Текст книги "Потерянный альбом (СИ)"

Автор книги: Эван Дара

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

– Но по возрасту тебе уже можно? спросил я; он выглядел на двадцать четыре – двадцать пять;

– О да, сказал Арчи;

– Ну и…

– Ну и я бросил, сказал он и сделал глубокий вдох: где-то уже, ох, года два назад; постоянно нервничал;

– М-м;

– Ага, сказал Арчи и выглянул в окно: в смысле, тут везде трехрядки – ну знаешь: что делать?; в каком ряду ехать?..

– М-м;

– В смысле, на правый ряд въезжают машины, иногда – после остановки, а в левом все давят на газ, там сплошь скоростное движение; а в центре – по бокам от тебя машины и при необходимости придется с ними пересекаться; ну и, понимаешь, где ехать?; что логичней?; ну я и подумал – блин, да ну, с таким настроем я, скорее всего, сам аварию устрою; уж лучше бросить это дело;

– Хм, сказал я;

Хотя дорога была пустая, я сместился слегка налево, потом направо, при этом оставаясь в своем ряду; затем вернулся на свое место в центре ряда и почему-то почувствовал себя комфортнее; однако потом почувствовал, что пришло время сливать жидкость, и решил остановиться при следующей возможности; но потом вспомнил, как видел перед последним съездом знак, объявляющий Последний туалет на 30 километров вперед; тогда я привстал на сиденье и высвободил левую штанину, зажавшую бедро; потом снова устроился на месте:

– Ну а тебе как? сказал я;

– Что как? спросил Арч;

– Ярмарка, сказал я: как она тебе?..

– А, ну знаешь, ответил Арч: тоже что-то не мое;

– М-м;

Впервые за несколько минут в зеркале заднего вида появились фары:

– Ну, извини, что спрашиваю, но зачем тогда было ехать? сказал я: я имею в виду, если уж…

– Зачем я поехал? сказал Арчи;

– М-м, сказал я;

– Хм, Арчи поерзал; я поехал, потому что Эрвин умер;

– М-м, сказал я;

Сбоку от нас появились фары, а после периода растущего шума заново возникли уже габаритными огнями:

– Кто такой Эрвин? спросил я;

– Моя песчанка, ответил Арч: моя бывшая песчанка;

– М-м, сказал я;

– Что-то подцепил, дней восемь назад, продолжил Арчи: просто заразился по воздуху;

– Хм, сказал я: сочувствую;

– Ага, сказал Арчи: тяжело было; жил с ним семь лет;

– М-м;

– Целую вечность, сказал Арч; кажется, с самого детства; раньше я звал его песчанковой сущностью;

– М-м, отозвался я;

– И ведь он такой классный был, сказал Арч: правда умный: перебегал с ладони на тыльную сторону, когда я ее переворачивал, и ел чайные листья оранж пеко;

– М-м, сказал я: похоже, он был милый;

– Ага, сказал Арчи и поерзал: я по нему правда скучаю; он для меня много значил; как бы, я правда расстроился, когда он умер, просто-таки удивительно расстроился, когда вернулся домой и нашел его…

– М-м, сказал я;

– Как бы, меня, типа, напрочь выбило из колеи; всю ночь проплакал и не мог уснуть, а на следующий день не смог выйти на работу; как бы, речь же об Эрвине, да?; и даже после того, как его похоронил, было тяжко; я положил его в старую коробку из-под ассорти «Уитмен» и отнес к ручейку недалеко от себя, но после этого словно никак не мог его забыть; не мог отпустить; как бы – Эрвина больше нет…

– М-м…

– И такая херня тянулась целыми днями, сказал Арчи; сердце у меня так и ныло и все никак не проходило; я взял еще два дня отгула, а потом, когда вернулся, все равно не мог сосредоточиться, а ночное время, как бы, целиком посвящалось ему…; как же было херово…

– Ого, сказал я;

– Но потом, ну знаешь, несколько дней назад – кажется, в четверг, – я задумался, ну знаешь: минуточку… погодите минуточку; как бы, это же песчанка, всего лишь сраная песчанка, давайте говорить как есть…

– М-м, сказал я;

