешеным – пустоту из-за того, что вся публика смылась в другую сторону; тогда охранник, подняв обе руки перед бедным неудачником, подходит к нему реально медленно, реально медленно, пытается уболтать, но бешеный просто бросается со своего места у стены и нападает на охранника, а тот отскакивает назад в кресла и спотыкается; и теперь люди реально занервничали, все серьезно напряглись, хоть бешеный и метнулся обратно об стену, – и вот тут Кенни медленно идет к бешеному со стороны сцены, приближается, держа руки на высоте груди; и пытается успокоить, заговорить, шажок за шажком, говорит медленно и мягко:

– Ну все, мужик…: просто успокойся… просто выдохни…

ПОТОМУ ЧТО ОНО ПОХОРОНЕНО

ОНО ПОХОРОНЕНО В МОЕЙ КРОВИ

– Ну все, мужик, ты справишься…; да, у тебя получится…

И Я ПОХОРОНЮ

Я ПОХОРОНЮ ВАС В СВОЕЙ КРОВИ

И Кен подходит, и он совершенно спокоен, и, приблизившись, вытирает себе лоб, и все говорит, просто спокойно говорит:

– Потому что берег каменистый, и шаги толкутся и теснятся, но ноги не тонут, я ковыляю ко шву во времени, здесь, где небо проглатывает море: Дай мне подойти так близко, чтобы увидеть, что тебя не достигнуть; скажи мне, что это приостановленное падение, мое продвижение, есть приближение к тенденции, чтобы я достиг мимолетности и прозрачности – прозрачности непроницаемой; покажи мне, что мое страдание растет, поскольку это константа, а сам я уменьшаюсь; научи меня видеть нежность в этом ужасе – вечность моей хрупкости; разреши мне черпать силы из этой бесконечности, где шаг сливается со скольжением, а различие становится сходством; дозволь мою неистощимость; покажи, что я шаблон для подтверждения времени, когда двигаюсь так быстро, что не вижу перемен: Ты тень на генеративном краю меня: будь достижим, но невозможен; докажи мою конечность, растянутую бесконечно; научи видеть, что, страдая, я продолжаюсь; сделай из моей мимолетности нечто долговечное…

– Короче говоря, да – можешь себе представить? – вот я снова сажаю деревья, но в этот раз сделанные из языка – и там и там все дело в корнях, понимаешь ли (как видишь, я буквально-таки горожу огород) – (эм-м…) – но се есть правда; знаю, наверняка тебе кажется, что я переменчивая, вся такая эксцентрично-непостоянная, но просто парень, с которым я жила, оказался чуток шизиком – ох уж этот мой дар к неестественному отбору, – и потому подошло время перемен, снова, подальше от этого маньяка с его музыкой, – и Хомский тут полная-преполная противоположность: он страстный, но сдержанный, бесконечно благоразумен, однако ж извечно открыт для дебатов и дивергенции (-тности?) – и вот так я начала с ним работать / исследовать / учиться / развиваться – на фоне фонем! – и се есть верно: Хомский едва ль не первым (так мне мыслится) выдвинул соображение об универсальной грамматике (видимо, в противоположность «парамаунтной» или «XX века-фоксовой») (прости) (ну правда, не удержалась) – се есть врожденная языковая способность, то есть лингвистическое умение, входящее в наш большой злой биологический арсенал, – и теперь, лет тридцать спустя, это все еще сомнительно, многим еще не хочется в это верить – но я верю (ноя, верю), подстригая тут свои языковые деревья…

– Дорогая Робин – я ее обожаю, правда, как и ее письма на едином дыхании; вот это я дочитаю позже: слишком хорошее, чтобы прикончить одним залпом – слишком изобильное, слишком богатое полезными элементами; мы с ней мыслим так похоже, хотя это она вечно скачет по миру, пока я сижу тут в Хантсвилле и представляю себе, что тики часов – это тюремные прутья или штриховка на гравюре, обозначающая тень, все более глубокую; иногда я гадаю, отчего происходит ее ветреность: от внутренней бури или внутренней уверенности, это выражение силы или слабости; во всяком случае, я для нее – открытая дверь, уже на подсознательном уровне; она проникает в меня с неожиданных сторон, находит еще нехоженые дороги…

…И ведь так было всегда: вот пойдем мы на очередную долгую дневную прогулку, еще в средней школе, – и маршрут всегда выбирает она, а я не возражаю; для меня это всегда был верный маршрут, самый удачный, ведь на нем меня всегда на несколько шагов опережала Робин; и когда она бросится на траву рядом с озером Берд-Спринг, среди «скачущей Бет» и «кружев королевы Анны»[16]16
  Англоязычные названия растений – мыльная трава и дикая морковь.


