Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

…На самом деле я была даже рада, что зазвонил телефон: к этому времени я так и ждала внешнего раздражителя, чтобы соскочить с аттракциона письма; и, услышав второй звонок, оттолкнулась на кресле от колыбели, оставила письмо на сиденье и развернулась на выход, при повороте легонько стукнувшись ступней о ножку колыбели; затем я выскользнула, убедившись, что Ребекка все еще спит; прошла через коридор в свою спальню; там плотное, заглушающее присутствие матраса и постельного белья почувствовалось едва ли не атмосферным изменением; сразу видно, что здесь место покоя; я решила не включать свет:

– Алло, сказала я, взяв трубку;

– Алло, сказал мужской, слегка металлический голос, прежде чем на линии воцарилась тишина:

– Алло? попыталась я еще раз: ал?..

– Теперь в вашем районе, врезался голос, прежде чем линия снова провалилась в шершавую тишину:

– Прошу прощения; кто?..

– Новая услуга в вашей округе, и теперь доступна…

…А, подумала я, оторвав трубку от уха и услышав, как бодрый голос дальше гнет свое: это робот, который электронно набирает номера и просит о внимании; я читала о таких устройствах – даже не раз – и гадала, услышу ли когда-нибудь такой звонок сама; в любопытстве я решила послушать подольше; но уже подозревала, что это не то явление, которое я готова встречать на регулярной основе:

– Труднодоступные свесы и карнизы, без исключения, без риска; статистика показывает, что семьдесят процентов всех домовладельцев пренебрегают полноценной прочисткой стоков несмотря на то, что забитые или плохо прочищенные стоки могут стать благодатной средой для размножения нежелательных паразитов, а медленная коррозия металла стоков может…

…И на этом достаточно, подумала я, положив трубку: больше чем достаточно; звонок был забавным, в данный момент – даже ироничным, но в то же время слегка жутковатым: звонок случайный, но речь звучала с такой целеустремленностью; странное сочетание; поэтому я была рада вернуться в комнату Ребекки, где спокойствие и приглушенный свет оставались непотревоженными; я склонилась над колыбелью и увидела, что она на месте – красивая и на месте, мирно спит; но тут, при взгляде на нее, вулканически взыграл мой эгоизм, и я не смогла удержаться и не поднять ее на руки – всего на миг, только почувствовать ее тепло и твердость, ее бытие; и поэтому какую-то секунду я наслаждалась ее тактильным ощущением, ее теплом, выраженной материальностью; затем вернула ее на место и подоткнула одеяло, и разок усмехнулась про себя, когда она тихо икнула: я всегда находила душераздирающими, волнующими столь малые, неожиданные прорывы, крошечность их срочности; я разок погладила ее по груди и наблюдала, как над ней снова возобладали тишина и умиротворение;

– Итак, где мы остановились? сказала я;

…Я опустилась обратно в кресло; во время ухода все несколько страниц письма сдвинуло с места, но я нашла нужную строчку без большого шума, без большого труда:

– Ладно; итак – вот здесь; итак – И из всего этого можно извлечь гораздо больше, моя славная слушательница, как только ты придешь к применению критерия компетентности, что ты уже, надо добавить, выполняешь для лилии, или котенка, или ребенка, – старая добрая Роб, опять за свое, – Таким образом, резюмируя, подытоживая, короче, Хомского, наделенного сим пониманием неотъемлемого богатства наших биоспособностей, не более чем младенческий шажок отделял от того, чтобы стать универсалистом, каким он и является, и применить свое понимание в политической плоскости… и по биопотребности сделать большой шаг к политической деятельности…