– И больше того, это только одна конкретная песчанка; как бы, что тут такого особенного – в случае с одной этой песчанкой, с одним этим конкретным животным?; ну знаешь, все умрут, умирают сто тыщ раз в день, так на фига убиваться из-за одного произвольного животного?; как бы, ну правда…

– Да, но…

– Как бы, он не так уж радикально отличался от любой другой песчанки, ну и что тут такого особенного? сказал Арчи: и тогда я задумался, ну знаешь, что на самом деле сердце-то ноет не по нему – то есть не по Эрвину, – а по мне, потому что это я что-то о себе возомнил; и тут до меня дошло, что я слишком ведусь на собственную пропаганду, и сердце у меня ноет потому, что я возомнил, будто у меня особенная ситуация, раз я вложил в это животное что-то от себя; и тогда это показалось таким, не знаю, таким эгоистичным, таким, ну знаешь, иерархическим…

– Хм;

– Ага, сказал он: как бы, все это, как мне показалось, происходит из-за моей центричности – из-за того, что я превратил какое-то случайное событие во что-то с особым значением; ну правда, вот в чем дело, вот в чем правда дело; и тогда я взглянул под другим углом…

– Понимаю, о чем ты; и все равно…

– Но знаешь, я тут недавно читал об относительности – то бишь о специальной теории относительности, 1905 год, – и Эйнштейн-то кое в чем соображал, и один из главных постулатов специальной теории относительности – что абсолютных центров нет, ни об одной точке нельзя сказать, что она определяет другие;

– Хм;

– Но, если так задуматься, еще это значит, что каждая точка претендует на какую-то центричность; другими словами, теперь, когда все точки свободны от общей архитектуры, любая одна точка может претендовать на то, что она – центр всего, не меньше любой другой точки; то есть действительно буквальное толкование специальной теории относительности позволяет, например, вернуться к геоцентризму – заявить, что вселенная правда вращается вокруг Земли; теперь это совершенно обоснованно; и теория позволяет зайти еще дальше – заявить, что на самом деле центр всего космоса – ты…

– Нет уж, спасибо…

– Ага, вот да, рассмеялся Арчи: но теория это допускает: все учтено или типа того; но потом я такой, ну знаешь: минутку, быть такого не может; как бы, кому это надо-то?; это же прямая дорога ко всяческому говну – например, зачем голосовать?; как бы, вот мне, типа, в таком мире жить не хочется…

– М-м;

– Как бы, я не хочу знать об этой херне, ни в каком виде; ну и тогда я решил вскоре испытать эту теорию – это единственный способ проверить: научный метод, эмпирические данные, выйти и увидеть самому; вот тогда мне в голову и пришла ярмарка;

– Ярмарка? переспросил я;

– Ага, сказал Арч: я думал, там может что-нибудь пригодиться; и вот сегодня я доехал автостопом и добрался к 16:30; и потом просто огляделся, на киоски и все такое; и потом увидел аттракцион, и решил – подойдет; он называется «Центрифуга», у колеса обозрения, – ты наверняка видел; короче, я дождался в очереди и купил билет, и потом меня повели по металлической лестнице на сам аттракцион: это такой, где большая крутящаяся тарелка, где-то метров двадцать пять в поперечнике, и по ее периметру крутится стенка; и вот я поднялся на большой диск, где от центра расходятся черные линии, как спицы, и меня поставили на обозначенное место у внешней стены; и после того как людей расставили вдоль всей стены, когда весь круг целиком расписали людьми, работник свинтил и аттракцион завелся: что-то где-то зажужжало, и потом огромный диск стал поворачиваться; сперва он был плоским и двигался очень медленно; но потом начал набирать скорость – и я, ну знаешь, двигался по кругу, раз за разом, прям как маленький Антуан Дуанель, все быстрее и быстрее; но специальная теория относительности гласит, понимаешь, что есть другой совершенно верный взгляд на вещи – будто это я неподвижен, а вращается мир вокруг, что все вращается вокруг стоячего меня, – и мне хотелось проверить, так ли это; и вот диск вращается дальше, и все быстрее, и когда я смотрю наружу, ярмарка расплывается в красочные пятна и полосы света, и я чувствую, как меня вжимает в металлическую стенку аттракциона; и тут я начинаю нервничать, знаешь, чувствую комок в горле, потому что мы кружимся реально быстро, и тут внезапно аттракцион реально начинается – как бы, движется быстрее и быстрее, невероятно быстро, и я могу видеть только точки и мутные кляксы цветов и слышать рев двигателя; и тут я закрываю глаза, настолько они слезятся, – и тут замечаю, что мне стало трудно двигаться, а потом – что я вообще не могу шелохнуться: более того, едва могу мускулом пошевелить, меня вжимает в стенку в почти полном параличе; как бы, даже головой уже не управляю, все кажется тяжелым и свинцовым – и тут аттракцион начинает подниматься с одной стороны, весь вращающийся диск начинает крениться, и вот нас мотает по этому поднятому кругу в небесах, высоко-высоко, и мы не привязаны, а только мощно прижаты к месту, это чувствуется даже в подбородке, и все несется невероятно быстро, и понятия не имеешь, какого хрена происходит, – и тогда я заставил, заставил себя это сделать, открыть глаза, и открыл, сумел, и увидел только слезящиеся полосы света и мелкие пузырьки красок, после чего опять пришлось их закрыть, закрыться; так что не может быть, этого не может быть, просто невозможно, что все вот это двигалось вокруг меня, Эйнштейн ошибался…

