Текст книги "Ледовое небо. К югу от линии"
Автор книги: Еремей Парнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)
МЕДСАНЧАСТЬ
К семи утра состояние силовых установок в общих чертах прояснилось. Объем ремонтных работ оказался не столь велик, как это предполагал первоначально стармех. Впервые за весь поход у него появилась уверенность в том, что рейс пройдет, как положено.
Несмотря на незапланированный отход от линии, показатели выходили приличными. Наскоро вытерев ветошью нагар и масло, Загораш выскочил на палубу глотнуть свежего воздуха. Спать хотелось до звона в ушах. Только теперь он почувствовал, насколько вымотала его незаметно пролетевшая ночь. Голову поламывало, точно с похмелья, и в суставах ощущалась расслабляющая ломота. Теперь он мог себе позволить теплый душ и два часа беспробудного сна. Сперва только нужно было решить вопрос с токарем. Большую часть потребных деталей выточили сами механики, но там, где требовался высокий класс точности, без Гени не обойтись. Артельщик, неплохо владевший плотницким ремеслом, еще ночью сколотил специальные козлы, к которым штормовым креплением пристегивался стул.
Обойдя корму и подивившись черным несмываемым пятнам, Андрей Витальевич потрогал миллиметровую леску боцманской донки. Она легко подалась и пошла вверх. «Кто-то будет сильно разочарован», – подумал он, взбегая по внешнему трапу.
Увидев пустые ростры, с которых вместе с брезентом сорвало закрытый катер, стармех от неожиданности присвистнул. У себя в машинном он так и не почувствовал, в какой переделке побывал теплоход. Качало, конечно здорово, но чтобы так… Океан внизу расстилался присмиревший и голубовато-серый, как ожившая к вечеру полынная пустошь, и сразу вкус вспомнился горьковатый, влекущий, измученных Тониных губ. Его опять неудержимо потянуло к ней и, как всегда в такие минуты, угрызения совести, которыми он терзал себя, показались детскими, высосанными из пальца. Размышляя о том, как наладить отношения, Загораш вошел внутрь и неожиданно увидел ее. Судя по всему, она недавно вышла из душевой и почти излучала розовое сияние. Под мягкой ее косынкой молодыми рожками топорщились бигуди, а ногти покрывал свежий фиолетовый лак. С внезапной остротой, перехватившей дыхание, на Загораша повеяло свежестью и теплотой. Забыв про свои сальные от нигрола руки, он потянулся ее обнять, но она увернулась, выскользнула неуловимым движением.
– Оставь… И вообще не лезь ко мне больше.
– Но почему? – он беспомощно опустил руки.
– Сам знаешь.
– Как хочешь, – Загораш быстро оглянулся, тяготясь объяснением, но не решаясь оборвать его первым. – Ты сюда? К Гене?
– А ты? – равнодушно спросила она, берясь за ручку. – По работе, наверное?.. Так я могу подождать.
– Зачем же?.. Можно и вместе.
– Нет, – она медленно отпустила ручку, выпрямившуюся с глухим щелчком. – Я лучше одна.
– Как хочешь, – он поспешил войти, ощущая скорее облегчение, слегка омраченное неловкостью, нежели разочарование.
Обижаться не приходилось. Уж он-то знал, что Тоня права, даже больше, чем ей это казалось. Ему и в самом деле была нужна не она, а просто женщина, все равно какая, лишь бы не страхолюдная и ласковая. Кажется, он даже не особенно пытался это скрыть. Значит, все к лучшему. Тем более и рейс, кажется, подходит к концу. Самое время развязывать узел.
Присев возле белоснежной Гениной койки, Загораш глянул на свое отражение в кривом зеркале никелированного стерилизатора.
– Просыпайся, голубок, пора, – он осторожно коснулся Гениной руки и скорчил страшную рожу, которую тут же повторил с многократным усилением расплывшийся на выпуклой поверхности монстр. – Ишь, разоспался!