Но довольно: это уже третий ик Ребекки; письмо – а там осталось не так уж много, – может подождать; положив его на кресло, я встала, нашла в колыбели соску и вложила в рот Ребекки, которая уже проснулась: ее ручки и ножки уже охватила непоседливая настойчивость бодрствования; для меня этот переход оставался удовольствием – видеть, как она сменяет передачи, от возвышенной безмятежности к хлопотливому возбуждению; но соску она почему-то не взяла, сплюнув ее в пене слюны; я попыталась еще раз, и снова соска скатилась по ее щеке; ну хорошо, подумала я: мы это просто переждем; я прижалась, и широко улыбнулась, и поцеловала ее в щечку; затем отстранилась и стала одним пальцем гладить ее грудь; сколь мелкие тревоги, думала я, и все же сколь тотальные, сколь автоматические наши реакции; мы созданы большими и сильными, чтобы служить малости; я продолжала поглаживать и улыбаться, потом начала мычать про себя песенку – что-то нестройное, на пониженных тонах, что просто проходило через меня и украшало воздух; это ей поможет, чувствовала я; и в самом деле уже скоро Ребекка затихла и снова погрузилась в дремоту; затем опять икнула; я взяла ее на руки:

– Да, дорогая моя… ты просто обслушалась письма Робин, верно? сказала я;

Я прижала одеяльное тепло Ребекки к плечу и снова дала ей соску; но снова ее не взяли: Ребекка вертела головой от соски; тогда я просто гладила ее по спинке, и это вроде бы, к счастью, подействовало; ее левая ручка расслабленно проползла вниз по моему подбородку, а ее дыхание стало тихим и размеренным; затем она опять икнула; но на сей раз я заметила, что слышу не обычное иканье: вплотную к уху оно казалось глубже, ближе к полноценному кашлю; и тянулось как будто дольше: звук овладевал ее организмом сильнее привычного и кончался не так решительно, как прочие подобные прорывы; я начала ходить с ней по комнате, медленно:

– Да, моя дорогуша, да; сейчас все пройдет, раз, два, три;

Я гуляла с ней по комнате и вскоре услышала, что ее дыхание улеглось до обычного пыхтящего шепотка: очевидно, она соскальзывала обратно в сон; Ну вот, подумала я: всего-то; затем ее ручка расслабилась у моей челюсти, и она глубоко выдохнула; помогало; но когда она снова ворвалась в бодрствование с оглушительным кашлем, тут я ясно почувствовала, что что-то неладно; слышалось в этом кашле что-то – а это было не иканье, но кашель – неладное; дополнительное наличие надсадности, перханья; и, когда я начала баюкать ее у плеча, она заплакала – или попыталась заплакать, поскольку временами кашель врывался и сбивал плач, обрубал и замещал; и я сосредоточила внимание на ее дыхании, и услышала, что она как будто синкопирована, в разладе сама с собой; я вернула ее в колыбель:

– Ну ладно, прелесть моя; сейчас пройдет; просто потерпи;

Я потянулась к умывальнику за ее бутылочкой яблочного сока, но обнаружила, что она пустая; тогда дала ей свой указательный палец, потому что это казалось правильным, будто это поможет – возможно, откроет ей доступ к воздуху; но она не смогла его взять; к этому времени она плакала и кашляла уже припадочно, трудно чередуя одно с другим: плач рос в громкости, пока не прибивался обратно влажным кашлем; и, пока я стояла над ней, смотрела на нее, обхватив ее плечики руками, но чувствуя себя где-то очень далеко, внутри меня что-то внезапно лишилось равновесия или запуталось и потерялось; появилось ощущение, что мне это не по силам, что пройден какой-то неведомый порог, за которым я как мать, несмотря на все книги и подготовку, не смогу себя проявить; ее плач не был обычным плачем, повседневным, который я унимать умела; ее кашель тоже был непривычным – вторжением откуда-то еще; мне пришло в голову, что что-то совсем неладно; а потом я заметила голос – низкий глухой голос, пробуривающийся через меня: Прошу, Ребекка, прошу; прошу, перестань кашлять; прошу, просто перестань; но тут, тут-то она снова закашлялась, и я машинально отдернула от нее руки; я не знала, можно ли ее двигать, можно ли ее вообще трогать; я боялась возможности, что любой шорох усугубит проблему, вмешается в естественный процесс автокоррекции; но я была должна, я была должна до нее дотронуться, и дотронулась: взяла на руки, и услышала ее затрудненное дыхание, и почувствовала ее метания, и понесла вниз…