Он впал в молчание, потом положил руку на приборку для опоры; вернув взгляд на дорогу, я подумал, что его пока лучше оставить в покое; даже приподнял ногу с газа, чтобы помочь, чем смогу; и по-прежнему мимо проносилась ночь, окутывала нас; я посмотрел вперед и увидел, что скоро мы переедем подвесной мостик, и приготовился; без радио было хорошо и тихо:

– В общем, наконец сказал Арчи, придя в себя: прости…; меня что-то замутило от одного только пересказа;

– Без проблем, сказал я;

– У меня всегда была удивительная эмпатия к себе, если ты меня понимаешь…

– Ага, сказал я: иногда и сам себя так чувствую…

– Ага, сказал Арч;

– Если ты меня понимаешь…

Мы оба рассмеялись:

– Ну и вот, это мое доказательство, сказал Арч: я с трудом выжил, чтобы его получить, но вот; это моя история об Эрвине;

– М-м, сказал я;

Немного набрал скорость:

– Ну а ты? сказал Арчи и прочистил горло;

– Не понял?..

– Что тебя сюда привело? сказал он: как бы, зачем остановился, если ты не…

– А, сказал я: ну знаешь; просто хотел передохнуть;

– Ага, сказал Арч;

– Я в дороге уже пару дней, знаешь, вот и подумал – разомну ноги; может, перекушу вкусностями с ярмарки;

– Ты с этим полегче, сказал Арчи: меня и так уж малость тошнит…

– Ага, сказал я и улыбнулся: прости…

– Эй, сказал тогда Арчи и подвернул под себя ногу: а ты видел там парочку, на костылях? старички такие?..

– Вроде бы нет, ответил я;

– Ага, сказал Арчи: они там были самым лучшим; такой живой аттракцион…

– Хм, сказал я;

– Ага, сказал Арч и опустил ногу: они правда были прикольные; я их застал чисто случайно, когда спустился с аттракциона, «Центрифуги»;

– М-м, сказал я;

– М-м, сказал Арчи: ну знаешь, я на тот момент чувствовал себя хреново, мне нужно было чутка перегруппироваться; и вот я сел на ступеньках будки скибола, почему-то закрытой… никогда не замечал, как приятно пахнет от этих будок?.. в общем, сижу я там, жду, пока успокоятся внутренности, и случайно взглянул на аттракционы, и там эта парочка такое вытворяет: пара маленьких коренастых старичков, наверняка под шестьдесят, и он – в старомодной федоре, а она – в меховой шубе; и они оба какие-то инвалиды: у обоих что-то не так с ногами; так что они сообразили себе такую систему: ходят, держась за руки и передвигая вперед одну пару костылей – вместе, в одном движении, как на больших качелях; и ведь получалось, очень даже хорошо, они вдвоем – между одной парой костылей: топали большими шагами и реально могли дойти куда надо, причем очень быстро; отвечаю, было очень круто…

– Ага, сказал я;

– М-м, сказал Арчи: правда то еще зрелище;

