Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– И в самом деле выглядело так, что ему от этого больно, правда…

– Но куда он идет, было интересно мне, куда он…

– Потому что, когда мимо прошла платформа «Снукс», он уже пропал из виду…

– Не то чтобы температура почвы такой уж критичный фактор, хотя можно представить, что некая отдаленная корреляция существует; слушайте – кто знает?; и все же мне самой это до сих пор странно: выходить с градусником и втыкать в почву; потому что люди, ну знаете, скажут Что это она – полоумная какая-то? замеряет температуру собственного заднего двора?; но я это обожаю, обожаю в этом все: ощущение почвы, упирающейся в колени, или глинистые ароматы, что порывами доносятся с огорода, или просто видеть белые прямоугольники карточек с данными, торчащие у моих побегов, – обожаю, обожаю все; вот для чего, по-моему, и нужен задний двор, так что оставьте меня в покое; очевидно, я занята тут делом, своей сиренью: я разговаривала с Грегом, хозяином «Флауэр Бокс» на Мидтаун-плазе, и он тоже так считает; я давала ему пару образчиков, чтобы они их культивировали у себя в ростовой камере; там есть контроль и температуры, и влажности, там есть ксеноновые дуговые лампы, и Грег сказал, что для горшечных культур они применяют особую смесь хелатированных металлов, которая не на шутку раскочегаривает растительный процесс, так что, может, они доведут сиреневый цвет дальше; но и так никто здесь не видел ее настолько темной, настолько насыщенной: просто роскошный цвет; на самом деле возможно, что она первая с таким темным оттенком, хотя Грег и сомневается, что это считается за новый культивар; и бог с ним: все равно надеюсь отправить ее на Фестиваль Сирени в следующем мае – это было бы прекрасно; вот это действительно было бы прекрасно; потребовалось восемь поколений, чтобы дойти до такого, получить такой цвет, и это очень здорово; но я выводила ее аккуратно, даже скрупулезно; весь трюк на самом деле в том, чтобы выманивать доминанты и закрашивать рецессивы; только к этому все и сводится – идти наперекор проявляющимся тенденциям цветка и потом позволить времени довершить свое изощренное дело; это живой обмен, ведущий к красоте, уходящий корнями к поре, когда еще Джон Данбар впервые привез в город сирень почти сто лет назад; тогда он прибыл сюда со своими знаменитыми двадцатью разновидностями, причем некоторые произошли от сортов с Балканских гор, завезенных первыми колонистами; и теперь вся эта родословная пришла к такому экстраординарному сиреневому цвету…; хотелось бы верить, что Томас Хант Морган и даже аббат Мендель гордились бы моей любительской работой по скрещиванию: гороховина, плодовые мушки – а теперь сирень; кто знает, до чего они дойдут – два этих прекрасных потока, сирень и генетика, слившихся воедино здесь, где традиция сплетается с традицией…; право, от этого захватывает дух…

– А я к нему подойду и спрошу, вот так просто: подойду и прямо спрошу; он освобождается из «Гэллери Кафе» около 14:30, потом переходит Принс-стрит в «Мейгс», там-то я и буду поджидать; все будет нормально, но еще я ему дам понять, что для меня это не нормально: я использую свою нервозность, направлю так, чтобы она работала на меня; и легенда простая, совершенно обычная: мне тут с моей подружкой Риной достались билеты на концерт, но ее брат попал в больницу, так что ей приходится оставаться дома с дедушкой, который обозначает, что ему надо в туалет, чавкая губами; и мне кажется, ему понравится, что я приглашаю его – такой он человек; мне правда кажется, что ему понравится – уже так и вижу эту улыбку с моноямочкой; он будет меня за это уважать; я надену свою желтую футболку и заставлю себя говорить медленно, а когда дойду до угла, прямо на Принс, заставлю себе подумать: так, все, помни: ты – не ты; теперь ты кто-то другая; просто притворись, что ты – не ты, и вперед…