На кухне я положила Ребекку на стол, смягченный салфеткой; затем разгладила свою юбку плоскими ладонями и пошла за яблочным соком в холодильнике; достала из буфета одну из бутылочек Ребекки и, нервно разлив холодный сок себе на руки и на столешницу, наполнила бутылочку наполовину; но Ребекка от нее отказывалась: мотала головой от соски, не могла организоваться для питья; я отставила бутылочку и, убрав волосы от лица, заметила, что плач ребенка несколько улегся; но кашель в то же время словно ухудшился – исходил откуда-то глубже, звучал чаще, и с каждым разом сгибал ее в животе пополам; и теперь, после каждого кашля, она недолго пускала пену или булькала, а потом задирала подбородок, напрягая шею; в то же время из-за струящихся во мне теперь горячих и холодных порывов, а также из-за полыхающей неподатливости, сковавшей руки и лоб, я застыла – неподвижная, потерянная, не знающая, что делать; и снова я услышала пробуривающий меня голос: Прошу, нет; Ребекка, прошу; прошу, перестань кашлять; и неспособность действовать в связи с мольбой, хоть как-то ей помочь, по-прежнему плескалась во мне влажным пламенем – внутри бились сомнения, паника, испуг и чувство вины: моя дочь страдала, возможно, тяжело – я чувствовала трудности, которые ее тельце не могло выразить конкретно, – но дошла до конца своих возможностей отреагировать эффективно; я видела ее стресс, находилась возле эпицентра страданий, судорог ее тельца, но не знала, что происходит внутри нее, не знала, что делать, и боялась сделать что-то не то; я могла только хватать и отпускать ткань своей юбки; в голову приходило только Прошу, Ребекка; прошу, хватит кашлять; и на краю зрения собрались темные тучи, огненные тучи, будто черные тучи нефтяного пожара – клубящиеся и колыхавшиеся на ветру, – огненные тучи отрицания, бессилия и гнева; в страхе, что тучи меня поглотят, я отшатнулась, ударившись рукой об острый угол столешницы; но зато с этого расстояния в поле зрения попал телефон, висящий на стене рядом с холодильником; я бросилась к нему, сняла трубку и набрала больницу Кловис-Хай-Плейнс, чей экстренный номер когда-то приклеила к холодильнику…

Быстро, сразу же на линии кто-то отозвался; но я не могла ждать: я торопливо пропустила формальности, нюансы:

– Алло, сказала я: алло, как можно скорее, скорую на…

Но они еще говорили, они настаивали на том, чтобы говорить первыми; так что я замолчала; если так надо, я буду слушать, выслушаю их формальности:

– И хотя прочность и долговечность меди гарантируют, что стоки прослужат долгие годы, более легкие и экономичные стоки из тефлона позволяют внести декоративные штрихи, которые…

И с внезапным «бум» огненные тучи вокруг разбухли и забурлили: этого не может быть, думала я, это не может происходить; это кино; и потом я споткнулась, чуть не упала на кухонную стену; но сразу восстановила равновесие, бросилась обратно к телефону и грохнула трубку на место, убедившись, что связь прервана, что я повесила по-настоящему; затем снова поднесла трубку к уху:

– Например, наши новые «Коричнево-зеленые свесы» с фестонами…

И я снова грохнула трубкой; и, не зная, уйти или остаться – но что я могла на кухне, пока сердце колотится, пока сердце заходится, – метнулась мимо Ребекки и взлетела по лестнице, через две ступеньки за раз; вбежав в свою спальню, я включила свет и с ужасом увидела, что вторая трубка тоже лежит на месте; но все-таки подбежала и сняла ее, чтобы перепроверить, и, услышав тот же металлический мужской голос, давила и давила на кнопку разъединения, до упора, втискивая палец в острую дырочку кнопки, и потом еще держала округлую кнопку пять, шесть, десять невыносимых секунд; но ползучий голос по-прежнему был там – каждый раз, непрестанно, прорываясь через продолжавшие обволакивать меня огненные тучи, и я закричала Чтоб тебя Чтоб тебя, сбегая обратно по лестнице; но на кухне, не успев еще дойти до телефона, с восторгом увидела, что Ребекка кашляет куда тише, почти не плачет и прекращает движение; но, подойдя ближе, увидела, что ее личико побурело и напряглось, а губы как будто подернуло фосфоресцентной на вид белизной; и тогда огненные тучи навалились, окутали, оставили в голове только Нет; нет; не может быть; такого просто не бывает – это невозможно по миллиону причин; и я наклонилась, и схватила Ребекку, и прижала к плечу, и давила на копчик ладонью, снова и снова, потом сильнее и сильнее, но она не реагировала, она почти не двигалась, ее ручка лежала под моим затылком ледяной; и я больше не могла ее бить, больше не могла ее колотить, так что вернула на стол и гладила висок и чувствовала, как в плечах, в лице, в груди полыхает страшное, опаляющее пламя; и встала рядом с ней на колени, и дала себе слово, что не упаду в обморок, и думала Нет, это невозможно, это не может, не может случиться так быстро; тут я услышала, как начала бормотать, говорить:

– Прошу, Ребекка; прошу; прошу…

И вскочила, и бросилась к кухонному телефону:

– Алло!..

– Так почему бы не воспользоваться…

– Алло – алло!, продолжала я, без конца нажимала и била по кнопке ноющей подушечкой указательного пальца, так что пластмасса дребезжала, а звонок позвякивал:

– Алло! прошу… кто-нибудь! прошу, возьмите трубку!; алло – прошу – у меня беда!..

– Недавно в вашем районе и теперь доступны…

И я грохнула трубкой, и вернулась к Ребекке, и снова встала рядом на колени; и, пока огненные тучи проносились по мне и собирались надо мной, до бесчувственности, до окончательности, я снова начала гладить ее по груди, по плечам, по холодной и неподвижной ручке; и почувствовала, как внутри меня нарастает и захлестывает прилив жидкого плача, и колени ныли, и мне тоже становилось трудно дышать; огненные тучи затмевали меня, вторгались в приток к воздуху, я с трудом глотала кислород, пробирающийся через черноту туч; но я знала, что должна бороться, что должна их отбить; и локтями и руками отталкивала их, разгоняла огненные тучи, распихивала, я ворочалась и расталкивала, чувствуя, как сопротивляется рукам их массивная клубистость; и в просвете за тучами, которые я силилась разогнать, через оставшуюся тонкую щелку света и воздуха я увидела – за Ребеккой, на столе, перед подставкой с салфетками, – рацию, лежащую на боку, совершенно немую…; но у меня еще останется сборка мозаики, о да, с ней-то что сделается; я тут даже недавно доделал один славный узор из палисандра – восьмиугольники и фигуры в виде наконечников, все такое – для стенок шкафчика с музыкальным центром, тоже славного; и уже скоро поставлю шкафчик в гостиной, о да, и тогда, может, руки дойдут и до замены моего старого усилка «Маранц» – может, куплю что с эквалайзером, что-нибудь подороже; и будет очень даже славно; и, конечно, я все так же рыбачу, это само собой, обычно на причале в Киванис-парке, там у них водится хорошая радужная и озерная форель, Роринг-Форк для этого самое оно; и уловы, надо сказать, хороши: я ловлю на приманки, что сам делаю из фантиков от леденцов, которые покупаю со всем остальным в «Пинат-Шак» на шоссе 6; они такие очень яркие, а у форели, видать, вкус на лимонный «Кэдбери», это уж точно; да и у меня тоже, если уж на то пошло, вот все и сходится; все сходится, так-то оно всегда и бывает…