Я взглянул на спидометр и увидел, что мы уже подбираемся к ста десяти; так что слегка отпустил газ – не то чтобы на такой скорости есть настоящий риск, копы всегда дадут скидку в пяток км/ч, – но просто мне так было комфортнее; хорошая была ночь:

– Так куда едешь? сказал Арчи;

– А, ответил я: Вирджиния-Бич;

– Да? сказал Арч: у меня там родственники, несколько двоюродных братьев; все музыканты; если ты там задержишься, могу узнать для тебя телефонный номер, типа того;

– Да не, сказал я: ну, любезно с твоей стороны, но я туда ненадолго; но спасибо;

– Нормально, сказал Арчи;

– М-м, сказал я;

– Ну и что тебя туда ведет? спросил Арчи;

– А, ответил я: работа; совсем ненадолго;

– М-м;

– Там есть Арт-центр, сказал я: вот я в него;

– Хм, отозвался Арч: впервые слышу;

– Ага, сказал я: я там надеюсь поговорить с одним куратором; вроде бы он знает свое дело; так что…

– Значит, проводишь исследования;

– Вроде того, сказал я: в каком-то смысле;

– Интересно;

– Не особенно, сказал я: в основном это личное; надо кое-что проверить;

– М-м, сказал Арч;

– Ага, сказал я и глянул на спидометр: несколько месяцев назад умерла моя мать…

– Хм, сказал Арчи: сочувствую;

– Ну, да, спасибо, ответил я: но все нормально, все было не так плохо;

– М-м, сказал Арч;

– В общем, она ушла в марте, и, когда она умерла, мне позвонили от секретаря городского совета, что, сам можешь представить, немного странно…

– М-м, сказал Арчи;

– Ну и мне пришлось съездить туда, где она жила, разобраться с вещами – не самое приятное занятие; и еще пришлось убрать ее квартиру, ее три комнаты, а туда, ну знаешь, шестьдесят лет набивали хлам; так что я позвонил в службу, и мы устроили гаражную распродажу с ценниками – чисто на выходные, я не хотел тянуть с этим больше двух дней;

– Конечно, сказал Арчи;

– И мы распродали почти все, продолжил я: даже ее кровать, даже ее старомодные нейлоновые чулки; потом я попросил распорядителя просто увезти все остальное;

– М-м, сказал Арчи;

– Ну и все, сказал я;

– Ага, сказал Арчи;

– Вся жизнь продана, сказал я: на этом поставлена точка;

– Хм, сказал Арч;

– Поставлена точка, сказал я;

– М-м, сказал Арч;

– Но потом, знаешь, через несколько дней мне кое-что пришло в голову, продолжил я: я имею в виду, я понимал, что все это время меня что-то гложет, и наконец однажды вечером, вернувшись домой и сидя в гостиной, я вспомнил, что: у матери был такой, типа, фотоальбом, изначально принадлежавший ее отцу…

– Да? сказал Арчи: правда?..

– М-м, сказал я: но потом, знаешь, когда он умер, альбом хранился у нас дома; и я понял, что его-то я и не увидел, вообще на него не натыкался…

– А точно не…

– Я имею в виду, я определенно его не проглядел, когда вычищал квартиру, потому что перебрал все как минимум пару раз, чтобы убедиться, что нигде не спрятаны деньги и мать ничего никуда не заныкала; так что я уверен, что не мог просто его пропустить…

– Да уж, сказал Арчи;

– Но не могу и представить, чтобы она его выкинула или что он – не знаю – не дожил до нашего времени или что-то в этом роде: это тоже невозможно; это просто немыслимо…

– Ага, сказал Арчи и с шипением выдохнул: в таких ситуациях приходится непросто…

– М-м, сказал я: типа, и что теперь?..