– Но если я продам «Говорящую собаку», то вместо нее можно поставить «Бедствие»; наверное, тогда будет немножко неуравновешенна каминная полка, без «Бедствия», но, пожалуй, этот пробел можно заполнить какой-нибудь фотографией; и это разумно, это нормально: в наше время хорошая «Говорящая собака» уйдет за шестьсот долларов, и никого в мире не озаботит, что мне пришлось ее продать, никто даже не узнает; но, конечно, утрату почувствую я, я-то знать буду: без «Говорящей собаки» в комнате останется пустота, невидимая бездна, притягивающая мое внимание, точно гравитация, к серванту, где она стояла; я зайду – и сразу же почувствую, что чего-то не хватает, и буду туда тянуться, чувствовать это всасывающее отсутствие…; но все же факт остается фактом, ремонт в подвале нужно закончить; наверное, больше с этим тянуть нельзя; я хочу сказать, я и так уже долго откладываю: правда пора закончить, и шестьсот долларов как раз покроют стоимость, если ориентироваться на приблизительные расценки; и все же собачка так виляет хвостиком и хлопает пастью, когда бросаешь монету, – это точно мое любимое произведение от «Шепард Хардвейр», никаких сомнений; для меня она даже наравне с лучшими вещами от «Дж. энд И. Стивенс», включая «Великий велосипедный подвиг профессора Пага Фрога»; там-то простое ручное перемещение монеты в открытую корзинку – красиво, но простецки; для меня «Шепард» по-прежнему главное недооцененное имя на рынке механических копилок, хотя в последнее время их «Шалтай-Болтай» привлек некое внимание (и хотя я сам под давлением все же признаюсь в приязни к кое-чему от «Стивенс», особенно периода, ох, ну, «Хрюшки на высоком стульчике» или «Несчастного случая»); надо сказать, у такого ветерана-коллекционера, как я, то, что в последнее время творится с ценами, вызывает действительно смешанные чувства; да, цена моих вещиц пошла в гору, зато теперь и я едва ли могу себе позволить купить что-то новое; и теперь в копилки никто уже ничего не кладет, они слишком дорогостоящие, чтобы ими пользоваться; все сплошь и рядом только демонстрируют механизм копилки на пластмассовых фишках из-под покера или на гальке; вот тебе и все; копилки теперь ценнее того, что в них хранится; я имею в виду, мне-то эта ситуация очевидна с самого начала, но скажи это кому угодно в каких-нибудь 1880-х, когда эти вещицы делались, и вам бы расхохотались в лицо; копилки производили, конечно же, для того, чтобы хранить то, что в них кладешь: в этом была их цель – накапливать деньги; но теперь нам лучше знать: теперь контейнер и есть сосредоточение ценности; теперь на них люди тратят больше, чем влезет в любую копилку; (но, конечно же, сейчас большинство покупает копилки в качестве инвестиции, чтобы в конце концов обратить копилку обратно в доход и положить его в другую копилку;) но, видимо, так уж устроен рынок, и хотя бы в каком-то отношении ценность копилок признали; они уже не просто искусные подергивающиеся оболочки; это, конечно, вопрос редкости: никто бы не выложил две тысячи долларов за «Отдыхающего китайца», когда их клепали, как видеокамеры; зато теперь их осталось мало, очень-очень мало; содрогаюсь от одной мысли – сколько же их бездумно выкинули за годы; такая утрата – пропали плоды целой отрасли; в свое время их недооценивали; теперь они недоступны; кто б мог предвидеть?; контейнер дороже своего содержимого; это и чудо, и простое умудрение, – и, смею сказать, я не могу позволить какому-то затянувшемуся ремонту вмешаться в такие процессы; выйти из этого мира, даже всего разок, того не стоит, и особенно не стоит ремонта в чертовом подвале; к тому же я в него почти и не хожу, и не стану ходить чаще, даже если он станет презентабельнее; не сказать, что сейчас внизу красиво, но жить можно; я это точно переживу…

