Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

…Вошел Рэй, и мы быстро обнялись… меня утешили его тепло и широкогрудая хрипотца, солидная под блейзером «Харрис Твид»… пахло от него, как всегда, очень хорошо… лаково, зернисто… я направила его к дивану в гостиной и предложила что-нибудь выпить… но у меня не было клюквенного сока, который он попросил, так что он сказал, что подождет… и мы поболтали о всяких повседневных пустяках, а потом, без настоящего намерения начать, на меня накатило… и теперь, когда накатило, я просто подчинилась… мне не хотелось пуантилистского общения обыденности – я отдалась волнам… несколько минут подряд я испытывала на себе, каково это – бурлить… опустошаться… и попыталась прежде всего перейти к истине, не к маскараду, который представляется подлинностью, когда истина упоминается между делом, а к полному разрушению искусственностей характера, самоотверженному прыжку в… в то, что, как я полагала, обязано оставаться вечно скрытым, к сущности того, что я всегда хранила в тенях… к той точке, когда «я» становится печалью… к своему страху, что я настолько сущностно отстранена ото всех остальных людей, что обречена на пожизненное одиночество… к своему ощущению, что во мне что-то искало отравить все хорошие моменты осознанием и анализом, между тем все плохие моменты оставляя беспримесными и чистыми, а следовательно, чудодейственно сильными… к своей уверенности, что из-за самоосознания я неспособна призвать амбиции и жестокость, необходимые, чтобы преуспеть – или даже выжить – в этом мире… и я рассказала ему о своем страхе, что никогда не смогу озвучить свои мысли, поделиться с другими, потому что любого, кто их услышит, заразят они, заражу я, моя болезнь… ведь я – вирулентный агент… и я рассказала о еще большем страхе, что мои слушатели не заразятся, что они не поймут, потому что пропасть между нами настолько велика, что через нее не перейдет ничто… и рассказала ему о своей неспособности участвовать в простых ритуалах жизни – разговорах и взаимодействии, одевании, знакомстве и вращении в кругах, блаженстве общих мест, потому что я всегда отрицаю и принижаю… и о том, что я чувствовала себя так, будто наказана за грех понимания, что моя добродетель есть моя же погибель… но и о том, что втайне я гордилась мыслями, которые были моим бичом… и о том, что я никогда, ни разу в жизни, не чувствовала, что я чему-то принадлежу… что я ни разу не чувствовала себя в близком мне контексте, где мне есть место… другими словами, о том, что я никогда не чувствовала, что для меня есть место, настоящее, где угодно, – но что меня вырвали из моего времени и бросили кувыркаться и барахтаться в воздушном потоке истории… и говорила о своей уверенности, что есть и другие, кто чувствует то же самое, в точности то же самое, но что даже если мы найдем друг друга, то это не поможет, ничего не изменится… ведь уже слишком поздно… смысл не вернется… и рассказала ему о своем ужасном страхе, что из-за своей борьбы стала неспособна достичь целей этой борьбы, что процесс непоправимо мешал цели… что мою спину прогрессирующе кривят попытки выпрямиться… и говорила, как ненавижу свое зыбучее сознание… из-за страха, что в ужасающей степени на нем основано мое самоопределение… на его чистейшей деструктивности… и говорила… и говорила…

…а когда сказать больше было нечего, он уже обнял меня… сперва, когда я говорила, он взял меня за руку и гладил пальцы… а потом встал на колени у моего обитого дивана, глядя снизу вверх… потом сел на подлокотнике… а когда я закончила, он был рядом, прижимал к своему плечу, сильно, и целовал в висок, и в скулу… сперва он молчал, и это было предпочтительней, ведь я чувствовала себя голой, и испуганной, и пустой, и страшащейся того, на что способны эти слова… я выбилась из дыхания, сердце стучало, словно я только что бежала за уходящим автобусом… но он все же обнимал меня… и один раз, всего на мгновение, мне показалось, что и он задрожал… а потом уже говорил он, потому что я больше ничего сказать не могла… и говорил он, шептал… и его слова, раздававшиеся вблизи, проникали мне в ухо: Да будут благословенны твои раны…