– М-м, сказал Арчи: ну а у тебя есть семья, братья или сестры, которые могли заехать и…

– Нет, сказал я: никого; вообще больше никого не осталось;

– Тогда, может, его кто-нибудь позаимствовал, или, может…

– Да не, сказал я: ничего подобного; быть не может; мать редко с кем виделась…

– Хм, сказал Арчи;

– М-м, сказал я;

– Ну и – как бы, ты думаешь, он может быть в Вирджиния-Бич? спросил Арчи;

– Не совсем, сказал я: в смысле, уверен, что его там нет; но, знаешь, могут быть какие-нибудь наводки, или информация, или… не знаю…

– М-м, сказал Арчи и отвернулся к окну: видимо, все сводится к той же старой истории: почему так долго ждал…

– Ага, сказал я: твоя правда…; в точку…

– Так оно и бывает, сказал Арчи и зевнул; так всегда и бывает…

Мы проехали темный универсал, с парой перевернутых велосипедов на багажнике, словно с рогами; потом оказались за большим пыхтящим фургоном «Снукс»; я ускорился, чтобы обогнать монстра, потом замедлился, когда увидел, как он сигналит для следующего съезда; скоро он свернул; Арч рядом со мной поднял ногу на сиденье; потом потянулся хорошенько, выгибаясь поверх подголовника:

– Но знаешь, сказал я тогда, возвращаясь взглядом на дорогу, чтобы следить за притягивающим светом моих фар: однажды я как бы осознал, что все-таки его искал…

– Да? спросил Арч;

– Да, сказал я: хоть сам этого и не понимал, я его искал, все время…

Арч ничего не ответил;

– Но почему-то, знаешь, поиски, не знаю, вроде как выскальзывали из мыслей, сказал я: это как-то вылетало из головы…; я отвлекался или был занят чем-то другим…

– М-м, сказал Арч;

– Правда, сказал я;

– М-м, сказал Арч и снова зевнул: ну раз так…

– Я не знаю, сказал я;

– Значит, надо заглянуть глубже, сказал он: нельзя все сводить просто к охоте, к бесконечной погоне;

– Нет?;

– Ни в коем случае, сказал он: дело совсем не в этом;

– Тогда расскажи, в чем;

– И штука не просто в насилии и боли, хотя, конечно, этого достаточно, этого там на всех хватит…

– Ну уж…, сказал я;

– В смысле, люди же должны возвращаться раз за разом…

– Ну уж;

– На самом деле суть в выживании, сказал он: умении не сдаваться;

– Думаешь?..

– Определенно, сказал он: каждый фильм, если задуматься, просто последовательность отдельных маленьких фильмов, и каждый пересказывает, по сути, одну и ту же историю;

– Ладно…

– Как Койот что-нибудь пробует, но в результате сам себя убивает;

– Ладно…

– Все они воспроизводят одну и ту же микродраму навязчивого самоуничтожения, бесконечно повторяющуюся;

– Конечно;

– Разумеется, в этих мультфильмах может происходить и что-то еще, но из всех возможных маршрутов к юмору Койот предпочитает всего один;

– Потому-то он и Койот;

– Именно; более того, из раза в раз Койот как будто не извлекает никакой урок; после каждой сцены опять берется за свое, решительно настроенный прикончить себя еще раз; для него, типа, «с видоискателя долой, из сердца вон»; валун и пропасть ничему его не учат; спустя кадр он все забывает;

– Смешно;

– И умнее он не становится;

– М-м;

– В общем, да, это важный момент, сказал он: но для меня здесь весомей то, что каждый раз Койот просто возвращается: мир каким-то образом разрешает ему второй шанс; у него всегда есть вторая попытка, как будто он только что себя не прикончил; вот что в этих мультиках главное;

– Хм;

– Ты видишь горку праха, но он просто возвращается с очередным, идентичным сюжетом, и все начинается по новой; и вот поэтому я считаю эти мультики буквально чудесными: это истории о патологически повторяющихся чудесах, где все насилие и разрушение не имеют особого отношения к центральному допущению – этой чудесной способности возвращаться;

– Понимаю;

– Так что мультики вовсе не о добровольном самоуничтожении или сизифовых неудачах Койота, а на самом деле они повествуют о его воскрешении – способности возвращаться, как бы его ни угораздило; это правда истории о воскрешении…

– Аллегории непрерывности;

– Не без этого: наше непознаваемое, но предположительное постоянство; все то же отрицание или иллюзия, на которых выросла христианская драма;

– М-м;

– И если на то пошло, то и миф Вико, и все теории о ритме возвращений в человеческой истории, будь то Тойнби, Сен-Симон, Тертуллиан или Ницше, кто угодно…

– То есть, несмотря на всю боль и фрустрацию, мультики вообще-то на редкость оптимистичные, сказал я;

– Конечно;

– Ориентированные на будущее;

– Даже если будущее точно такое же, как и прошлое: фигачащий тебе по башке валун;

– Ага, сказал я; хотя, учитывая альтернативу, это даже неплохо;

– М-м, сказал он: но в некоторых последних мультиках о Койоте, если я правильно помню, великий оркестр «Уорнер Бразерс» заменили на реально нелепую музыку из фонотеки; не знаю, захочется ли мне возвращаться к такому;

– Ни за что, сказал я;

– О чем и говорю, сказал он: помни: слово Muzak[35]35
  Muzak – фоновая музыка.