– Почему тихо? – Геня сразу открыл глаза. – Машины застопорены? Я сейчас, – он попытался вскочить, но стармех удержал его.
– Много надо точить? – спросил Геня, стряхивая сон. – Я думал, вы меня ночью позовете, и вот заснул.
– И правильно сделал. Тебе отдыхать надо, набираться сил. Мы сами кой-чего на станке выточили, короче, пока могли, не трогали. Но тут другого выхода нет…
– Так разве я не понимаю? – Геня боязливо спустил забинтованную ногу и потянулся за одеждой. – Пароход-то стоит.
– О том и речь… Болит?
– Если не шевелить, нормально.
– А наступить можешь?
– Только на пятку, но все равно отдает. По всему телу. Будто током.
– Три недели отдай, как положь. Загипсовать бы надо, – сочувственно вздохнул стармех.
– Оно бы, конечно, лучше, но не получилось у ней, у Аурики. Боль такая, что хоть на стенку лезь. Пришлось снять.
– Во всяком деле необходима квалификация, – кивнул Загораш. – Вот и мы тоже, инженеры, – он помог токарю одеться и встать, – по третьему классу точности еще куда ни шло, а дальше: извини-подвинься. Так что прости, Геня, но надо, давай, покрепче на меня обопрись… Палку возьмешь или костыль?
– Лучше костыль, для верности.
Поддерживаемый стармехом, Геня неуверенно заковылял к двери. Эти первые шаги для него были самыми трудными. Ни на трапах, ни в коридорах, где вдоль переборок тянулись поручни, костыль уже не понадобился. Его, словно оруженосец, нес стармех, бережно страховавший Геню, пока тот неуклюже скакал на одной ноге.
– Тебе даже стоять не придется, – подбадривал Загораш. – Посидишь у станка пару часиков – и все. А назад мы тебя на руках отнесем, чтобы по ступеням не карабкаться.
В мастерских Геню усадили на приготовленный стул и, на всякий случай, пристегнули поясным ремнем, почти как в самолете. Он отдышался, подождал, пока утихнет растревоженная нога, и повернул к себе пюпитр с синькой. Изучив чертеж, проверил, как закреплена заготовка, и привычно запустил станок. Обнажая матовую поверхность стали, побежала завитая фиолетово-синяя стружка. «Как Тонин маникюр», – пронеслось в голове. Через двадцать минут на токаря перестали обращать внимание. Работает человек на своем месте, значит, порядок. В девять часов мотористы принесли ему завтрак: жареного окуня и кружку кофе, а потом Паша-электрик лично от себя поднес нежнейшего кальмара в «писательском» соусе.
Пока в машинном продолжался ремонт, Шередко через Москву-радио установил связь с Одессой и объявил по трансляции запись на разговор. Тут же образовалась очередь человек на десять, которую возглавил расторопный Мирошниченко. Капитан, само собой, шел вне конкуренции.
Но Дугину опять не повезло. Он услышал только редкие гудки и голос телефонистки, возвестившей, что номер не отвечает. Несмотря на героические усилия радиотехники, Лину никак не удавалось застать дома. Это ровно ничего не означало, но настроение, хочешь того или нет, испортилось. Не помог даже кальмар и роскошный шашлык из палтуса на настоящих железных спицах.
А связь, как нарочно, оказалась превосходной. С пеленгаторной площадки Константин Алексеевич слышал не только указания, которые давал своей «пантере» третий помощник, но и ее встречные требования по части водолазок, джинсовых туфель и гибкой антенны для «жигуленка».
БЕРЕГ (ГЕНУЯ)
Пассажирский электроход «Микеланджело» – краса и гордость итальянского флота – второй год стоял на приколе в генуэзском порту. Рядом с мрачным фронтоном хлебного склада и бетонными опорами эстакады многопалубный, белоснежный гигант казался мимолетным гостем, случайно залетевшим в порт из какого-то сказочного мира вечной праздности и беззаботного веселья. Но это было обманчивое впечатление. Несмотря на мажорную музыку, льющуюся из салонов и баров, электроход плотно прирос к причалу. Его топливные баки были так же сухи, как и плавательные бассейны на палубах, а команда давным-давно разбрелась по другим пароходам.