…позже мы оправились и, в молчании и незначительностях, приготовились выходить… на улице, по пути к его машине, мы шли рука об руку… я поняла, что забыла сумочку, но решила не возвращаться… ведь к этому времени мне уже не нужны были деньги, не нужен был паспорт… тем вечером в «Караване» было сравнительно тихо, всего пара гуляк… но звучала приятная музыка – какая-то негромкая местная группа с сапогами и гитарами, и с оригинальными песнями, и мы с Рэймондом улыбались и говорили ни о чем, попивая бурбон… прощаясь, мы с силой обнялись под желтой лампой у моей двери; крепкие поцелуи Рэймонда давили на кости моего лица… позже ванна, долгая и очень горячая, оказалась щедрой и стоящей того, несмотря на позднее время – было уже больше часа ночи, когда я наконец смогла уснуть… благодарная, что Рэймонд почувствовал: еще не пришло время заниматься любовью… когда раздался звонок, в восемь вечера, через два дня, я тут же все поняла… обычно красноречивый Рэймонд начал с молчания, потом путался в словах, и я тут же все поняла… тут же… почти словно этого ожидала… и все же боролась с собой, чтобы не положить трубку, просто не повесить… но я слушала, и слушала еще, пока он говорил, медленно и с трудом, о том, как его тронули мои слова, как растревожили, как впечатлили, как он считал это за удачу… за честь, сказал он, даже чувствовал себя избранным… а потом, когда он сказал, уже тише, что, с другой стороны, много думал о том, что забрасывает работу, что ей нужно уделять больше времени, я только встряла и сказала, что все понимаю… и после краткой паузы он просто поблагодарил… и я ответила, снова спокойно, что все в порядке… видите ли, никаких дурных слов … никаких… с чего быть распрям?.. потому что, видите ли, я пережила звонок хорошо… более того, я увидела в нем подтверждение… подтверждение, что все это время была права насчет Рэймонда… что мое чутье нисколько не подвело… что я точно уловила в первую же встречу, что и он существо одинокое, и как раз это срезонировало во мне с первого же мгновения, с первых же слов… и так я поняла – и понимаю до сих пор: звонок Рэймонда на самом деле являлся его способом сделать нас ближе… определенно ближе… ведь он, очевидно, понимал, что мы можем быть ближе, только оставаясь непреодолимо далеко… потому что одиночество, понимал он, есть наше общее состояние… наша определяющая взаимность, наш режим взаимодействия… единственный доступный нам способ… и потому в одиночестве мы будем вместе… в сообществе отшельников мы достигнем нашей связи через разлуку… раздельность и будет доказательством наших уз… как я уже сказала, я все поняла… и потому отпустила его, чтобы принять его… подтвердить наш альянс…

