Текст книги "Ледовое небо. К югу от линии"
Автор книги: Еремей Парнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)
МАСТЕРСКИЕ
Судовые мастерские находились на соседней платформе. Пройти в них можно было по узкому мостику, скобкой огибавшему одетый теплоизоляцией паропровод. Когда же требовалось доставить крупную деталь, пользовались люком, который выходил прямо на полубак. Как и другие службы «Лермонтова», мастерские были укомплектованы добротно и со знанием дела. Возле каждого станка – токарного, сверлильного, фрезерного – стоял свой металлический шкаф с полным набором инструментов. В специальном отсеке, где разбирались и ремонтировались тяжелые узлы, был смонтирован электротельфер с выносным пультом. Солидный запас стальных и бронзовых болванок различного диаметра позволял, в случае необходимости, повторить по чертежам любую деталь сложного судового хозяйства. Разве что гребной вал или якорь не сумел бы выточить на своем токарном станке Геня. Благо и разряд у него был подходящий.
Поскольку на судне работали по знаменитому щекинскому методу, обязанности токаря и полновластного хозяина мастерских Геня сочетал с должностью моториста. Как и у других членов команды, времени на личные нужды у него оставалось не так-то много.
Когда капитан, первый помощник и второй электрик приобрели в Генуе кальмарницы, Геня, не будучи страстным рыболовом, не выразил особого желания последовать примеру старших товарищей. Теперь он об этом сожалел. Кальмарницы, хотя каждая и стоила около трех тысяч лир, с лихвой окупили себя на первой же стоянке в открытом море. После того, как Паша угостил команду жаренным в оливковом масле сердцевидным кальмарьим хвостом и пупырчатыми щупальцами, Геня поклялся, что приобретет себе на обратном пути такую же игрушку. Но в Нью-Йорке, где он истратил на Орчард-стрит всю наличную валюту, благо попался некомплектный японский магнитофон, покупка кальмарницы сделалась несколько проблематичной. Тогда Геня принял соломоново решение. Осмотрев люминесцирующее веретенце с двойной коронкой острейших игл, Геня решил, что вполне может изготовить такое же. Дикун, которому тоже страстно хотелось ловить кальмаров, горячо поддержал смелое начинаний и даже достал флакон светящейся краски. Практически все упиралось в колючие коронки, что для Гени было парой пустяков.
Поторчав минут тридцать на палубе под приоткрытым иллюминатором каюты, в которой теплился с каждым днем все более манивший его огонек, он вздохнул и поплелся к себе. Но по дороге передумал и решил спуститься в мастерские, рассудив, что сейчас самое время – готовить кальмарницу. Со дня на день теплоход мог стать на ремонт, а другого случая выловить в океане десятирукого моллюска уже не представится. По крайней мере в этом рейсе.
Возле автомата с опресненной, но холодной, как лед, водичкой его окликнул приятель-матрос, возвращавшийся к себе в каюту после вахты на мостике.
– Слыхал новость, кореш? Ну, я тебе доложу, дела! Не быть нам к сроку в родной Одессе, чтоб меня родная мама не узнала.
– Это почему же так? – слегка встревожился Геня.
– Да где-то там у Канар пароход наш повредился, мудреное такое название, даже не выговоришь, – бурно жестикулируя, придыхая и трагически закатывая глаза, матрос изложил суть спора, который завязался в рубке между Беляем и третьим помощником. Сам он стоял в это время на площадке у левого пеленгатора с биноклем в руке и все прекрасно слышал через открытую дверь. Информация была не секретная, но доверительная, почти что из первых уст.
– Ну, мы-то их выручим, – Геня нетерпеливо потер руки. – А что сказал мастер? – поинтересовался Геня, сосредоточенно почесывая макушку.