…Хотя я не мог знать, да, просто в принципе еще не мог ничего знать, когда Анджело появился в тот первый раз; в смысле, и никто не мог знать; а было это, а, позапозапрошлой зимой, точно-точно, в разгар зимнего сезона, наверное, а, через четыре месяца после того, как Форрестеры, которые жили по соседству, переехали на работу в подготовительной школе на востоке; конечно, я видел фуру, коробки и грузчиков, но с Анджело еще по-настоящему не встретился; на самом деле в нашу первую встречу до меня дошло, что во время переезда я его видел, но принял за грузчика; не суть: сперва он несколько дней держался особняком, и я не знал, как это понимать – на весь квартал только два наших дома и есть, поди тут пойми; и поэтому очень обрадовался, когда он зашел во вторую субботу – очень светлый день, весь светлый от снега; он позвонил в дверь, да, тут же представился, очень любезно сказал, что он новый хозяин дома 804 и что он работает учителем математики в средней школе Святого Иоанна; ишь ты, подумал я; и улыбка у него была белая, выглядел он сравнительно опрятно, так что я пожал ему руку, поблагодарил за вежливость и сказал, что рад ему в любое время; и мы там немного поболтали о районе – я его предупредил о кассире в «Джино Маркет», который шалит с мелочью, и попросил обращаться ко мне, если ему понадобится декоративная работа по дереву, мол, у меня правда разумные расценки; и он ответил, что обязательно обратится, о да; но тут, как бы, вместо того чтобы рассказать, например, побольше о себе, о семье там, он просто сказал, что рад был зайти; а потом, как бы, отшагнул в сторону, широко обвел рукой улицу и сказал:

– И я приехал не один;

И действительно, не один; потому что, посмотрев за его вытянутую руку, я увидел на тротуаре новенький снегоочиститель, весь красный и блестящий, как миниатюрный трактор «Нэшнл Харвестер»; ну, это, конечно, была красота, отдаю ему должное, так что я поглядел и сказал:

– Очень славно выглядит;

И дал ему, как бы, насладиться моментом, потому что казалось, что он этого ждет, с такой широкой улыбкой; и, серьезно, похоже, я поступил правильно, потому что тогда он сделал славное, ну очень славное, хорошее предложение: ни разу не теряя улыбки, спросил, можно ли ему убрать мой тротуар и подъездную дорожку новым снегоочистителем, просто по-соседски – конечно, даром; а потом добавил, что еще расчистит тропинку над плитами, ведущими ко входной двери; ну, я, как услышал, любезно его поблагодарил; в конце концов, предложение правда было славное; у него есть снегоочиститель, он не поленился им славно поделиться по-соседски; какие тут проблемы; ну и мы улыбнулись друг другу и снова пожали руки, и я помахал, пока он, все еще с улыбкой, отправился к своей штуке; и какое-то время я наблюдал через экранную дверь, как он ее заводит и пару раз проходится туда-сюда по тротуару, сметая снег оттуда, где его даром не надо, туда, где его можно было потерпеть; и хорошо постарался, о да; добрых сорок минут трудился, но под самый конец я вынес ему кофе и пол целлофанового пакета «Лорна Дун»[23]23
  Песочное печенье.


[Закрыть], и он съел все, не сходя с места, прямо на сиденье, заглушив двигатель; другими словами, благодаря солнцу, пару изо рта и славным чистым тропинкам случай был действительно приятный, говорить не о чем; тут говорить не о чем…