Как и прочие левиафаны, «Микеланджело» вот уже несколько лет приносил судовладельцам одни убытки. Собственно, поэтому его и сняли с трансатлантической линии, что, конечно, никак не решило финансовую проблему: одно содержание в порту обошлось уже в полмиллиона долларов. Однако, несмотря на энергичные усилия компании сбыть нерентабельное судно, покупателей не находилось. И все же совет директоров не терял надежду и не поскупился на очередной прием, куда в качестве особо почетных гостей были приглашены несколько видных американских дельцов и два заезжих шейха из нефтяных эмиратов. Как обычно, коктейль-парти состоялся на борту, для чего на верхнюю палубу спешно вернули вазы с тропическими растениями, старинный фарфор и столовое серебро.
Борис Петрович Слесарев, представлявший Совинфлот в морском агентстве «Нарвал», тоже получил пригласительный билет с объемной цветной фотографией лайнера. Он уже второй год жил в Генуе и знал, что самые сложные деловые вопросы быстрее всего решаются в непринужденной обстановке. Переменив рубашку и галстук, запер кабинет и, насвистывая песенку из последнего фильма, сбежал по лестнице. Затем отыскал среди припаркованных к тротуару автомобилей свой «Фиат» и не без труда влился в сплошной поток, медленно продвигавшийся по улице Двадцатого сентября.
Как всегда в часы пик, где-то случился затор. Выли гудки, надсадно трещали моторы на перекрестках, где метались близкие к инфаркту регулировщики. Прямая просторная улица, застроенная эклектичными особняками в стиле начала века, плавала в сизых клубах выхлопных газов.
Вместо обычных двенадцати минут Слесарев затратил на дорогу почти час. Уже на нижней автостраде, когда проезжал мимо квартала Порто Веккьо, прозванного почему-то Колбасным переулком, заметил, что у ворот порта тоже образовалась изрядная пробка.
Карабинеры в синей форме знали его в лицо и, взяв под козырек, пропустили без очереди. Еще минут семь он ехал по территории порта мимо бесконечных складов и почти игрушечных желтых тратторий, где перед рекламными щитами с «кока-колой» празднично цвели высокие кусты ромашки.
Поднявшись в лифте красного дерева на верхнюю палубу, Борис Петрович понял, что явился чуть ли не последним, и поспешил затеряться в толпе гостей. Но не успел он положить себе на тарелку ломоть сочного стейка, как заметил шефа крупного неаполитанского агентства, с которым был связан тесными деловыми узами.
Энрико Туччи улыбнулся, приглашающе помахал рукой и что-то шепнул стоявшей рядом хорошенькой женщине. Она обернулась и тоже взмахнула зазвеневшей браслетами кистью. Узнав Адриену Туччи, Слесарев радостно кивнул, схватил первый попавшийся бокал и, раскланиваясь со знакомыми, начал пробираться на другой конец палубы.
– Давненько вы не были у нас в Неаполе, – крепким рукопожатием приветствовала его Адриена и спросила по-русски: – Как поживаете?
– Вы делаете заметные успехи, – одобрил Борис Петрович. – Еще раз спасибо вам, синьора Туччи, за изысканное гостеприимство.
– А вам за русские книги.
– Адриена и в самом деле продвинулась в языке, – Энрико похлопал Слесарева по плечу. – Наши связи расширяются, и мне нужен надежный помощник, – он рассмеялся, лучась дружелюбием, радостью и довольством. – У нее богатая практика.
– О, да! – понимающе кивнул Слесарев, проникаясь приятным ощущением легкости, которое находило на него всякий раз, когда он общался с чуткими и отзывчивыми людьми. – В Неаполе наши моряки частые гости… За дружбу? – он поднял бокал с красным «антико россо», не подозревая, что мельком увиденная реклама определила его выбор.