[Закрыть] произошло от сочетания слов «музыка» и «Кодак»;

– Еще раз?..

– Это происхождение термина, сказал он;

– М-м ответил я: кстати говоря: мне казалось, они называются «Мультики о Дорожном бегуне»…

– В целом, говорит он: в смысле, наверное…

– Ну и…

– Ну и это просто пиар, сказал он: мультики очевидно и неопровержимо о Койоте;

– Ага, сказал я: это ясно…

– Кстати говоря, сказал он: к слову о воскрешении… откуда люди знают, что Иисус был евреем?..

– Чего-чего? переспросил я: а; а…; откуда?..

– Он жил дома до тридцати, а в юридическую школу не пошел только потому, что его прибили к месту гвоздями…

– Ага, сказал я и улыбнулся: этот я слышал;

– А, сказал он: прости;

– Ничего, сказал я: все равно смешно;

– М-м, сказал он: тогда давай возьмем анти-воскрешение: слышал когда-нибудь историю о саморазрушающейся «хонде сивик»…

– Ага, сказал я: блин, это жестко…

– Типа, господи – мне придется вернуться в кампус до 7:30 завтрашнего утра, чтобы машину не эвакуировали…

– Блин…, сказал я;

– И с охраной там шутки плохи, сказал он: знаю одного парня, который выбежал и увидел замки на колесах, когда проспал всего на десять минут…

– Круче копов на кампусе только горы…

– А все из-за обостренного понимания важности практичности, которое у них там вырабатывается…

– Так ты понял, что там случилось? спросил я;

– Откуда я знаю, ответил он: выхожу с фильма, как и все остальные, сажусь к себе в машину, как и все остальные, а потом просто сижу, давлю на газ и кручу ключ, пока все остальные давно укатили и бросили меня на стоянке; довольно унизительно…

– М-м, сказал я: так завтра утром…

– Типа, просто так странно: машина сдохла напрочь, ни единого признака жизни; а ведь по дороге из дома урчала, как котенок;

– Слушай, сказал я: тоже бывает…

– Может, машина стала плюралистом и решила стоять на своем, продолжил он: может, решила, что на кампусе подавляют историю Мертвых синих «хонд», их культуру, традиции и вклад в мейнстримное общество…

– Может быть;

– Особенно когда увидела, насколько прочно в канон вошли лежачие полицейские…

– Ну все уже, все, сказал я;

– Ага, сказал он: прости…

– Но ты просто скажи мне, тогда предложил я: знаешь, я завтра еду обратно в Гран-Джанкшен и, знаешь, если надо подбросить…

– Правда? сказал он;

– Конечно, ответил я;

– Было бы здорово;

– Конечно, сказал я: могу встать для тебя пораньше…

– Просто здорово, спасибо, сказал он: избавишь меня от хлопот;

– Запросто;

– Можем встретиться на шоссе, где ты меня и высадишь;

– Еще бы;

– Ну, здорово, сказал он: было бы отлично;

– Без проблем, сказал я: приеду;

– А ты, значит, преподаешь в университете Месы? спросил он;

– Я? сказал я: нет, вообще нет;

– А;

– Никакой связи;

– Хорошо, сказал он: а то мне что-то показалось, что ты тот проф, который когда-то вел психологию у моей подруги; ее описание – внешнее – вроде совпадает;

– Нет, сказал я: никакой связи;

– Тем лучше, сказал он: она от него была не в восторге; в смысле, подруга у меня хорошая – и, между прочим, вылитая копия Синди Шерман, – но, говорит, этот проф был настоящим республиканцем-супрематистом, который любил вставать перед классом в позу и плохо пародировать Стэна Лорела;

– Просто очаровательно;

– И не говори;

– Я только пользуюсь библиотекой, сказал я: провожу исследования;