…после я не выходила из дома три дня, все выходные… я резала купоны, и оставляла включенным свет, и добралась до как будто вечных сущностей в своем холодильнике, этих заплесневелых забытых древностей у стенки, чтобы не приходилось звонить, выходить, вступать в контакт с другими… и подолгу смотрела на телевизор… но по нему не скучала… я недостаточно хорошо его знала, чтобы скучать… на что и рассчитывала… в конце концов, должна же быть какая-то польза и от нарратива… пусть и всего лишь в утешении после гарантированной утраты… и, конечно, в течение этих трех дней дома я ловила себя на том, что вспоминаю, снова и снова вспоминаю, вполне предсказуемо, своего отца… отца, которого – как я до сих пор обнаруживаю, что думаю, и даже искренне верю, – у меня никогда не было… потому что ощущение именно такое… мое ощущение – именно такое… в конце концов, отец ушел, как мне говорили, даже раньше, чем мать узнала, что беременна… так что в каком-то смысле его поступок даже не считается уходом… ведь уходить было не от чего… родители были очень молоды… он, говорила я себе, авантюрист… на самом деле он был просто мальчишкой… мальчишкой, который рискнул… мне рассказывали, что у него были широко посаженные, горящие, как маяки, глаза… и что он любил крепкий кофе… что он размахивал руками, когда говорил, и притопывал ногами от избытка энергии, когда смеялся… с матерью его познакомили в доме ее отца, когда они оба приехали в гости… позже мать сказала, что никогда не встречала никого подобного… с таким заразительным щенячьим настроением, сказала она… он интересовался всем, сказала она, и разговаривал с любым, кто мог поведать ему что-то новое… то есть – как он, видимо, верил, – практически со всеми вокруг, сказала она… однажды, вспоминала мать, он остановил свою машину и залез на ее крышу, чтобы посмотреть на луну, огромно висящую над ночным горизонтом… он говорил о ней без умолку несколько минут, сказала мать, почему она выглядит такой большой, что это только оптическая иллюзия из-за близости ландшафта… и говорил о своей мечте посмотреть все до единого штаты в стране и в каждом завести друга… но раз денег на путешествия у него не водилось, он любил разглядывать фотографии из путешествий, даже чьи-то личные в старой помятой книге… он писал и получал ответные письма от Эдварда Р. Марроу, а это не шутки… и, хотя профессию он еще не приобрел, он был амбициозен, сказала мать… и еще сказала, что он носил щегольские туфли… и… и, видите ли, я до сих пор ничего не могу с собой поделать… совершенно ничего не могу поделать из-за этой хрени… из-за этой… из-за не больше чем мечты, мечты, что вечно возвращается, отчаянной мечты, напоминающей мне о моем времени: мечты об отсутствующем отце…

…но куда она меня довела?.. куда она меня ввергла?.. не во что иное, как в изгнание, внутреннее изгнание… изгнание и неопифагорейское молчание… где я ношу в себе собственного цензора… и подавляю собственные бунты… тем хуже для яйца!.. ибо мне доводилось читать об океанических чувствах[24]24
  Из переписки Ромена Роллана с Фрейдом, где он так назвал безграничное чувство вечности.


[Закрыть], но знаю я смерть от жажды посреди океана… и доводилось читать о тысяче точек света[25]25
  Из речи 1988 года Джорджа Буша-старшего, где он так назвал волонтеров.


[Закрыть], но я знаю, что они не дарят тепла, не дарят купольного свечения… но такова программа, наш великий культурный проект, императив восприятия, насажденный этим картелем кратности Демокрита/Декарта/Лейбница… мы понимаем мир, разделяя его, редуцируя… мы понимаем атомы и частицы, делая их все меньше, все дальше подразделяя… так же и с нами… каждый из нас – эксперимент… каждый из нас – задачка, над которой надо попотеть… поместить под изолированный фокус, понять… и все это можно почитать в De Particulier à Particulier[26]26
  «От частицы к частице» (фр.). Также можно перевести как «от частности к частности», этот же термин используется для обозначения продаж без посредника.


[Закрыть]… но через определенное время, не забывайте, после определенного момента частицы уже нельзя разделять… вскоре уже просто ничего не остается… ничего, кроме спонтанно собирающихся сил… которые затем спонтанно распадаются и мгновенно отмирают… гниют, отмирают… другими словами, после определенной редукции ситуация становится неисправимо нестабильной… становится одновременно самосоздающей и саморазрушающей… бесконечно поглощает саму себя, и исправить ее, успокоить может лишь наблюдатель снаружи… не забыли?: один из немногих моментов, в которых сходятся теория относительности и квантовая теория, – это потребность в наблюдателе… другими словами, события, само их существование, требуют двух агентов… но если существование – это встреча, то как же я могу…

…и посему я ищу… посему я охочусь среди вас, других несчастных неопифагорейцев, чтобы обрести способ покончить со своим нескончаемым распадом… посему провожу жизнь в поисках актуализирующего взгляда, удостоверяющего прикосновения… прикосновения истинного и удостоверяющего, что положит конец метажизни… существованию как компенсации… посему я выслеживаю сознательное прикосновение, что обратит частицы в волны… но, видите ли, поиск мой – с изъяном… мои усилия, очевидно, напрасны… ибо, хотя пришлось трудиться ради этого воссоединения, хотя пришлось страдать, чтобы призвать истиной своего актуализатора, у меня ничего не вышло… значит, понятно, я предлагаю не ее – не истину… даже в этом случае не получилось ее найти… даже тогда получилось лишь извращение истины… потому что я тоже ложь… я есть ложь… фальшивая апроприация причин и ресурсов – даже ресурса сочувствия… и поэтому мое ошибочное предприятие не смогло преодолеть пропасть…