…И все же, если можно так сказать, меня устраивало, если бы после этого он несколько дней не попадался на глаза; ну, сами понимаете, хороший сосед умеет быть дружелюбным, а лучший умеет не лезть к тебе лишний раз, все такое; к тому же я понимал, что у новоприбывшего своих дел хватает, есть свои занятия по дому, так что, собственно, и не ожидал его часто видеть; и когда однажды вечером дней через восемь-девять приехал домой с работы – у меня маленькая дезинсекторская компания на Гранд-авеню, обычно задерживаюсь там до пяти-шести – и снова увидел, что между утесами раздвинутого снега проглядывают мой тротуар и подъездная дорожка, ну, малость удивился, что он опять обо мне позаботился; еще как удивился, но все же был доволен – надо признать, – а еще больше был доволен, когда увидел, что он снова расчистил тропинку из камней до двери; в конце концов, человек славно постарался; и ведь не обязан, но я решил, что он, наверное, подумал, пока у него в собственности есть снегоуборщик, почему бы не укрепить первое хорошее впечатление; и мне казалось, что это мило, честно скажу, очень даже мило; так что я, даже не заходя к себе, направился прямиком к двери Анджело и позвонил, намереваясь отблагодарить; когда никто не ответил, я снова позвонил, дожидаясь на пороге; но его не было; ну, жалко, конечно: я был не прочь глянуть, как он обставил дом…

…Но как только снег растаял и пропал, а солнце стало жарче – через несколько дней я, между прочим, видел Анджело на его дорожке, с сумками в руках, и не забыл его поблагодарить, получив в ответ широкую яркую улыбку, дальше я занимался своими делами, – все шло своим чередом; жизнь-то, конечно, не ждет; и мне особо было не до чего, как бы, у меня тогда случилось что-то вроде гриппа; пока однажды, где-то к ужину, в дверь не позвонили, я открыл, и это оказался Анджело; и он поздоровался, и мы пожали руки, и дружелюбно обсудили теплое начало весны; но тут он говорит, что прошлым днем ездил в город и накупил слишком много семян для газона, мол, просчитался; и вот теперь спрашивал, не хочу ли я взять себе лишнее; товар скоропортящийся, сказал он; и я ответил:

– Это очень, очень любезно;

потому что правда так думал; и тогда он очень широко улыбнулся и сказал:

– Ладно;

и его голос прозвенел как звонок; и потом, прямо пока я стоял за экранной дверью, Анджело развернулся, помахал мне, а потом начал сеять семена из мешочка в руках, разбрасывая по двору, как куриный корм; прошелся туда-сюда по газону, как настоящий профессионал, будто знал, где именно надо сеять; и когда он обернулся ко мне с большой улыбкой, я сказал:

– Но необязательно же…

– Эй, прервал он меня: мне это в удовольствие;

И махнул рукой, мол, Просто забудь, и отвернулся, и снова взялся за работу, разбрасывал и сеял; и, как бы, в этот момент я прямо почувствовал, как у меня поднимаются брови и вытягивается лицо; и потом услышал, как думаю Ну, и ладно, пусть, если ему так хочется; такие у меня были мысли; так что я просто прикрыл дверь и решил обо всем это забыть, больше не думать; просто эксцентричность, думал я, только и всего; у него свои повадки; хотя мне и было как-то странно, пока я разогревал суп из пакета, а он там работал на улице; в смысле, может, я ему теперь что-то должен: может, он попросит о чем-нибудь взамен; и я гадал, не пригласить ли его к себе, но тут пришла мысль, что есть в этом парне какое-то непредсказуемое свойство, так лучше пусть все будет, как будет…

…И жизнь шла своим чередом, о да, очень мирно, но тут все повторилось: может, через неделю Анджело – клянусь, он за кустами прятался, так и поджидал, когда я вернусь домой, – однажды вечером Анджело примчался, пока я еще выходил из машины, и ни с того ни с сего предложил мне удобрить мой газон; ну, тут я просто посмотрел на него, в его джинсах и синей ветровке, и потом посмотрел на его большую улыбку, и сказал:

– Но что ты… зачем тебе…

– Потому что мне нравится, сказал он, и так и дал петуха: мне нравится такая работа, и раз все равно нужно заниматься своим двором, то мне ничего не стоит захватить и твой…

– Но ты же не будешь потом просить деньги или еще что, после того как…

– Ой, брось ты, сказал Анджело с улыбкой, доверительно;