– Нет, я ответил Элисин, что дело не в этом: я регистрировался не потому, что хочу получить что-то конкретное или направить щедрость наших гостей, ничегошеньки подобного (и, конечно, не потому, что там работает моя тетя – хотя ее положению это явно не повредит); я знаю, некоторые думают, что регистрироваться – это какое-то чудачество, но я зарегистрировался в «Лернере» по другим причинам (хотя у них в продаже правда есть хороший «Веджвуд»; ясно? – не скрываю); я решил зарегистрироваться потому, что это мило – милый момент в общем процессе; в смысле, когда ты женишься – со всеми церемониями, ритуалами и прочим – и должен сертифицировать брак у государства, чтобы его узаконило официальное агентство, то ты как бы приглашаешь в свой брак широкую публику – всех; или это как написать о нем всем на обозрение, обнародовать декларацию о том, что вливаешься в общество, и это хорошо; общество дает нам место, а мы за это помогаем обществу выжить, публично в него вливаясь; вот я и решил, что зарегистрироваться – что-то в этом духе: публично влиться в бизнес-сообщество, обнародовать, что мы входим в него, входит наша коммерческая жизнь, тоже очень важная; слушай, а что делать: в такой период никуда не деться от сентиментальности…; а кроме того, что говорить, «Веджвуд» в «Лернере» правда хорош…

– И ты знаешь Малыша: встаем мы на углу Плимут, и в автобус начинает карабкаться старая-старая бабка; и вот Малыш пролезает под турникетом и выходит ей помочь, как всегда; и у старушки с рук свисают полиэтиленовые пакеты, и шея кривая, как у стервятника, и ползет она еле-еле, но Малыш все равно остается с ней, поддерживает под локоток и терпеливо заводит; и тут сзади сигналит какой-то парень; и вот я оглядываюсь, и это просто какой-то большой бордовый «линкольн», но Малыш старушку вообще не торопит; и когда она наконец заходит и расплачивается – целую вечность – и Малыш возвращается за руль, тогда парень сзади нас снова гудит; но Малыш просто гудит в ответ; и потом такой смотрит в зеркало заднего вида автобуса, и улыбается, и говорит в пустоту: я тоже гудеть умею…

– Уже, сказал я пустому магазину, когда вышел и увидел; в смысле, ведь только в понедельник повесил табличку – и уже; но, наверное, чего еще ожидать, когда пробуешь что-нибудь новое; в смысле, что здесь вообще знают о бейглах в нью-йоркском стиле?; сперва людей надо убеждать – это само собой разумеется; потом, может, если повезет, создашь нишу; и если все получится, и ты станешь известен, и отождествишься со своей нишей, тогда и появляется возможность: можно открыть вторую точку, может, третью: твое имя запомнят; но чудес не жди, зато жди сопротивления; но вот это – должно быть, это сделали, когда я пошел на склад, подмести; но кто знает? – может, так уже висит два дня; Бейглы, Сделанные Руками, такую я написал табличку; и вот они взяли фломастер и заменили «Р» на «П»; ну очень смешно…; но чего еще ожидать – это не последний раз; ну и бог с ним; но, с другой стороны, всегда остается шанс, что это будет еще не самое худшее в бизнесе…; слушайте – кто тут скажет наверняка; и все же в следующий раз повешу табличку повыше – может, вон туда, над холодильником…