…и поэтому я забираюсь еще глубже в укрытие, ускользаю за ширму… отменяя редкие вылазки… все время твердя поговорку, что как утешает, так и режет: Если камень упадет на яйцо, тем хуже для яйца; если яйцо упадет на камень – тем хуже для яйца… и вот так, удовлетворяясь подтверждением… нисколько не сомневаясь в том, что я знаю… вместо того чтобы кричать ублюдки – пошли в жопу!, я сворачиваюсь калачиком в молчании подтверждения… окончательном утешении, что закономерность есть… что события, даже в своем самом изолированном проявлении, подчиняются какому-то большему течению… течению, что доказывает: Дарвин ошибался… и Дарвин, и Спенсер, великие конкурентисты, все поняли шиворот-навыворот… их обоих, наших излюбленных имперских porte-parole[27]27
  Представитель (фр.).


[Закрыть], заразил средневикторианский оптимизм покорителей, совершенно извратив их открытия… я имею в виду, просто посмотрите на статистику… естественный отбор, выживание сильнейшего – да не может такого быть… не может… эти законы говорят о бездоказательной телеологии… просто посмотрите на факты… стимулом жизненных процессов не может быть выживание Одного или Одной группы… ибо Одна группа останется тогда в мире неразнообразном, недостойном и бесконечно одиноком… и тогда ее члены примутся аннигилировать себя ввиду невыносимой скуки, неутолимой вины и остаточного инстинкта борьбы… пока не останется только поистине Один… совершенно одинокий, жалкий и жалости достойный… нет: это вопрос точки зрения на цифры… на вескость фактов… смены перспективы… как ни измеряй, выживание Одного телеологически никчемно в сравнении с бесконечной и изнуряющей борьбой неисчислимых гребаных триллионов, не преодолевших планку… это слепой оптимизм – сказать, что в счет идет только выживание Одного, что это оно движет системой, в то время как непостижимо огромные и нескончаемые тяготы бесчисленных триллионов значения не имеют… это несостоятельная позиция… а значит, целью все это время было породить тяготы… вот в чем суть… вот для чего была создана система… так, при всей неустанной борьбе и неизбежной смерти в мире, очевидно, что окончательная цель жизни, биологического бытия – творить максимально возможные страдания… вот ради чего затеян эксперимент жизни… вот в чем всегда был промысел… и мы встраиваемся в этот план… более того, с таким планом все наши поступки наконец обретают смысл… полный смысл… и это та линза, через которую мир, все человеческое предприятие видятся великолепно, незаурядно, сверхобильно успешными… да: наше достоинство находится в пропорции с количеством наших страданий… вот наша метрика… наш окончательный судья… наш вердикт… наша неоспоримая причина…