– А я знаю? Я с ним по корешам? Я бы на его месте не особенно спешил. Что я рыжий в самом деле или мне больше всех надо? Люди, слава богу, не тонут, а у меня, кажется, есть свое дело. Я бы так решил, приблизительно, и поискал более подходящий пароход. Мало ли их ходит через Атлантику? Вот если окажется, что кроме нас никого нет, тогда, конечно, тогда точка.
– К счастью, не тебе решать за мастера, – внимательно оглядев товарища, Геня деликатно отвел глаза. – Помощь терпящему бедствие – первейший долг моряков. Запомни на всякий случай, – он хотел пройти мимо, но матрос загородил ему дорогу.
– Одну минуточку, – он сделал попытку взять Геню за грудки. – Разве я сказал что-нибудь против? Извиняюсь! Пускай меня не узнает родная мама, но ничего против я, кажется, не говорил. И что такое моряцкий долг и, между прочим, этика, не надо меня учить. Я правильно говорю? – подступил он еще ближе.
– Правильно, – через силу выдавил из себя Геня.
– Тогда в чем дело? А дело в том, что все должно быть разумно и всем должно быть хорошо. Так и третий считает. И я тоже разделяю его мнение. Имею права?
– Имеешь, имеешь, – поспешил заверить Геня, чтобы скорее отделаться, и скользнул вниз по трапу.
В мастерских он застал Загораша, который рылся на полке с чертежами.
Несколько засаленных, потертых на сгибах синек уже лежали на верстаке, придавленные плашками для нарезания резьбы.
– Геня? – удивился Загораш. – Ты чего не спишь? А я задание для тебя подбираю… Завтра, если, конечно, ничего не случится, будем останавливаться.
– Случится, Андрей Витальевич, – тихо ответил Геня. – Уже случилось. Чует мое сердце, что не придется нам вставать на этот ремонт, – и скупо, как подобает мужчине, он рассказал стармеху про случай с «Оймяконом», умолчав, однако, об источнике информации.
– Ничего не значит, – отозвался после долгого молчания Загораш и облизнул пересохшие губы. – «Оймякон» мы, конечно, выручим, и ремонт все равно делать придется. К ободу изготовишь деталь номер тридцать, – вынув шариковую ручку, он сделал галку на спецификации, – сорок один и сорок два. По шесть штук, – и, резко повернувшись, вышел.
«По-видимому, весь пароход осведомлен, – с горечью думал он, пробегая по звенящим прутьям мостков, – только я вынужден узнавать о таких событиях от своего токаря, от мальчишки! В этом вся суть нашего штурманского корпуса, его стиль».
Распаляясь на бегу, взволнованный и хмурый, ворвался он в ЦПУ.
– Тебя просят к мастеру! – встретил его стоящий у пульта Ларионов и протянул трубку.
КАЮТА КАПИТАНА
Эдуард Владимирович видел десятый сон, потому что его вахта давно закончилась. Дугин не дергал людей без особой необходимости, но когда, по его мнению, было надо, не признавал снисхождения. В принципе он бы вполне мог обойтись без второго помощника, но для успокоения души требовалось прояснить грузовые дела. В какой-то, пусть незначительной, мере это могло сказаться на его решении, а он привык все делать с открытыми глазами. Точнее, предпочитал, потому что всегда присутствует неопределенность и связанный с ней элемент риска.
Рассудив, что второй все-таки ему нужен именно сейчас, он преспокойно набрал номер его каюты.
– Простите, что разбудил, Эдуард Владимирович, – сказал Дугин, когда услышал в трубке заспанный голос. – Зайдите ко мне.