– За дружбу! – в один голос ответили супруги Туччи.
– Собираетесь приобрести? – пошутил Слесарев, указывая на мачту, с которой свисали лениво полоскавшиеся по ветру флажки.
– Это не мой джоб, – с экспансивностью прирожденного неаполитанца затряс головой Энрико. – Да и не по карману. А жаль! Посудина превосходная!.. Может, ваша фирма заинтересуется, синьор Борис?
– Не уверен, – Слесарев отставил пустой бокал и оглядел собравшихся. – Где же хозяева?
– Уединились с шейхами, – Адриена иронически подняла брови. – Кажется, что-то вытанцовывается.
– Сомневаюсь, – Энрико сделал отрицательный жест. – Не та сейчас конъюнктура. Даже для ОПЕК. Танкеры и те простаивают. Очень рад, что встретил вас, – он машинально притянул Слесарева за пуговицу. – Есть небольшой разговор… Ты разрешишь, Адриена?
Вместо ответа она подняла стакан с виски, в котором качалась тающая льдинка.
– Как там дела у Дугина? – осведомился Туччи, когда они отошли к бассейну, куда по случаю приема залили подцвеченную воду. – Насколько я понимаю, он запаздывает?
– По всей вероятности так, – вынужденно согласился Слесарев. – Объективные обстоятельства…
– Знаю, – с присущей ему прямотой кивнул Энрико Туччи. – Но это ничего не меняет, то есть почти ничего, – поправился он. – Не мне говорить, чего стоило получить эти грузы, синьор Борис. Отправитель очень пристально следит за сроками.
– Ничего не поделаешь: море есть море.
– Согласен… Но, простите меня дорогой друг, есть вещи, которые даже мне, вашему искреннему союзнику, трудно понять. Вы понимаете меня? – он обласкал Слесарева взором.
– Не совсем, синьор Туччи. Разве вы не знаете, что «Лермонтов» пытался оказать помощь?
– Вот именно пытался! – оживленно жестикулируя, взорвался Туччи. – Но зачем понадобилось представлять это в столь невыгодном свете?
– О чем вы? – Слесарев по-прежнему не мог понять, чего хочет от него итальянец. – Кто представлял? Где?
– Как? Вы ничего не знаете?.. Это же было напечатано в вашей морской газете! Я специально… захватил вырезку, – он полез за бумажником и жестом посла, вручающего верительные грамоты, торжественно передал наклеенную на перфорированную карточку заметку с характерным заголовком «Подвиг в океане».
Слесарев пробежал газетные строчки и вновь внимательно перечитал текст. В заметке говорилось о том, как экипаж и, главное, капитан сухогруза «Оймякон» Олег Петрович Богданов в сложной штормовой обстановке сумел спасти судно.
Несмотря на очевидные преувеличения, корреспонденция в своей основной части не содержала ничего необычного. Анонимному автору нельзя было поставить в вину даже дипломатичную интерпретацию событий, последовавших за поломкой винта, который якобы не выдержал «многомесячного напора воды».
Что же, умалчивая об истинной причине аварии, можно было сказать и так. Тем более, что лопасть – Слесарев во всех подробностях знал о перипетиях с винтом – в конечном итоге срезал действительно напор воды. Если бы автор заметки, написанной, очевидно, не без влияния самого Богданова, этим и ограничился, не было бы никакой проблемы. В Одессе как-нибудь разобрались бы, в чем тут героизм. Но в своих попытках драматизировать событие автор пошел значительно дальше и в последнем абзаце, не жалея восклицаний, живописал самоотверженность капитана Дугина, готового ради спасения друга выбросить за борт свои контейнеры. Слесарев сразу понял, что именно взволновало Туччи, и проникся его беспокойством.
– М-да, – протянул он, возвращая вырезку. – К сожалению, я еще не видел этой газеты и не готов прокомментировать текст.