– Черт, подумал я, когда открыл письмо: да – наконец-то эти жмоты раскошелились!; и ты знаешь, что праздновать я отправился прямиком в «Миллрейс»; четырнадцать месяцев клянчил, писал заявки и копил межведомственные одобрения, и – и сволочи наконец расщедрились!; твою мать! – я имею в виду, я сперва даже не поверил своим глазам!; ты знаешь, факультет антропологии в университете Роллы не назвать ведущим – у него бюджет наверняка одна пятая химического, одна двадцатая того, что дают компьютерному центру, – так что две тысячи зеленых – это большая победа; но разве они могли устоять?; лодочники, или их предки, трудились в этих краях веками – изучить их вполне логично; практически непаханая нива, а значит, идеальный материал для направления «устная история»; со времен индейцев люди в округе зарабатывали, предоставляя речной транспорт; это исторически традиционный заработок, с происхождением сродни почтовым станциям и дилижансам, но теперь в основном посвященный туристической деятельности: они перешли от торговцев-осейджей, занимающихся бартером племенного скота, к современным внутренним туристам на речных экскурсиях, по шесть штук на буксире; всего лишь управляя судном или сдавая его – сегодня в основном каноэ и гребные лодки – лодочники сводят вместе так много всего, подлинный инфаркт бинарных противоположностей: суша и вода, прошлое и настоящее, приезжие и местные, движение и покой, коммерция и отдых, вечное и преходящее, – и кто знает, что я там еще раскопаю; когда я обсуждал возможность исследования лодочников с профессором Д’Ачерно, он согласился, что они отвечают практически всем критериям исторического сословия – причем их приречные традиции и практики торчат у нас прямо под носом, и мы даже усом не ведем: эти люди практически не задокументированы; так что, когда я сидел с профессором в его кабинете, – ну, мне, без ложной скромности, правда показалось, что я совершил переворот (и добавлю, я в это верил и потом, даже когда проект устной истории Национального фонда поддержки искусств отказал моей заявке на похожий грант); смотря у кого спросить, у южной Миссури насчитывают около тридцати пяти полноценных русел; но я сосредоточусь на водных артериях нагорья Озарк-Уошито, чтобы исследование оставалось локальным и конкретным: Куртуа-Крик, Мерамек-Ривер, Хазза-Крик, а может, доберусь и до Минерал-Форк или Литл-Пайни; думаю, на таких мелких ручейках много времени для обычаев, много времени для рефлексии, они должны подойти; я уже поговорил с владельцем «Проката Каноэ в Мисти-вэлли» в Стилвилле и знаю Джо Шиллера из «Каноэ у Джо» в Лисбурге, и они оба вроде бы в деле, поэтому думаю, что у меня все получится; надеюсь начать в течение нескольких недель, когда закончу другую свою работу; целью, значит, будет записать всех этих людей на кассету как можно естественней и откровенней, чтобы они просто рассказывали – о своей жизни, о своей работе, о себе: пусть будут сами себе тестами Роршаха; применю метод Малиновски, когда вмешиваешься как можно меньше: ведь мне не хочется гейзенбергнуть исследуемых в странное поведение; и все же это правда, это неизбежность: само присутствие диктофона выбьет опрашиваемых из колеи; необратимо помешает им вести себя или говорить так же, как когда диктофона нет; несмотря на непрерывные попытки решить проблему, еще ни один этнолог или антрополог с ней не совладал: ты неминуемо меняешь то, что пытаешься изучить; стоит только прийти – и то, что хочется запечатлеть, уже пропало; иногда это раздражает, но так уж мутирует информация; профессионалы все больше и больше смиряются с ситуацией и при этом осознают, что никакая интерпретация не спасает; но забавно: как раз сейчас у меня есть друг в Университете Роллы, его отец работает в фирме добычи драгоценных металлов, с офисом в Сент-Луисе; где-то дважды в год его отец ездит в Японию с чемоданом, набитым слитками, и он предлагал, когда поедет в следующий раз, привезти мне новенький цифровой диктофон, которые у них там продаются; в Соединенных Штатах они еще не совсем законные – спасибо давлению коммерческих протекционистов, – но для этнолога это настоящий подарок: они гарантируют абсолютно вечные записи с немыслимым, как мне говорили, качеством; у них, как у компакт-дисков, безумно высокое соотношение сигнал/шум, они практически не шипят; ну, понятно, мне бы такой очень хотелось – это беспримесная вечность; но забавно: похоже, эти два направления документирования и транскрипции к совершенству движутся противоположно друг другу: как только появляется идеально точная запись, повсеместно считается, что записываешь ты что-то совершенно неточное; другими словами, прогресс означает приближение к ошибке, выдвижение на первый план экспериментальной зыбкости; мы находим, что не можем найти ничего; мы все яснее видим, насколько неисправимо ошибаемся; самодовольство технологий доказывает необходимость эпистемологической скромности; ну, как можешь представить, для человека в моей области это несколько неудобно; мы-то привыкли окутывать свою неточность невинностью, но это больше не пройдет; и теперь наша демонстрация неудач совершенна и вечна – на что можно ответить только Хм-м-м-м…; и все же деваться некуда: надо работать по мере сил с тем, что доступно, что возможно; а потом просто надеяться на лучшее; это отрицание или негативная способность? – у меня ответа нет; так что просто прешь дальше, надеясь, что, может, в нас, как получателей информации, биологически встроены дешифровщики, компенсирующие повреждение данных, и поэтому, несмотря на все искажения – ненамеренные, неизбежные или любые другие, – мы каким-то образом можем уловить смысл происходящего, что-то искреннее все же находит дорогу; потому что ведь так и бывает время от времени: просто вспомним, как Барток и Кодай в начале этого века скитались по лесам Венгрии и Румынии с эдисоновским фонографом с большим рупором, чтобы записывать восточноевропейские народные песни; Барток издал почти две тысячи песен, и, хоть они упиханы в формализм западной музыкальной нотации, в них все же пробивается какая-то аутентичность, пусть и только в виде аллювиального веера; полагаю, слышишь достаточно и каким-то образом получаешь представление – тут опять пошел Гейзенберг, отец статистического человека; может, это не запланируешь, может, не докажешь, но все-таки что-то, надеешься ты, пробьется, и, таким образом, фальсифицируется сам старик профессор Поппер; и тогда ты – с географическими картами в карманах и с магнитофоном в рюкзаке – готовишься в путь; а там уже не спрашиваешь зачем, не задумываешься о тяготах или недостатках: просто делаешь свое дело…