[Закрыть], и вытянет руки и ноги, словно морская звезда, – сдавалась солнцу, так она это называла, – я тоже ложусь и вытягиваюсь, несмотря на грязь, из-за которой потом, понятно, мне дома еще влетит; так обнаружилось, что с ней я могу говорить и болтать день напролет, но так и не сказать всего, что могу сказать, тогда как с другими девочками – за обедом или в очереди к раковине в туалете – все разговоры о вселенной и ее содержимом исчерпывались в считаные минуты; Робин, ее улыбка и ее дух, мне представлялась аттракционом или радостно летящим через барьеры и высокие преграды вагончиком, когда от виражей, взлетов и пике дух захватывает так здорово; была у нас такая свирепая близость, уникальное ощущение, что все объяснения ни к чему, и ее отъезд в Оберлин не смог положить этому конец: потом она уже возвращалась редко, но мы переписывались, и подробности о ее постоянных переездах – в Адлеровский институт в Сиэтле, на археологические раскопки в Нью-Мексико и на Юкатане, в байкерский притон в Юджине и по всем бойфрендам – только укрепляли мое ощущение схожести, слияния; разница нашего опыта только подчеркивала тот факт, что на вещи мы смотрим в точности одинаково: Робин описывала ощущение от очистки песка столетий с маски бога дождя майя – а я просто-таки знала, что она чувствовала; она пишет, как застала своего парня в душе с другой женщиной – причем с гипоаллергенным мылом Робин, – а я просто-таки стояла рядом с ней, с комком в груди и горле; наши поверхностные различия только подтверждали нашу глубинную тождественность, показывали, что нашу солидарность не пошатнуть; ибо расстояния и различия между нами – ничто…

…Такое у нас родство; и все же – возможно, иронично – среди этой безграничной открытости и легкости в общении как раз об этой близости мы никогда не говорили; много лет, с самой первой встречи в младшей средней школе, мне хотелось сказать Робин об этом, о своих чувствах – о том, что я чувствую с ней и по отношению к ней; но я всегда сдерживалась: всегда боялась, что это повлечет ненамеренные последствия – более того, я не сомневаюсь, что так и будет; боюсь, если облечь в слова то, что, уверена, мы обе понимаем до конца, в каком-то смысле изменится тональность нашей общности, а это высокая цена; ибо впредь, уверена, наше общение утратит некую нерефлексивную невинность или как минимум долю спонтанности; некоторые контакты только убьют то, что я больше всего ценю в отношениях с Робин – легкость и невыраженность, ненапускную легкомысленность; и уверена: эти свойства уже будет не вернуть: как мы приобщались к непринужденности, так теперь нас обуяет стеснительность; обратить это вспять не легче, чем вернуть девственность; мне тяжело думать, что для близости необходима какая-то доля отстраненности, пусть и только в качестве предохранительной меры, поскольку действительно кажется, будто связь, в глубинном смысле этого слова, приходит вместе с призраком отстранения; потому что войти с человеком в контакт – значит изменить этого человека – есть такая уверенность; это напоминает мне игру, о которой однажды после школы рассказывала Робин, когда мы шли по Анатта-роуд, уже явно двадцать лет назад: найти на странице слово, знакомое слово, а потом смотреть на него, просто не спускать глаз; и скоро, не больше чем через несколько секунд, покажется, будто в слове ошибка, или опечатка, или будто с ним что-то еще не так; и я так один раз пробовала с самым знакомым словом на свете: любить, первый глагол в букваре латыни, слово, известное всем; и, клянусь, не больше чем через пять секунд это уже было не то слово, что я знала всегда: оно казалось странным, кривым, и словно у него есть самые разные произношения, кроме того, которое лично я всегда считала правильным, которым я всегда пользовалась; так что был такой диссонанс…

…На самом деле я вспоминала об этой ситуации как раз на прошлой неделе, когда у меня в офисе произошло что-то удивительно похожее; был четверг, и мы готовились ко вселяющему ужас переезду на другой конец города – в прошлом месяце Генри выиграл право на региональную дистрибуцию для «Сан Микросистемс» и тем самым заодно решил свои годичные сомнения о расширении офисного пространства, – так что среди наших столов торчали коробки и большие баки для мусора; Джоан, Джесс, Мадлен и я доставали старые документы, записки, сообщения о телефонных звонках и тому подобное и либо выбрасывали в баки, либо складывали в коробки; и тут – было где-то полчетвертого – Джесс сходила за кофе, а когда вернулась, разговор вышел на мини-сериал, который закончился в предыдущий вечер:

– Боже, такой грустный, сказала Мадлен;

– Я в конце все глаза выплакала, сказала Джоан;