– О, мадонна! – возвел бархатные очи Энрико. – Какие еще могут быть комментарии? – он ударил себя кулаком в грудь. – Я целиком согласен с действиями капитана Дугина, который поступил, как настоящий моряк. Скажу даже больше. Если бы ему и в самом деле пришлось избавиться от контейнеров, мы бы и это как-нибудь пережили. Груз-то застрахован. Но зачем же теперь, когда все закончилось благополучно, писать такие вещи? Вот что не укладывается в бедной моей голове, синьор Борис. Думаете, наши с вами недруги оставят это без внимания?
– Честно говоря, я не склонен драматизировать положение. Мало ли что пишут в газетах? Тем более, статья не подписана.
Слесарев не сомневался в том, что основной текст передали по радио прямо с «Оймякона», а красок уже подбавили журналисты.
– В наших – да, в ваших – нет, – отрезал Туччи. – У вас государственная монополия. Или я ошибаюсь? Учтите также, что капитан Дугин запаздывает, как минимум, на трое суток. Боюсь, что потребуется дать объяснение, синьор Борис. А оно вот где, – он похлопал по карману с бумажником.
Слесарев выжидательно смолчал.
– Мне нравится, когда моряки оставляют линию и идут на помощь друзьям, – Энрико прижал руку к сердцу. – Мне чертовски нравится, если ради спасения человеческой жизни жертвуют всем, – он вновь доверительно ухватил Слесарева за пуговицу. – Даже бизнесом. Но я не одобряю идиотов, которые очертя голову кидаются в самое пекло. А ведь именно таким идиотом рисует ваша газета капитана Дугина! Это тем более досадно, что мы с Адриеной хорошо знаем его. Уверяю вас, он совсем не такой. Прежде чем рискнуть контрактом, синьор Константин хорошенько подумает.
– Собственно, он это и доказал. Уверяю вас, что груз в полной сохранности.
– Именно! – Туччи схватился за голову. – Зачем же писать такое? Ведь получается, что Дугина в самый последний момент остановил капитан Богданов. Вы понимаете? Выходит, что если бы радиограмма опоздала на пять минут, судно окончательно сошло бы с линии. Так? Клянусь честью, грузоотправителю это очень не понравится. И получателю тоже.
– Что вы предлагаете?
– Если бы «Лермонтов» привел на буксире поврежденное судно, об опоздании, уверен, и речи не было бы. Более того, лучшей рекламы для линии я бы и не пожелал… А так мне рисуется лишь одна возможность с честью выйти из создавшегося положения. Капитан Дугин должен точно в срок доставить груз, – синьор Энрико трагически закатил глаза. – Но, увы, это немыслимо. «Лермонтов» отличный корабль, но он не может летать по воздуху.
– Будут у нас и такие контейнеровозы, – с улыбкой заверил Слесарев. – И очень скоро.
– Тем более обидно, что сами себе дали подножку. Говорю это на правах партнера, синьор Борис. Перспективы-то великолепные! Японцы, которые до сих пор отправляли в порты Западной Европы через Ленинград, всерьез заинтересовались Одессой. А это значит, новые линии в Южную Европу, на Ближний Восток, в Африку. Уверен, что они сейчас особенно пристально следят за обстановкой. И это только естественно. Ведь ваш транссибирский контейнерный мост вне всякой конкуренции.
– Что вы предлагаете? – вновь напрямую спросил Слесарев, понимая, что за эмоциональными восклицаниями Энрико должно скрываться нечто сугубо конкретное.
– Пока ничего. Но пусть синьор Константин дерется за каждую минуту. Даже в создавшейся обстановке двое суток задержки лучше, чем трое.
– Резервы у него очень ограничены.
– И все-таки! – настоятельно притопнул Туччи. – Пусть поспешает. На рейде ему ждать не придется. Об этом я позабочусь.