– Ты вроде бы из Ломы? спросил он;

– Вообще-то из округи Миннеаполиса, сказал я: в Ломе живу только потому, что все отели в Гран-Джанкшене уже забронированы; там проходит какая-то конференция производителей оконных рам или что-то в этом роде;

– Ага, сказал он: я слышал; рядом с кампусом даже в ресторан не войдешь, все забито;

– А ты? сказал я;

– Что? сказал он;

– Ты студент? спросил я,

– Ага, ответил он: второй курс; хотя в прошлом году уходил на семестр, так что немного выпал из жизни;

– Ну а что изучаешь? спросил я;

– Способ нормально отвечать на этот вопрос, сказал он;

– Не понял?;

– Ну, похоже, я уже сильно затянул с выбором основной специальности, сказал он: мой куратор сказал, что уже устанавливает для меня горячую линию…

– Да уж, ответил я: помню я этих кураторов…

– Но вообще-то сегодня вечером может быть прорыв;

– Правда? сказал я;

– М-м;

– Ну рассказывай, сказал я;

– Ну, знаешь, сегодня показывали еще один фильм – после Койота, – и я решил, отчего тогда не остаться и на него; и это был ранний регги-фильм «Тернистый путь»;

– Помню-помню, сказал я: помню, когда он вышел;

– Ага, сказал он: ну знаешь:

Чем они выше взлетают,

Тем больнее падают

Все до одного…

– Ага, сказал я: хорошая песня;

– И фильм хороший; режиссер – Перри Хензел, о котором больше никогда не слышали; так или иначе, действие фильма, кароч, ман, – прости: не могу удержаться от изумительного ямайского акцента после того, как он засел в голове, – так или иначе, действие фильма происходит в трущобах Кингстона, где квартал на квартале просто невыносимых лачуг; как бы, нам показывают бесконечные ряды хижин и хибар, склепанных, типа, из досок и гофрированной жести, вместо дверей – рванина, и везде просто горы и горы мусора – настоящая экзема на лике Земли; настоящий образ кошмарного футурополиса – целый город, который выглядит так, будто построен из говна и палок; но местные на фоне всей этой ужасающей нищеты говорят с изумительным мелодичным акцентом, напевным и…

– Могу представить;

– Вот да: у них голоса, которые то взлетают, то опускаются; на самом деле, по-моему, Хензел, чтобы придать фильму какую-то аутентичность, не брал профессиональных актеров – не считая, понятно, Джимми Клиффа;

– Хм, сказал я;

– Но штука в том, что акцент настолько сильный, что у фильма даже есть субтитры, чтобы их можно было понять, – по крайней мере, в той копии, которую смотрел я; другими словами, люди говорят на английском, но в то же время их переводят в субтитрах на их же собственный язык;

– Забавно…

– И знаешь, после фильма, когда я вышел и шел через стоянку, меня вдруг осенило…; и я подумал – Эй, типа, Эй: вот же оно; вот ответ; скажу своему куратору, пусть отправляется на лето лазить по пещерам со спокойной душой; я знаю, чем хочу заняться в жизни: я хочу переводить с английского на английский;

– Ха, сказал я;

– Ага, ответил он;

– Тогда почему…

– Эй, берегись того поворота, сказал он;

– Что-что? сказал я;

– Берегись того поворота;

– Где?..

– Вон, сказал он и показал вперед: вон там; выглядит довольно опасно;

– Хм, сказал я;

– Эй, глянь, сказал он;

– Ага, сказал я: ты только глянь на…

– Глянь на все это…

– Боже, и так идет через весь район…

– Но, наверное, возвращается…

– Ага: кажется, заворачивает обратно;

– Возвращается…

– Вообще-то – в смысле, глянь…

– Ага: глянь…

– Но когда она выезжает из-за угла Честнат, сидя на заднем сиденье кабриолета Мерла Нормана, такая красивая, с уложенными волосами и в белом шифоновом платье, – ну, тут я просто ничего не могу с собой поделать, совсем ничего; и я подаюсь вперед, просто автоматически делаю шаг, чтобы разглядеть, подойти ближе к тротуару, чтобы разглядеть ее получше – и сталкиваюсь с женщиной, которая там ела фруктовой лед, пожилой женщиной; и она его выронила, бедняжка, лед, к сожалению, оказался на тротуаре; тогда я предлагаю купить ей другой, но на душе все равно остается осадок, потому что она наверняка напугалась…