Ну, я окинул взглядом свой участок, потом его – по сути, одна и та же лужайка, только отделенная кустами азалии и его подъездной дорожкой; и потом посмотрел на наши дома, построенные в одно время и по большей части в одном двухэтажном пригородном стиле, с обшивкой из сосны; другими словами, я себе напомнил, что, убери пару деталей, – и у нас два одинаковых дома на одной большой лужайке; и тогда я посмотрел перед собой и сказал:

– Но если ты соберешься делать еще что-то в этом роде, тогда просто делай и меня не спрашивай; даже уже не спрашивай;

И пошел домой; не думаю, что я нагрубил, и не знаю, чего вдруг сам обиделся, но мне было как-то неловко, пока Анджело не ушел с моего уже удобренного газона – может, минут тридцать спустя; я же все эти тридцать минут сидел в кресле с высокой спинкой у себя в гостиной с выключенным светом и представлял, что слышу, как Анджело расхаживает по моему участку, чего обычно слышать не могу; и потом даже не мог собраться с мыслями насчет того, что готовить на ужин; не понимаю, почему я так рассердился, разве что, может, обычно людям не нравится, да, когда их ставят в ситуацию с ложной иллюзией выбора, и Анджело знал, что с моей стороны будет невежливо отказать его просьбе, раз это предложение мне же во благо; даже доброта может стать нежеланной, когда не дают выбора, о да; что-то новенькое всегда вызывает сомнения, как бы; так что пусть все просто кончится само и меня никто не трогает…

…А так и произошло; в следующие несколько месяцев, без особого расписания, Анджело стал пользоваться моим предложением; в процессе я его никогда не видел – на самом деле вообще редко его видел, – но однажды вечером, вернувшись домой, заметил, что оба наших газона пострижены, очень аккуратно подровнены по краям; выглядят, что твоя водная гладь; потом, под вечер через несколько недель, я обнаружил, что он постриг наши растительные границы, славно и аккуратно, – на самом деле даже добрался до кустарника на другой стороне моего двора, который вообще для него ничего не значил; и, надо сказать, с этим славным штришком весь мой передний двор прямо заиграл, тут говорить не о чем; потом, через какое-то время, может, месяц, он выложил линии из белых камешков, декоративных, вдоль тропинок из плит, которые ведут к нашим домам, тем самым ярко их подчеркнув; и надо сказать, это тоже выглядело славно, еще как; мне и в голову не приходил такой эффект, но он добавил славный цветовой контраст, о да; настоящий штрих декоратора; другими словами, для меня, несмотря на первоначальное сопротивление, все это оказалось очень даже приятным делом – и славной причиной возвращаться каждый вечер домой…

…И вот где-то через неделю я решил просто зайти и поблагодарить, навестить Анджело; его машина стояла на дорожке, и мне показалось, ему будет приятно, что мои претензии развеялись:

– О, спасибо, ответил он, стоя на пороге открытой экранной двери, после того как я сказал, что хотел: с твоей стороны очень любезно заглянуть;

– Да о чем речь, сказал я и кивнул: очень ценю твою работу; славно получилось;

– Как я уже сказал, мне это в удовольствие, ответил он, и снова появилась эта улыбка: я люблю помогать;

– Ага, сказал я;

– В смысле, зачем работать только с одной стороны изгороди, сказал он бодро: когда я возвращаюсь домой из школы, время еще раннее, а мне нравится себя чем-то занять, вот и…

– Хм, сказал я задумчиво: ага…

Я отвернулся и посмотрел на два наших двора славного размера; и выглядели они хорошо, спору нет, зеленые, чистые и опрятные, словно прошли какой-то курс подготовки; но Анджело оправдывался тем, что это его дело, подумал я; от меня не требуется соглашаться или даже на это смотреть; я просто подвернулся по соседству; то, что он это делает для меня, нерелевантно, осознал я; у него свои резоны, вот пусть им и следует: у таких принципиальных людей всегда свои повадки, вот и все; все равно они сделают, что хотят; даже у меня в семье пару поколений назад было что-то вроде такой традиции, поэтому я знал, что таким людям нет смысла мешать; так уж они живут; кроме того, ты и не видишь зубы дареного коня, когда уже скачешь верхом…