…но нет: эволюции нет: есть только серийная экология… Дарвин был всего лишь рекламщиком, эгоманьяком… тогда как видение нам может подарить лишь эгоманьяк без эго… так что удачи с этим… и все же эволюция остается моделью, посредством которой мы творим… она дарует вдохновение и стимул… да: Человек, Творец… деятельность, в которой каждый обязан внести свой вклад… даже я, в остальном пустышка… я, кто в остальном просто сидит у себя в гостиной, бессильно, едва дыша… вот где я могу поучаствовать… могу поучаствовать… ибо мне тоже не чужды воображения… идеализация… я тоже сочиняю сценарии… я вижу движение воображаемого по неизбежной судьбе… мои мысли захватывают зрелища и драмы… драмы в серых тонах… и твердых поверхностях… драмы о пепельных людях, лежащих бок о бок на кафельном полу офиса… в сером помещении, холодном от кондиционера… и с ощущением, как холодный твердый пол давит на животы и колени, холодный пол, неподатливый под вытянутыми локтями и подбородками… и бьющиеся пульсы, и мутный пот, и задушенные всхлипы… и беспорядочное, захлебывающееся дыхание… всех устрашенных людей, вытянутых в линию на неподатливом полу… лишь с ножками столов и пылинками перед глазами, и с доньями мусорных корзин, и обрезанными низами столов… в поту и всхлипах… а потом сапог, давящий сапог… шлепающий по линолеуму, сапог – нет, два – высокие, шнурованные и черные… и сапоги вышагивают по комнате, громыхая… большие сапоги бьют по линолеуму громовыми шагами, рассеивая пыльные облака и скрепки средь оснований металлических ножек и коротких квадратных ящиков под тяжелыми столами… затем над головой начинается пихание и грохот, и на линолеум просыпаются ручки, степлеры и завитки бумаги… на холодный, твердый линованный линолеум, на котором распластаны люди… и снова громовые шаги… и шум хлопающих ящиков, и сдвинутых кресел, и сдвинутых кресел, падающих на пол… потом стук и шорохи… и лязг металла шкафчиков, и пинки по картотекам… и снова толкание и разбрасывание… и непонятно, почему не звенит сирена… и сапог громко пинает мусорную корзину, с грохотом налетающую на металлический стол… и падение настольной лампы, и новый водопад ручек, блокнотов и скрепок… некоторые из них приземляются на руки и щеки и на копчики – хотя стряхнуть их нельзя – люди не смеют их стряхнуть… а потом броски и новые пинки, затем новые шаги, затем шлепанье шагов становится быстрее и громче и потом замолкает, и потом всхлипы, и крики, и всхлипы, и потом тишина, и потом ужасающий щелчок и…

– Боже нет боже нет боже нет боже нет бо-оже нет боже нет боже нет боже нет боже нет нет…

– и прошу и прошу не надо не надо и прошу не прошу не надо не надо…

– мое растение мой саженец мое растение вид из окна вид с веранды и Хелен и Хелен и никогда я никогда я никогда…

– но не так не так на полу как животные как шкуры как животные на полу…

– возьмите только возьмите меня я сдаюсь возьмите меня я насилуйте меня возьмите меня возьмите только оставьте только оставьте их…

– и боже о Лен дорогой Лен в конце о боже о боже бедный Лен но о Лен но Лен это я не могу это Лен это боже…

– может пожалеет может он пожалеет он подумает или пожалеет жалкий ничтожный жалкий ничтожный в рвоте боже рвота смотри смотри на жалкого смотри на жалкого смотри смотри…

– и схватить и схватить быстро лодыжку вниз плечо и упадет залезть хватать бить и тогда все тогда все сверху так что давай так что давай так что…

– мне в голову мне в череп сквозь ладони мне в череп сквозь ладони этого не может я не могу этого не может этого не может…

– вот говно на мне на боку мокро его гребаное говно говно на мне на его он на мне на мне говно ему…

– до конца видимого и конца срочности, до чистейшего нового глотка независимости, света, с растущими и сплетающимися гибкими звуками, с…

– хотя они стояли у канав просто ждали и думали просто стояли и смотрели в канавы молча и со страшным видом ждали не бежали не боролись не бежали не бежали потому что одни куда они могли куда они могли деться…

– так теперь расскажите мне расскажите мне я дожидался так расскажите мне о жизни ожидания и как потом видишь последовательность видишь барку у причала готовую и ждущую погрузки так теперь расскажите мне теперь расскажите мне теперь расскажите мне…

Приветик…

– Просто думала, тебе будет интересно, что у моего окна поет зяблик – заливается дешевыми трелями и бодрыми каденциями, – пристроившись на округлой ветви…