– А потом на глаза попался тощий мальчишка из оркестра школы № 44, и ему почему-то поручили здоровый басовый барабан, он нацепил на грудь огромный круглый барабан, и, пока ревели трубы, громыхал в него палкой с большим набалдашником; а когда оркестр ненадолго остановился у Стоун-стрит, ну, парень наклонился и просто поставил барабан на тротуар, а потом просто навалился на него, чтобы разгрузить плечи; должно быть, он выдохся, поэтому просто развалился на своем барабане, прижался к внешней части и обхватил руками; но потом, когда оркестр снова сдвинулся, он застрял: ему не хватало сил взвалить басовый барабан обратно, так что он вообще не мог сдвинуться, просто барахтался поверх своего большого круглого барабана…

– И следом ехали пожарные машины, одна за одной, и все такие чистые, ни пятнышка, так и блестели, и на хроме и наконечниках шлангов бликовало солнце, прямо в глаза, и глаза слезились, но солнце стояло высоко, почти полдень, так что было видно, что у людей на параде нет теней, почти никаких теней…

– И толпы были по всей Ист-Мейн, и еще народ бродил по всей Мидтаун-плазе, покупал мороженое и газировку, гулял везде, а всем лицам на Тотемном шесте на Мидтаун-плазе привесили галстуки-бабочки, у каждого – своя бабочка, просто очаровательно…

– Но потом проехали шрайнеры, в кузове своего пикапа, играя на писклявых флейтах и рожках, а их предводитель размахивал огромным изогнутым мечом, чертил восьмерки в воздухе; а потом помню грузовик с большим ковшом, где висел стяг «Ассоциации дубоводов», а потом – машину с растяжкой на решетке «Комитет по планированию округа Кроуфорд», а потом – а потом все ехали и ехали остальные…

– Хотя, конечно, платформа «Озарка» была великолепна, просто великолепна – и гиацинт, и крестовник, и шток-роза, и все в виде очаровательной веранды, и там в креслах-качалках, увитых цветами тысячелистника, сидели Андерс Косби с женой, они просто мило качались, улыбались и помахивали под большим ярким, желто-красным стягом с надписью «В 88-м все отлично»; по-моему, просто великолепно, вне конкуренции, самая красивая платформа, вне конкуренции…

– А потом был всадник «Пони Экспресс», с почтовыми сумками и шляпой с загнутыми полями, и мне захотелось пойти за ним, просто пойти рядом, хотя казалось, что ему не нравится идти так медленно, а, свернув за ним за угол и пройдя по Эксчейндж-стрит, я вижу, как возлагают венок на мемориал Жертвам войны, как вокруг стоят люди в черных костюмах…

– Потом мимо проезжает машина с Падденхедом Уилсоном, сидящим на крыше, и он мне улыбается и машет, Падденхед, улыбается во всю ширь, а потом машина проезжает и я вижу на противоположной стороне Эксчейндж подростка, как он идет в другую сторону…

– А потом был Джесси Джеймс, со всей Бандой Джеймса, они шли по Эксчейндж с пистолетами наголо и винтовками наперевес, со злобным видом, выглядывая в округе законников, но все же, ну понимаешь, с улыбочкой; а потом я вижу за ними парня, как он идет не в ту сторону…

– Прямо навстречу людям на другом тротуаре, даже не глядя на них, даже как будто не замечая, помню, он как бы погрузился в себя, шел в противоположном направлении…

– И он пронесся мимо машины Тома Сойера, просто уходил куда-то в темно-зеленых штанах, помню, причем так и выплакивал глаза…

– Но он правда рыдал, прямо надрывался, у меня тоже на глаза слезы навернулись, у меня тоже…

– Заломив руки перед животом, будто в настоящем трауре, как мне показалось, или стараясь держать себя в руках…

– И, хоть его плач заглушил оркестр школы № 38, даже тогда, несмотря на всякие тромбоны и глокеншпили, его видели все – и я тоже…

– Прямо такие выворачивающие, телесные рыдания, из горла, хрипел весь его организм, просто выкручивался, даже глаз не отвести…