– Пусть другие будут завтра, а сегодня я хочу такие же; так для них правильно – в этот первый раз есть одно и то же, и не потому, что мне так меньше работы, а потому, что так правильно; да, это начало, но еще и продолжение, и его нужно подобающе отметить; я предполагаю, они будут есть вместе, в этот первый день, – ведь куда еще пойдет Том, если не к своему отцу; и поэтому сегодня вечером, вернувшись домой, они вдвоем могут меня укорять, говорить, что я ленива или незаботлива; ну и пусть: они поймут, когда я объясню; и оценят, когда поймут; потому что у меня свои резоны, и они уважительные: я не собирала Тому с собой обед с тех пор, как он учился в средней школе, и вот собираю снова; даже так же складываю верх пакета, я горжусь его коричневой аккуратностью и резким хрустом, я делаю то, что делала раньше, и это хорошо; это значит, раньше я все делала правильно, раз меня просят сделать это снова; и это хорошая гордость, потому что она относится к непрерывности; я горжусь не собой, а тем, в чем я участвую; сегодня Том станет представителем четвертого поколения семьи, которое зарабатывает себе на хлеб на том же предприятии, в тех же границах и стенах; мы с Грегом всегда думали – и всегда надеялись, – что Том пойдет по стопам Грега, и отца Грега, и деда Грега, и все сбылось; и потому мы гордимся; пока Том рос, мы надеялись, что он почувствует, что он поймет: в мире его что-то ждет – свое занятие и свое место, – и потому он найдет подтверждение своего выбранного курса; теперь же он, в свою очередь, подтвердил наше доверие, и это хорошо; правильное порождает правильное; мы надеялись, что он вырастет, зная, что может приобщиться к чему-то важнее себя и важнее нас, и что это неоспоримо хорошо; много лет назад, с намеком на что-то в этом роде, я показывала Тому собор в Бове, Франция; я держала его за руку на солнцепеке, глядя с ним с площади Верите на великолепный храм – на арки контрфорсов и витражи, на резные башни и великолепный тимпан северного портала; стоящий на все еще живых вере и амбициях, этот высочайший из всех готических соборов подарен нам – через поколения, через века, из прошлого, когда был возведен, отодвинутый на задний план, но не молчащий; взмывающий, просторный и великолепный – призыв совершенства и времени; и оттого, благодаря лишь совершенству и времени, серые камни и радужные витражи словно бы отрываются от земли, разрастаются вне земных пропорций и становятся чистейшей концепцией; и я дала ему посмотреть, дала ему увидеть, и здесь, сегодня, я вознаграждена…