– Хотя песня, если прислушаться по-настоящему, на самом деле скорее визгливая…

– Просто думала, тебе будет интересно…

– Другими словами, се очередное письмо, о да, быть может, я забыта, но, увы, не пропала – и вот письмо летит – письмо несется – о, письмо прекращает движение, – но се правда, вот они мы, снова вместе, прямо в твоих жарких ладошках – и это хорошо, очень хорошо вернуться, именно теперь, к тому, что считается за прикосновение…

– Но если, в отличие от меня, отличное предание о зяблике кажется неправдоподобным, то позволь скорей уверить: се правда – ибо я, похоже, каким-то образом вновь переехала – да, теперь я решительно живу где-то – на деле твоя покорная слуга теперь обитатель съемного дома (и если одно это не смело тебя с ног, прибавлю, что вообще-то снимаю только верхний этаж) в решительно непретенциозном городке Эмпория – да, там, – где все еще встречают улыбкой почтальоны и аптекари, где недавно выписали штраф за превышение скорости ребенку на велосипеде и где словно дремлет само время – иными словами, здесь достаточно хорошего, чтобы хватило на подкрепление кому угодно, в том числе среди прочего, могу добавить – и добавлю, – ива, всячески атмосферная и прелестная, у реки Мехеррин, одинокий лесок, на вид словно бы поставленный в сотрудничестве с Артуром Рэкхэмом…

– Но отчего столь решительный съезд и переезд, можешь задаться вопросом ты, – что ж, все началось несколько месяцев назад, когда позвонила добрая подруга – представь себе, тоже по имени Робин, – и в ходе потехи ненароком упомянула, что маленькое миленькое предприятие в этих палестинах ищет административную помощь, – и сказала, что предприятие зовется «Апейрон» и что это крохотный, но растущий дистрибьютор нетоксичных принадлежностей для рисования, – ну, разумеется, все это казалось достаточным стимулом смотать шмотки и снова перелицевать личности – ибо самость и тождественность, видишь ли, не самотождественны, – в конце концов, что хорошо одному, не всегда хорошо одинокому, – и вот я здесь, снаряженная очередной новой, просторной собой – впрочем, с этой последней мной, стоит добавить, вроде бы можно научиться сосуществовать, мне даже хотелось бы узнать ее поближе, – и потому, думаю, я так и сделаю – здесь, в преобильном покое Эмпории, где я могу принимать активное участие во всей его бурной деятельности, – женщина, конечно же, есть остров, но пока что я, похоже, искренне желаю посвятить время самой себе – или, скорее, развитию той своей разновидности, что умеет сговориться со старой доброй тиранией времени…

– Не то чтобы моя пора с Хомским не была сплошь хохохомской – поскольку была, определенно была – и будет еще столько, сколько мне хватает морфем, чтобы это передать, – в конце концов, он же одно из наших сокровищ нации – буйный борец за чистую правду, – хотя большинство из тех, за кого он борется, об этом никогда не узнают, – хотя, должна сказать, сейчас о Хомском мне вспоминается даже больше его страстного отстаивания наипросвещеннейших идеалов его неотъемлемая мягкость, его рассудительное и решительное спокойствие – его неуклонное желание сохранять благородную скромность, – более того, однажды он сам об этом говорил, быть может, четыре месяца назад, на одном из наших коллоквиумов в институте – просто на очередных еженедельных посиделках, – как обычно, нас присутствовало человек восемь за круглым столом, в зале для семинаров за лестницей, – увенчанные дымом, строчащие в открытых блокнотах, не упуская ни единого его слова, – в тот день мы говорили о книге Нэнси Дориан «Смерть языка», и помню, в какой-то момент низкий, интеллигентный, мелодичный голос Хомского произнес слова Мы должны признать, что наше понимание нетривиальных феноменов чрезвычайно ограничено – да, так я услышала, – и потом продолжил Мы понимаем лишь фрагменты реальности и можем быть уверены, что любая интересная и значительная теория в лучшем случае правдива лишь частично, – вот видишь, я запомнила – его антидот от самодовольства – и помню, как сидела и слушала, поражаясь его могущественной скромности, – и вдохновилась на мысль, что единственные достойные гордости качества есть те, что ведут к тотальному ощущению скромности, – что ж, из уст столь своевольного человека эти слова тронули меня так, будто я слушала исполнение позднего Шуберта Джульярдским квартетом – и, если подождешь секундочку, я раскопаю блокнот, чтобы перепроверить цитату и тем самым воздать должное доброму Хомскому…