– Спасибо, – Слесарев оглянулся по сторонам. – Вы не знаете, где здесь телефон? Хочу передать радиограмму Дугину.
– Не нужно, – удержал его Туччи. – Я уже связался с ним. И с синьором Боровиком тоже.
– Вот уж действительно верный друг! – Борис Петрович облегченно вздохнул. Ему показалось, что у Туччи действительно есть определенный план, который тот предпочитал до поры до времени хранить в секрете. – Что требуется лично от меня?
– Давайте вместе поужинаем? – Энрико многозначительно опустил веки. – Говорить о чем-то конкретном еще очень рано, тем более, что у нас будет время все обсудить. Любое наше действие должно быть сто раз обосновано. Мы живем под постоянным прицелом общественного мнения.
– Дугин сделал все, что было в человеческих силах, – твердо сказал Слесарев. – Едва ли нужны какие-то добавочные обоснования или объяснения. От финансовой же ответственности за нарушение срока пароходство, естественно, не уклоняется.
– Ладно, – досадливо отмахнулся Туччи. – Не будем забегать вперед. Так как же насчет ужина?
– Договорились, – Слесарев увлек Энрико к маявшейся от скуки и нетерпения Адриене. – Но с одним условием: сегодня вы мои гости.
СУДОВАЯ РАДИОСТАНЦИЯ
Азорский максимум мотался возле Терсейры, как на привязи. «Лермонтов» успел пройти от Гибралтара до Сент-Джона, посетил Нью-Йорк, Филадельфию, Балтимор и теперь вновь по дуге большого круга поднялся к сороковым широтам, а сезонный антициклон едва переместился на сотню миль. Так и кружил волчком, противостоя разрушающим вихрям. Да еще силу прикапливал – давление в эпицентре успело повыситься на несколько миллибар.
Кровеносные сосуды почуяли такую прибавку задолго до барометра.
– Все равно как кувалдой по затылку, – подытожил свои впечатления Горелкин.
А Шимановский вообще слег и даже к обеду не вышел. Выбросив с отчаяния Аурикины таблетки в иллюминатор, спасался от головной боли крепким чаем.
Только Мирошниченко, старпом и бывалый матрос Сойкин не почувствовали никаких в себе перемен, когда в раскаленном сиянии вод обозначился бледно-фиолетовый горный профиль. И повеяло лавром с берега, а в борт, как обычно, ударила мертвая зыбь. Весь путь между островами Корву и Санта-Мария солнце хлестало отраженным светом и напруженный воздух наполнял ясно слышимый звон. Даже перед закатом, когда посуровела и померкла блистающая фольга, а береговые полосы на горизонте неразличимо слились с лиловыми облаками, он еще отдавался в ушах, навязчиво и беспокойно. Не каждый различал его с достаточной четкостью, а иные и вовсе не замечали, но это ничего не меняло. Человеческая кровь, полностью подобная по составу солей Мировому океану, чутко отзывалась на малейшие сдвиги и колебания. Это только кажется, что погода действует избирательно, отмечая тяжким гнетом пасынков и обходя любимцев. Она не ведает исключений. Никуда не деться человеку от окружающей вселенной: от звездного шепота, игры пятен на солнце, затаенных минут полнолуния, когда по океану пробегает самая высокая приливная волна.
Про атмосферу и говорить нечего. Она, как учат в школе, давит на каждый квадратный сантиметр нашего тела. Не избежал ее тайных влияний и Анатолий Яковлевич Мирошниченко, славившийся абсолютным здоровьем и неизменно бодрым состоянием духа.
– Так и жизнь пройдет, как прошли Азорские острова, – воспроизвел он где-то вычитанную фразу, входя в радиорубку. – Как нынче со слышимостью, Михалыч?
– Пока неважнецки, но после Санта-Марии, думаю, будет о’кей. Хочешь поговорить, Яковлевич?.. Очередь я еще с утра занял.
– Запиши, на всякий случай, – потянулся в истоме Мирошниченко. – Телефон прежний.