…И вот так моему участку навели полный марафет, еще как; дальше, около двух-трех недель спустя – там уже стало трудно следить за датами, да, – на наших газонах появились славные купальни для птиц, рядом с кустами по левую сторону; и белый камень этих купален очень радовал глаз на фоне зелени, это уж точно; зелень казалась темнее; затем – как бы рядом с купальнями, но ближе к домам – Анджело посадил два таких тощих японских деревца, которые с очень утонченным видом; и все это время – каждые, может, десять, двенадцать дней – он снова постригал лужайки, наводил лоск, причем, судя по виду, каким-то реально передовым оборудованием; ну, мне, надо сказать, стало только приятно каждый вечер возвращаться домой – и правда что-то вроде приключения: никогда не знаешь, что дальше учудит Анджело; на подъезде я оглядывал лужайки и искал различия, готовый к сюрпризу; но я решил, что, если ничего не изменится, никогда не позволю себе расстроиться: от этого ситуация станет странной; кроме того, иногда изменения не бросались в глаза: к примеру, как-то раз я увидел, что Анджело вымыл мои окна снаружи, и это было очень славно; но потом, скажу кстати, я понял, что и не знаю, когда он это сделал – может, уже несколько недель назад; далее, я по сей день не уверен, заменял он потрескавшуюся черепицу на крыше или нет; когда я обратил внимание, что что-то могло измениться, уже успела прогнить, как мне мерещилось, другая черепица, так что тут не поймешь; как бы, еще я сразу решил, ну, держаться от него подальше; конечно, если мы с Анджело сталкивались на улице, я вел себя любезно – махал в ответ, привечал и все такое, – но просто подумал, что благоразумнее будет не вмешиваться в ход событий чересчур; казалось, Анджело от меня не требуется ничего больше доброго приветствия и готовой улыбки, а уж я точно был не прочь этим и ограничиться; так что все это продолжалось без лишних слов – хотя мне приходило в голову поинтересоваться его выбором цвета, когда он занялся покраской; но со временем, пока я тут жил, ржаво-коричневый правда стал казаться все привлекательнее и привлекательнее; очень деревенский вид, и я махнул рукой…

…В общем и целом, дом выглядел очаровательно – даже, скажем так, такие бытовые пустяки, как новые славные зелено-пластмассовые мусорные баки у кухонной двери, сзади; больше того, у меня от этого даже стало что-то светиться внутри, вплоть до того, что однажды в начале прошлой осени я наконец собрался с духом и спросил Кэти Уоткинс – клиентка, разведенная, – не хочет ли она сходить со мной как-нибудь вечером на ужин, например в «Ла Каситу»; у нее всегда была улыбка наготове, у Кэти, мне она всегда казалась очень славной; так что, когда настал вечер и я за ней заехал, я постарался забыть кредитки дома; и мы туда заскочили, и я предложил ей просто посидеть в машине, и она ждала; и вечер прошел славно; Кэти заказала чимичангу, потом я ее подвез до дома; о моем доме она ничего не сказала, но мы все равно хорошо посидели; потом я спросил другую клиентку, Викки, не хотела бы она куда-нибудь сходить, и в тот вечер по дороге в ресторан сразу проехал мимо дома; даже остановился на обочине и сказал, что здесь я живу; и ей вроде понравилось; впрочем, минуты через три-четыре я почувствовал, что Викки уже насмотрелась, а кроме того, с ее места на пассажирском ей приходилось вертеть головой, чтобы смотреть то на дом, то на меня, так что разговорами я рисковал отвлечь ее внимание; когда мы уезжали, я просто сдал назад на свою дорожку, чтобы развернуться, так что у нее еще был случай полюбоваться; и заодно не пришлось проезжать мимо дома Анджело; потом мы ели в очень славном китайском местечке…