Я понимала, что они имели в виду: сериал действительно был неисправимой слезовыжималкой, очередная вещь в духе «болезнь месяца», которая почему-то за три вечера вдруг набрала немалую силу; в нем рассказывалось о драгоценной луноликой девочке по имени Хиллари, которая в шесть лет страдала от лейкемии; сюжет, преданный жанру, заглянул во все закоулки этого печального мира, посетил специальные больницы и детские клиники, показал другие сраженные горем семьи; пожалуй, предсказуемо, что я так прониклась, так что, когда завершилась последняя серия, а на экране высветился телефонный номер справочной для доноров костного мозга на 800, я просто-таки скомкала «Клинекс» и бросилась к телефонному столику за блокнотом и карандашом; заодно записала и речь закадрового голоса о том, что они будут признательны финансовой поддержке; более того, такие мысли посещали меня уже во время просмотра, начиная со второго вечера: я подумала, что хотела бы как-нибудь помочь этим несчастным людям, ведь доноры – это дали понять четко – в дефиците; вот чем я могу помочь, пришло мне в голову: вот способ поучаствовать там, где это действительно нужно и где я смогу на что-то повлиять; вот наконец то, что я могу сделать – и что с удовольствием сделаю; и я была очень довольна нужной информации в конце сериала и той ночью спала очень крепко; но когда на следующий день Джесс и Мэдди, собирая макулатуру со своих столов, начали его обсуждать и просто без умолку трепались о подробностях…

– А помнишь ту сцену на кухне…

– Какое у нее было лицо…

– Знаешь, думаю, я когда-нибудь хотела бы…

…так и чувствовалось, как мой пыл угасает; инстинкт испарился, и сама возможность участия стала неприятным бременем; это ни в коем случае не элитизм – конечно, я только рада, что благодаря сериалу, скорее всего, повысится число доноров, – но мой собственный позыв задвинулся куда-то на периферию; и под конец того дня с нескончаемым потоком слов мое участие в том, что я все еще признавала незаурядно достойным делом, стало откровенно немыслимым, хоть у меня и редкая группа крови…