– Первая позиция, конечно, скорее всего, еще ничего: надо же верить, что в инструмент встроена хоть какая-то корректность; но вот дальше наверняка непросто: скажем, к третьей позиции, когда рука у раструба, интонация наверняка сбоит, а к седьмой позиции, когда рука тянется туда, где размываются все различия, – тут уже все, инструмент должен фальшивить вовсю; уже сама кулиса полна изъянов и шероховатостей (сколько ни лей масла для клапанов), есть флуктуации в апертуре и амбушюре, а единственное, на что можно полагаться, когда водишь рукой, – это грубая механика мышечной памяти; я вообще-то поражаюсь, что тромбон хоть где-то слышимо стройный, а нас в отделении двое…; ох, тромбон-тромбон: инструмент, с которым совершенство невозможно, – впрочем, эту мысль лучше держать при себе; у меня сегодня концерт с «Нонет Минус Один» в Озарк-холле – обычный тамошний кутеж в честь Дня памяти, – и только еще не хватало, чтобы эти идеи влезли в мое исполнение: это и правда может сбить; с нашим-то названием – «Нонет Минус Один» – мы, наверное, похожи на какую-то странную группу для записи минусовок в альбомах; но вообще-то мы неплохая традиционно-диксилендовская группа, каверим некоторые стандарты Бурбон-стрит, избранные похоронные плясовые, тому подобное: бодрые вещи; мы не профессионалы, но толпу раскачать умеем, это факт; и даже сейчас, каждый раз, когда наступает затишье и я слышу, как моя труба забирается выше кларнета, потом плывет над трубой Джейка и ритм-секцией, – блин, вот где меня забирает: вот в чем вся суть; так и представляю себя стариком Билли Уотрусом, и это так прекрасно…; конечно, наверное, я слегка не попадаю в ноты, может, даже вообще не попадаю, – но, с другой стороны, если задуматься, я не один такой; это вам скажет любой музыкант: скрипки с их безладовыми грифами, гобои с их чувствительными к погоде двойными тростями, пианино с заигранными клавишами – ничто не исполнит настоящую A440; все слегка расстроены, все наперечет, все ансамбли – это этюды в неточности; но все же, спроси кого угодно, хоть музыканта, хоть нет: люди все равно слушают; толпа все равно вскакивает на ноги; звучать все равно может совершенно прекрасно…

– Но, если спросите меня, для здания можно придумать еще миллиард всего намного интереснее, чтобы сделать городок новым и другим; на самом деле у меня уже давным-давно вертятся свои мыслишки: почему бы не устроить в этом здании Международный институт десертов, где будут собирать, изучать и подавать в уютно обставленном Salon de Thé[36]36
  Чайная (фр.)


[Закрыть] всяческие сладости, какие только найдут, в рамках настоящей научной группы по исследованию и консультации в области – и вот их слоган – «Яствествоведения»; или еще лучше – Музей «Вечернего шоу», настоящие хранилище и архив; здание большое, в нем все уместится, можно легко получить поддержку от KSDK[37]37
  Телевизионный центр штата Миссури (сша).


[Закрыть] на местном уровне и от NBC[38]38
  Национальная телекомпания сша.


[Закрыть] – на национальном, а то и от Стива Аллена и Джека Пара, почти наверняка – от самого Джонни: вряд ли он еще проработает долго, так что наверняка жаждет увидеть осязаемый памятник своему труду, какой-то долговечный мемориал (а как иначе: вспомним «Салон Эда Макмахона»); на такие аттракционы в Шредер-хаус будут приезжать – даже делать крюки – тысячи посетителей из мест за сотни километров отсюда; ну, что ж…; я отправлял эти две идеи, одну – где-то прошлой осенью, а вторую – прямо в апреле, но на обе получил из отдела связей с общественностью «Озарка» одинаковую вежливую отписку: спасибо, ценим, рассмотрим…; но все-таки хотелось бы, чтобы они решились; в прошлом «Аперчер» выходила статья про то, что из Шредер-хауса, возможно, сделают, как они выразились, учебно-методический центр домашнего видео с проекторными, просмотровыми, с конкурсами и конвентами – всем таким; до этого дойдет еще не скоро, но они все равно просили присылать предложения, что можно устроить в здании; ну и почему нет – я продолжу над этим работу; что еще остается; и кто знает – может, я пробьюсь; и правда было бы здорово, если бы выбрали какую-нибудь мою идею; вообще-то было бы даже изумительно…

– Упс… погоди… только секундочку…; другое дело…; другое дело…; хорошо; м-м; спасибо…; просто надо было мазнуть вот тут, видишь, прямо под подоконником; говорят, краска на эмалевой основе устойчивей к погоде, будет держаться гораздо дольше; вот я и решил попробовать, хоть она и стоит на пару баксов дороже стандартных красок для экстерьеров, которыми я пользуюсь; слушай, ну неплохо же выглядит, очень приятный бирюзовый, а что такое пара баксов, если она продержится столько, сколько обещают, да и все лучше, чем когда, как говорит мой пацан, дом похож на рекламу псориаза…; так – ладно, на сегодня хватит, теперь пойду, в Хьюстоне через пару минут играют «Кардс», О’Нил против Дарвина, надо успеть к телевизору…