– Ладно – итак – нашла – он был прямо под лампой в задней комнате – итак – так вот, если правильно разбираю собственный почерк, затем класс перешел к кое-чему интересному – действительно релевантному и интересному – к дискуссии о том, что Хомский назвал «контрдоказательством» – это его термин для фактов или открытий, которые не встраиваются в то исследование или эксперимент, что проводит человек, – ну знаешь, все то, что не согласуется с твоей теорией – такая ситуация возникает практически постоянно, – так вот, Хомский сказал, как я здесь вижу, что При проведении настоящего исследования обычно встают серьезные вопросы об отношении к видимым контрпримерам – С какого момента, продолжал он, их следует принимать всерьез, – и потом сказал В естественных науках видимыми контрпримерами часто пренебрегают на том основании, что с ними каким-то образом разберутся позже, – после чего в классе последовали немалые дебаты – дебаты о таких вещах, как фактичность и достоверность, – и о том, что бы на все это сказал старый добрый Томми Кун, – но Хомский далее добавил, если я правильно разбираю почерк, что Подобное отношение к контрдоказательствам является вполне здоровым настроем, в разумных пределах, потому что это непременное условие для любого значительного прогресса – то есть, если я правильно понимаю нашего Хомса, нужно учиться жить с капелькой контрдоказательств и даже напрочь о них забывать, иначе мы вообще никуда не уедем – потому что всегда будет парочка странноватых моментов, и просто нельзя позволять им нас тормозить, – но на этом месте, увы, мои заметки о дне кончаются – и что за печальная-печальная белизна зияет в горьком низу страницы блокнота…

– Отношение Хомского к контрдоказательствам, могу добавить, не стараясь вступать в особые контры с ним, для него-то очень удобное, потому что с ним он может оправдать свою более спекулятивную лингвистическую работу – это дает больше пространства для маневра в его теориях, видишь ли, – но Хомский, такой молодец, применяет эту идею и в других областях, вне царства науки, во всяческих ситуациях, – если с ним на что-то и можно рассчитывать, так это на принципиальную последовательность, – и более того, через некоторое время после коллоквиума Хомский опубликовал в «Фениксе» (а как же: «Глоуб» к нему и близко не подойдет) статью, спикировавшую ровно в эти самые темы, – статья была, с великолепной предсказуемостью, экскориацией операции «Иран – контрас» и ее проведения, запоротого по всем фронтам, – ведь, хоть, очевидно, все дело «Иран – контрас» является, по описанию Хомского, опасным извращением правосудия, демократии и общественного доверия, страна это переставала замечать, увязнув в контрдоказательствах – се в общем и целом тоже правда – в контрдоказательствах в виде показного патриотизма, которым щеголял фотогеничный преступник, – и в виде мифической неподотчетности бюрократии – и в виде неуязвимого дружелюбия парикмахера[28]28
  Имеется в виду Иса Салиба, парикмахер Оливера Норта, который участвовал в серии рекламных роликов, призванных улучшить отношение к Норту во время скандала «Иран – контрас».


[Закрыть] – scusi[29]29
  Извини (ит.).


[Закрыть] – просто кровь так и вскипятилась – и я тебе скажу, статья была эффективная, очень хлесткая, и после ее публикации мы все поздравляли Хомского одобренным способом – нашими запатентованными двух-, трех– сложными похвалами с каменным лицом, в духе пробормотанного Отлично, профессор, – со славой, видишь ли, Хомский не то чтобы в ладах, – должно быть, для его личности это теперь скорее контрпример…

– Однако когда статья вышла, с ней кое-что вышло – даже довольно интересное, – потому что в местном бюро CBS[30]30
  Американская телерадиокомпания.