Раздвинув занавески, он выглянул наружу и зажмурился, подставляя лицо теплому ветерку. Ночь пребывала еще в самой глухой поре, и особенно яркая в этих широтах Вега торжественно сверкала прямо по курсу. Ее двойник, вместе с россыпью других звезд, слабо покачивался в мазутном зеркале присмиревшего океана. Роскошная, навевающая несбыточные мечтания ночь. Дугин знал, по крайней мере, так можно было заключить из карты погоды, что циклон широкой дугой забирает к югу, чтобы вновь устремиться на север, где-нибудь вблизи Африки. Перемена курса поэтому обещала встречу, вполне вероятную, с фронтом депрессионной воронки. Часов эдак через тридцать с чем-то или чуток побольше. Перспектива малоприятная. Особенно для Дугина, который всегда предпочитал уступать непогоде дорогу. Даже ценой небольшой задержки. Неизвестно что труднее: пойти на заведомый риск или отказаться от давнем привычки, превратившейся в своего рода магический ритуал, оберегающий от напастей. И, конечно, совсем никуда не годится, если одно так тесно связано с другим.
Дугин представил себе исполинскую лохматую спираль – так выглядит циклон на фотоснимке с метеорологического спутника, – нечто среднее между галактикой и часовой пружиной, разметавшей свои облачные витки над бескрайними пространствами океана и суши. Нет, что угодно, только не переть навстречу циклопу. Пусть накроет с кормы, уже на обратной дороге, когда можно свернуть, не торопясь разойтись с центром.
– Позвольте? – заглянул в каюту второй помощник, кудрявый, неизменно улыбающийся, чем-то похожий на молодого сатира.
– Прошу, Эдуард Владимирович, – Дугин обернулся, кивнул на диванчик, но сам остался стоять. – Мне бы хотелось уточнить следующее, – начал загибать пальцы, – насколько тесно мы связаны сроками. Знаю, знаю, – досадливо отмахнулся он, когда второй скорчил страдальческую физиономию. – С Генуей все понятно, а вот как остальные порты? Чем мы рискуем, если пропустим, скажем, Неаполь или Ливорно? Это первое. Далее, меня интересуют накладные, страховки и все такое прочее. Ясно, Эдуард Владимирович?
– Вполне, Константин Алексеевич, разрешите, захвачу документы? – согнав с лица озабоченность, еще лучезарное заулыбался Эдуард Владимирович и спросил, поднимаясь: – А что случилось?
– Вот возвращайтесь с бумагами и обстоятельно доложите по каждой позиции. Тогда и будем решать, что случилось, а чего не случилось… Захватите с собой схему. Хочу знать, где что: какие контейнеры к трюмах, какие на палубе.
– Все понятно, Константин Алексеевич. Сей секунд!
«И чего он все улыбается, – раздраженно пожал плечами Дугин, – просто не понимаю. Уж больно это не по-мужски…»
Он, естественно, не видел, как молниеносно, едва затворив за собой дверь, Эдуард Владимирович изменил выражение лица. По ярко освещенному и оттого казавшемуся еще более пустынным коридору шел враз постаревший на несколько лет человек, отягченный невеселыми раздумьями и тревогой. Быть может, оттого он и улыбался на людях, что знал, как молодила его улыбка. Опытный моряк, поднаторевший в хитрой механике грузовых распасовок, Эдуард Владимирович сразу понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Капитан никогда, без особой нужды, не вникал в круг проблем, которыми занимается второй помощник. При погрузке его не заботили даже такие сугубо мореходные категории, как остойчивость и парусность, потому что он вполне полагался на своего суперкарго[12]12
Ответственный за груз.
[Закрыть]. Взвесив все за и против, Эдуард Владимирович рассудил, что Дугин, получив, очевидно, сообщение из пароходства, вынужден как можно скорее закончить рейс. По логике вещей это могло быть связано с внезапным изменением деловой конъюнктуры. То ли новая линия открылась, и у пароходства недостает наличных судов, то ли итальянские докеры объявили очередную забастовку. Но почему тогда только в Неаполе и Ливорно? Не в Генуе? Нет, забастовка тут ни при чем. Но мастер явно предпочитал выгрузку в Генуе. Эдуард Владимирович без всяких схем помнил, где у него что лежит. Поскольку первый заход планировался именно в Геную, все адресованные в этот порт грузы были закреплены на палубе. Остальные контейнеры лежали под ними, в трюмах, в шести глубоких нишах, запечатанных массивной стальной плитой. Извлечь их можно было только в порту, разгрузив предварительно палубу. И хотя на «Лермонтове» имелась грузовая стрела, перегруппировка контейнеров в море была немыслима. У мастера не могло быть на этот счет никаких сомнений. Эдуарду Владимировичу, который сохранял, несмотря на весь опыт и природную хитрость, наивность одесского вундеркинда, как всегда, не пришло на ум, что самые сложные загадки могут иметь простое объяснение.