– Но меня удивило, что у них там теперь есть: как заходишь, слева добавили стоечку, где можно купить маффины, конфеты, газировку и все такое, очень хорошо выложено, чистота и порядок; просто показываешь карточку работника и – как и в киношке, и со всем остальным – тебе скидывают минимум тридцать процентов; ну, меня это очень обрадовало; в смысле, сам подумай: где еще в этом мире найдешь диетическую колу за тридцать пять центов…

– А их новая программа «Купи себе день», которую ввели в нескольких отделах, – Дори мне говорила, это есть в бухгалтерии, вроде бы дошло до каких-то исследовательских секций, – ну, мне это нравится; сама идея очень нравится; девять дней прирабатываешь лишние сорок пять минут – утром или после пяти, на твой выбор, – и тогда на десятый день можешь отдохнуть – то есть трехдневный выходной каждую вторую неделю; и это отлично; объем работы тот же, зато экономишь на машине, экономишь на бензине, получаешь лишний стимул в виде свободной пятницы или свободного понедельника – хотя мне говорили, некоторые даже берут выходной посреди недели (бывают же странные люди); не суть – я обеими руками за; и Фрэнк на вопрос, введут ли программу у нас в отделе, сказал, что уже видел служебную записку, это решается наверху…

– Но теперь я не знаю, куда его вести, куда взять, что делать…; уже много лет, семь лет мы поднимались по Пуллман, потом сворачивали на Астер, потом возвращались через Стеко, и все было хорошо, он все делал как надо, каждый раз – на одном из своих семи-восьми мест; но теперь он нездоров, серьезно, с ним что-то не то; ничего не происходит; я его выгуливаю, все жду и жду, гуляю дольше – во вторник мы обошли маршрут два раза; но впустую, а потом среди ночи он гадит в столовой, у двери, хотя один раз – в углу прихожей; но спрингеры же чистые, очень чистые животные, особенно Джереми, он всегда был очень чистый, а потом ему вообще не понравилось, когда мы сменили маршрут, когда гуляли по другим кварталам, когда пытались сделать хоть что-то…; и мне не хочется выставлять его во двор на всю ночь, я просто не могу, он будет плакать, я знаю, он будет плакать, а я не выдержу, он всю ночь будет плакать…

– Значит, нужно выдавать минимум треть акра, не меньше: я за, я целиком за, это усилит те черты района, которые у нас были всегда и которые мы хотим здесь сохранить; новая постройка должна отвечать характеристикам округи, во внутреннем кольце без того хватает коричневых таунхаусов друг у друга на головах; минимум треть акра – это абсолютный минимум, это должно быть конкретно прописано в кодексе…

– В теории мысль хорошая; с этим я могу согласиться; в районе есть дети, молодежь, им всегда нужно чем-то заняться: отвлечься после школы, сходить в какое-нибудь безопасное место – естественно; физические занятия всегда предпочтительней часов за телевизором, а игровой комплекс, как писали в газете, будет размером в пятьдесят шесть акров, то есть совсем немаленький; в самом недавнем предложении, которое мне попадалось в «Репабликан и Хроникл», говорилось, что в комплекс войдут поле для бейсбола, игровой городок и другие вещи, чтобы лазать, подтягиваться и висеть; еще будет несколько баскетбольных кортов и, если мне не изменяет память, несколько футбольных полей, а также просто лужайка для разных игр; судя по всему, это замечательный, всесторонний план, хорошо прописанный и продуманный; вообще-то заявку, как я понимаю, подала та же архитектурная фирма, которая строила «Айрондеквойт-Молл», а он, конечно, очень красивый; больше того, в той же газетной статье писали, что у проекта все еще широкая поддержка – это показал опрос общественного мнения; оно и понятно: место находится в центре – прямо на углу Риджвей и бульвара Маунт-Рид, – и вдобавок к тому, чтобы подарить участок безвозмездно, компания также предложила оплатить смету и взять на себя расходы по ежедневному надзору за строительством; а как иначе – с этим в «Озарке» всегда был полный порядок; но это им делать ни в коем случае нельзя; как минимум мне это точно совсем не по душе; нет, это делать совершенно нельзя…