[Закрыть] ее кто-то прочитал и, видимо, увидел в ней какое-то зерно, – потому что через несколько дней раздался телефонный звонок – только подумай: телефонный звонок! – телефонный звонок с вопросом, не интересно ли доброму профессору появиться ни много ни мало в «Лицом к нации», чтобы обсудить написанное, – теперь присядь поудобнее, если не против, и подумай, что это значит: двадцать лет с тех пор, как Вьетнам вышел из моды, Хомский был парией в мейнстримных СМИ – столь же полно отсутствовал на американском телевидении, сколь Чаушеску присутствовал на румынском, – другими словами, Хомский практически лишен голоса, практически запрещен на имеющих весь вес каналах этой страны, несмотря на то, что он из кожи вон лезет, чтобы не, – он стал отвергнутой альтернативой – отвергнутой криками о свободе слова от людей, вцепившихся в микрофоны мертвой хваткой, – так что когда раздался телефонный звонок, это был, скажем так, чуть больше чем курьез – в конце концов, зазывала одна из телесетей, предвещая национальное вещание – и повсеместно уважаемое национальное вещание причем, с прайм-часом в воскресенье утром, – так что после получения предложения Хомский просто заперся у себя в кабинете, делая заметки, – раз уж его приглашают на «Лицом к нации», он придет во всеоружии, – и, хотя весть о предложении разнеслась по факультету почти немедленно, Хомский не забронзовел, сообщил нескольким из нас лишь вскользь, почти ненароком – более того, лично мне он об этом рассказал, когда мы пересеклись на лестнице института, и то только после своих мыслей насчет моей статьи о свободе словопорядка в языке вальбири…

– Но потом, несколько дней спустя, меня ждал сюрприз – нешуточный сюрприз, – когда Хомский, к моему адреналиновому восторгу, позвал меня к себе в кабинет и попросил – ага, меня самую, – сопровождать его на интервью, – вот так так, подумала я, – но потом пояснил – он сидел за столом и пояснил, что интервью запланировано на следующее воскресенье и что он решил ехать ради него в Вашингтон, а не транслироваться из Города Бобов[31]31
  Прозвище Бостона.


[Закрыть], – довольно спокойно сказал, что хочет сидеть рядом с ведущим передачи, что хочет находиться с ним в одном помещении – почему-то казалось, что это имеет значение, – и еще он думает, сказал он, что в путешествии ему не помешает союзник, – например, помочь с чем-нибудь, коль придется, – ну, для меня это звучало вполне правдоподобно, – хотя я не собиралась отказываться, даже если бы это не звучало правдоподобно, – так что, конечно, я согласилась не сходя с места…

– В следующее воскресенье днем CBS организовала для нас перелет и заселила в отель «Амбассадор» – в отдельных номерах, конечно же, – наш союз строго подчинительный, а не соединительный, – и я с превеликим удовольствием адаптировалась к очаровательному элегантному шику – и особенно к чудесному душу – м-м-м… – тем вечером мы ходили в приличный итальянский ресторан в нашем квартале – Хомский не из тех, кто бронирует столик в «Сфуцци», – и за беседами о фонологии прогуливались до самого Томас-серкла, – но потом легли пораньше, поскольку лимузин, как понимаешь, должен был приехать на следующее утро в восемь, – в тот самый день мы с ним встретились в вестибюле, были в свою очередь встречены водителем, на диво пунктуальным, – Хомский сошел в повседневном пиджаке и галстуке, оба – бежевые и совершенно друг к другу не подходящие, тогда как я старалась выглядеть непримечательно, – поездка до студии была короткой, по улицам по большей части безлюдным, не считая нескольких отбившихся такси, – и ох, а богачи любят вытянуть ноги в салоне – в CBS, ровнехонько в центре города, в здании 2000 на М-стрит, водитель сопроводил нас в вестибюль, где нас встретил парень с большой улыбкой и любовью к рукопожатиям по имени Чак, – затем Чак провел нас через несколько больших дверей в длиннокоридорное здание и доставил прямиком в комнату ожидания для гостей – где сказал, что мы можем, цитирую, пока просто прохлаждаться, и затем поспешил прочь…