…Более того, это бывает часто – когда я чувствую, будто слова, чужие слова, вытесняют мои и не оставляют места мне; не знаю почему, из-за какого механизма это происходит, но когда происходит – причем часто, – я обнаруживаю, что у меня вырабатывается потребность, даже искренняя тоска по словам, которые не станут неприятными и незнакомыми – то есть по моим собственным словам, уникально моим средь этого чужеродного прибоя; и все же, когда я ищу такие слова – свои слова, – кажется, что их нет: все мои слова даже при секундном рассмотрении кажутся чужеродными, плодом чужого труда; и потому я задаюсь вопросом, как вообще могу претендовать на то, что происходящее в моем сознании – мое, а не продукт жизнедеятельности какой-нибудь другости; часто у меня такое ощущение, что я не столько думаю, сколько подслушиваю собственные мысли, слушаю со стороны повествование, которое рассказывают друг другу другости, – что это другость думает меня; потому что, сказать по правде, такое ощущение, словно от меня не исходит ничего; даже мои незапланированные вскрики, самые прочувствованные восклицания предопределены другими: я замечаю, что именно в моменты сильнейшего волнения – когда я забираюсь в глубины своих реакций, в самую глубинную частность себя, – мои слова, которые вроде бы должны быть самыми личными и спонтанными, на самом деле самые деривативные – просто чистые банальные клише: О боже! Вы только посмотрите! Поверить не могу!; но где же тогда мои слова, спрашиваю я, мои собственные мысли?; иногда кажется, я проводник, а не содержание – перевалочная база, конденсатор, паттерн в волнах; или что я самое большее кладу кирпичики, сочленяю куски чужой твердости, чтобы построить свежее восприятие; все это похоже на подростковое мышление? – не знаю, но задаюсь вопросом, а откуда взялась мысль, будто все это похоже на подростковое мышление; в лучшем случае я вижу себя, этот антрацит, каким-то раздражителем, тем, вокруг чего в моем сознании нарастают течения культуры, как жемчужина: я не выражаюсь, а накапливаюсь; отрезанная от собственных истоков, погруженная в полученную историю, я чувствую себя лишь сбивающим с толку неизвестным параметром: я не знаю, почему никогда не ношу одни и те же туфли два дня подряд; я не знаю, почему говорю людям, что не люблю путешествовать; я не знаю, почему у меня в квартире всегда так мало еды; я не знаю, почему так нервничаю, когда приходится ждать в очереди; я не знаю, почему испытываю духовный подъем, когда вижу «Изгнание из рая» Мазаччо, тогда как микеланджеловская версия того же самого сюжета не вызывает никаких чувств; я не знаю, как меня занесло на мою работу; я не знаю, почему стараюсь демонстрировать видимость невозмутимого дружелюбия; я не знаю, почему даже я обращаю на себя внимание; но знаю, что эти тревоги и слова, составляющие эти тревоги, тоже как будто приобретены у других – всем скопом; даже мои слова для выражения моей же печали – лишь воплощение выражающей печаль другости, часть ее системы, этой культуры Мебиуса, и потому – очередное подтверждение ее господства; даже суть моего страдания предопределена словами других, и превыше всего мне хочется найти собственный способ страдать, уметь выражать себя в печали; значит, это и будет моим проектом, моим творческим начинанием: найти совершенно личный вид печали; это, возможно, мой самый значительный труд; и все же, когда я об этом говорю, не стоит употреблять даже «мой», «мое», «я», ибо это слишком смелое допущение; чтобы лучше передать ситуацию, было бы лучше, точнее, уж явно – умнее, пользоваться третьим лицом, «она» – или даже «он», мужской род, еще более обобщенная форма: на самом деле мне стоит говорить Он просыпается, Он плетется в ванную; Он морщится и моргает всем лицом в зеркало – да, так лучше; так определенно правильно: Он поворачивает ручку, чтобы смыть воду в синей чаше туалета «Стандарт»; Он промывает Его глаза, Он чистит Его зубы; Он выдавливает пену из баллончика и бреется бритвой из оранжевой пластмассы; Он шлепает кремом после бритья и чувствует, как кедровая едкость морозит Его нос; Он проводит «Бэном» под Его левой рукой, Его правой рукой; Он держит Его руки перед собой, пока не уляжется холодок в подмышках, пока Он не вытрется; из Его гардероба Он вынимает рубашку «Лорен» пастельно-голубого цвета, потом извлекает темно-синий костюм «Пол Смит» с серебряными тонкими полосками; Он срывает бумажную полоску от химчистки с Его рубашки, потом чувствует, как шероховатая жесткость Его рубашки охватывает Его плечи, Его трицепсы, Его живот, Его; Он застегивает и приглаживает, Он поправляет воротник, Он ощущает тяжесть Его костюма; костюм прямоуголится на Его плечах, зауживается на Его талии; Он садится и наклоняется к мягким носкам и решительным непоцарапанным туфлям; Он расчесывает Его слои волос к предназначенным падениям, которых они все равно ищут сами по себе; Он оглядывает Его черную пластмассовую расческу и переворачивает, потом широкими зубьями подравнивает Его брови; Он берет аккуратный маленький конверт с поверхности Его письменного стола и вспоминает об обещаниях внутри: Ростропович, Дворжак, Бетховен; Он собирает Его драгоценности, аналоговые часы, монеты, ключи, бумажник, затем запечатывает на Его персоне, стягивая узел Его галстука; Он поправляет Его кожу на шее до окончательной уютной комфортности, затем распахивает Его деревянную дверь, перемещаясь на более хрустящую плоскость Его паласа в коридоре…

…внизу Он садится с низким стаканчиком сока «Флорида», после чего Его слуга, кого Он встречает дружелюбно, хотя и не удостоив взглядом, подносит тарелку с теплыми говяжьими сосисками, заключившими в виде буквы «А» яйца вкрутую, плюс полный кофейник – кипяток; Он скрещивает Его ноги и позволяет Его левой руке перебраться от удобно расположенной подставки для тостов к краю Его поднятой «Пост»; Он потребляет; Он бросает Его матерчатую салфетку, сложенную в виде половых губ, на Его заляпанную опустошенную тарелку; ножки Его стула ворчат по Его белому кафельному полу; Он находит Его бордовый дипломат, ручка из кожи страуса удобно ложится в Его кулак; Он открывает набор дверей под разное окружающее звучание; Его лицо и грудь согреты днем…

…Его обнимает ремень безопасности, внизу и поперек; Он аккуратно сдает назад, посмотрев направо, налево, на тротуар, направо, налево – после съезда на улицу; Он едет в плавной тишине, управляя лишь одной Его рукой; его мучают блики от корпуса; Он задумывается о солнечных очках, передумывает; Он сворачивает с шоссе; Он поворачивает на улицу, Он заворачивает за угол; Он находит и выворачивает на стоянку отеля; Он не заглушает Его двигатель, оставляет работнику Его ключи в Его машине, не закрывая Его дверцу; Он получает Его чек, Он идет прямо, молча, внутрь; Он направляется к лифтам и испытывает легкий подъем в торсе, когда звучит звонок, мигает свет, разъезжаются двери, подвижная камера принимает Его ноги…