– Потому что они в этом хороши: всегда надежны, всегда ответственны, обо всем заботятся и работают на благо своих; Матушка «Озарк» – так здесь говорят местные, так же к ним отношусь и я; у меня есть опекунша, защитница, та, кто обо мне печется; если просыпаюсь по ночам, всегда могу уснуть со спокойной душой; это меня согревает; я не из тех, кому приходится закупаться «Соминексом»; у меня есть гарантии; так я и говорю своей подруге Джули; говорю Где еще такое найдешь – потому что если есть проблема, какая угодно, я знаю, что компания разберется; уж на это можно положиться, это опора; Джули стоило бы прислушаться…

– Но у них играл музыкальный аппарат и казалось, что там хорошо сидят, если ты меня понимаешь, там были люди, получали удовольствие, если въезжаешь, вот я и решил заскочить; в смысле, по вечерам вторника «Стейт-Стрит Бар» обычно нормальный, там до десяти двойные дайкири за полцены, поэтому обычно ко времени, когда я туда добираюсь, местное население настроено уже довольно дружелюбно; и вот я заехал и взял «Молсен» у Билли Веларди, подменявшего за стойкой Рона, и пробился через дым к музыке, и вот тут реально удивился тому, что они поставили такой ящик, который играет диски; чтоб меня, думаю, вы только посмотрите: и впрямь прогресс; типа, теперь в машине целые альбомы, и все названия набраны на карточках, и сами диски, типа, сделаны из яркого-преяркого серебра, и прямо сияют; ну, я отслюнявил пару четвертаков на Хендрикса и даже погладил бок аппарата, когда отходил; и потом вернулся к стойке и стоя ждал, пока доиграет песня, но после нее завелся не мой Purple Haze, так что я просто присел у конца стойки; и тут увидел, что рядом сидит Курт Уайт, весь янтарный из-за люстры над головой, и смотрит в зеркало за стойкой, но мало что видит, если ты меня понимаешь; в смысле, я Курта знаю и знаю, что он не дурак выпить – совсем не дурак; и вот он мне рассказывает, что у него все хорошо, все очень-очень хорошо, но вот у его сестры Джинни беда с ребенком – тоже подсел на «Мальборо», а она не очень-то рада; так что теперь ей самой пришлось бросать, чтобы подать пример, и это оказалось труднее, чем она думала; так что я сказал, что заеду домой к Джинни подержать ее за руку, пока она бросает, – конечно, в обмен на все сигареты, которые ей больше не нужны; и Курт такой улыбается, говорит – Ага; потом отворачивается и отпивает из высокого стакана; но тут, знаешь, я сижу и вижу, как Курт начинает тереть глаза, в смысле, реально размазывает ладонями, облокотившись на стойку; ну, сперва я отворачиваюсь, потом говорю Эй, мужик, ты в норме?..; но Курт только, мол, Ага, и машет перед собой рукой; но тогда опять начинает – тереть, тереть глаза, – и я говорю Эй, Курт – Отвянь, отрезает он, а потом говорит Накурили тут просто до фига; А! говорю и жду; но, когда Курт оборачивается ко мне и улыбается, я вижу, что глаза у него прямо-таки слезятся и ярко-ярко красные, прямо переливаются, страшные на вид; ну и я, мол, Эй, мужик, ты чего…; но Курт отворачивается и не отвечает; и я тогда говорю Эй, Курт, ты чего; и тогда, пока он все еще молчит, говорю: Слушай: у меня при себе капли для глаз, если надо, у меня есть «Мурин»; но тогда он оборачивается, смотрит на меня в упор и говорит Слушай, мужик, все окей…; и вот мы переглядываемся, и тогда он мне, мол, Ну правда – это просто раздражение, окей?; Я натирал машину воском, когда вернулся домой, вот и все…; и потом несильно бьет в плечо и говорит Окей?..; и я киваю и жду, и тогда Курт улыбается; и тогда говорит: Что пьешь?..