– Дежурная реплика, – подал голос Эдуард Владимирович. – Можно подумать, что тебе есть дело до тех островов!
Он записался первым и, мучась благодушием, дремал на диванчике, заваленном рулонами радиогазеты и непременными электронными блоками, которые в свободные часы паял и перепаивал Шередко. Почему-то именно сейчас уподобление быстротечности жизни туманным Азорам показалось ему удивительно неуместным, хотя фраза была дежурной, и Анатолий Яковлевич произносил ее из рейса в рейс.
– Мы как-то воду брали на Терсейре, – подал реплику Шередко. – От же чистая! Родниковая прямо.
– Воду? – Эдуард Владимирович залился смешком. – Нашли о чем вспоминать. Когда мы на «Ватутине» ходили, четверть белого портвейна разбили на пирсе, вот это да, это был смех… Помнишь, Яковлевич?
– Ну и что? – Мирошниченко вызывающе вскинул подбородок. – Если ты думаешь, что это тебя касается, так ты глубоко ошибаешься.
Пока все разыгрывалось по привычной схеме: Эдик подначивал, Толик отстреливался. В любое другое время инцидент на том бы и закончился, потому что оба знали, когда следует остановиться.
Первым занесло Эдуарда Владимировича, заклинившегося вдруг на злосчастном портвейне, о котором все давным-давно и думать забыли.
– Видели? – он призвал начальника радиостанции в свидетели. – Я же ему ничего такого не сказал, а он сразу лезет в бутылку, – последовал взрыв смеха, – прямо синдром какой-то!
– Да тише вы! – шепотом взъярился Василий Михайлович. – И так ничего не слыхать.
Но стычку между вторым и третьим помощниками остановить было невозможно. Под неразборчивое клокотание передатчика они, правда, на пониженных тонах, продолжали вспыхнувшую из ничего перепалку. Остался такой неприятный осадок, что даже пропала охота говорить с домом. Было невдомек, что основного жару нагнал антициклон.
Теоретически они превосходно во всем разбирались, могли порассуждать и про избыточное давление, и про статическое электричество или широтный сдвиг, но в простейшей житейской ситуации оказались на удивление безоружными. Особенно удивляться, впрочем, не приходилось. Потому что далеко не каждому дано распространить на себя абстрактное знание. Даже столь очевидную истину, что люди смертны.
На следующий день, впрочем, они встретились, как ни в чем не бывало.
Поглощенный погоней за ускользнувшим пульсом Одессы-радио, Шередко не заметил, как его внезапно рассорившиеся гости один за другим покинули радиорубку. Только когда звук усилился и размытые биениями слова стали звучать четче, обратил внимание на пустой диван.
– От же бисовы деты! – осуждающе поморщился он и спешно переключил приемные антенны. Дождавшись окончания разговора – капризная дамочка с пассажирского теплохода ревниво отчитывала легкомысленного мужа на берегу, – втиснулся со своим:
– Я – теплоход «Лермонтов»…
– Повремените немного, – чуть хриплым, волнующим голосом попросила Одесса. – Еще номера будут, «Аджария»? – и когда выяснилось, что желающих больше нет, устало снизошла: – Ну давайте свои телефоны.
Четко артикулируя цифры, Шередко продиктовал номера.
– Девонька, – умильно попросил он, называя телефон Дугина. – Тут особенно постарайтесь, а то никак не может поговорить человек.
– Хороший хоть человек? – вопреки обыкновению пошутила радиотелефонистка.
– Очень! – с полной убежденностью ответил Василий Михайлович. – А вы, наверное, красивая: голос такой.
– Все мы для вас красивые, пока вы в море, – откликнулась она, приоткрывая свое собственное, выстраданное, возможно, знание, и сразу уже совершенно другим тоном повелела: – Говорите!
– Секундочку! – взвился Шередко и, отшвырнув наушники, кинулся к аппарату судовой АТС. – Константин Алексеевич? Давайте скоренько: жинка!