Назад он возвращался чуть ли не бегом, озаренный дежурной улыбкой. И как ни странно, несмотря на совершенно механическую природу, улыбка эта изменила душевный настрой. Словно и впрямь случилось просветление, зависящее, как учат проповедники системы буддийского созерцания – «дзен», от выражения лица. Вопреки явно тревожным признакам, Эдуард Владимирович почему-то уверился в том, что все разрешится самым наилучшим образом. С тем он и вбежал к капитану, неся бумаги в руках.
Дугин, только что пригласивший к себе стармеха, разговаривал в этот момент с радиорубкой.
– Какая служба будет давать карту погоды? – поинтересовался он, краем глаза глянув на вошедшего. – Давайте, – требовательно протянул руку к документации. – Как? «Эйч армид сюрфей прогнозис»? Снимите, пожалуйста, Василий Михайлович, и сразу ко мне… Вас понял. Когда начнут передавать, тогда и снимите.
Поднявшись в каюту, двойную и такую же просторную, как у капитана, Загораш скинул спецовку, стащил тренировочные брюки и встал под горячим дуга. С минуту нежился под щекочущей лаской тугих обжигающих струек, ощущая, как вместо с водой, завивающейся воронкой у слива, смывается усталость. Закутавшись в махровую простыню, босиком прошлепал к холодильнику. Вынул оплетенную соломой бутыль терпкого, пахнущего солью земли, къянти, включил вентилятор и, прихлебывая ледяное винцо, которое рекомендовалось подогревать, подготовил все для бритья: собрал фирменный жилет с узкими, самозатачивающимися лезвиями, выдавил колбаску крема. Как-никак, а для него наступало утро, хотя поспать так и не удалось.
Закончив туалет, он протер лицо лосьоном и поспешил к капитану.
– Вот и вы, наконец, – встретил его Дугин, не скрывая неудовольствия. Но вглядевшись в гладкое, распаренное лицо стармеха, сменил гнев на милость. – Успели побриться? – коснулся ладонью своей неизменно розовой щеки. – Молодцом, Андрей Витальевич, молодцом… А у нас, знаете, такие дела, – кинул взгляд из-под колючих бровей на притихшего, но все так же улыбающегося Эдуарда Владимировича. – Серьезные можно сказать дела.
Эдуард Владимирович поежился, как бы давая понять, что лично за ним никакой вины нет.
– Знаю, – кивнул Загораш и взял предложенную сигарету.
Второй помощник, вот уже пять лет бросивший курить, предупредительно щелкнул зажигалкой.
– Откуда? – вяло поинтересовался капитан, не выказывая особого удивления. – Кто вам сказал?
– Как любит выражаться наш почтенный Иван Гордеич, – Загораш откинулся в кресле и, маскируя сладкую зевоту, потянулся. – Пароход только с виду железный. Секретов на нем нет.
– Какие уж тут секреты, – согласился Дугин. – Значит, обстановка вам в принципе известна…
– В принципе, Константин Алексеевич.
– А то, что в районе, где находится «Оймякон», в ближайшие двое суток ожидается сильный шторм, знаете?
Стармех молча повел бровью.
– Нетрудно догадаться, – поспешил ответить за него Эдуард Владимирович.
– Ну, я бы не сказал, – ворчливо пробасил Дугин. – Погода штука переменчивая, особенно в этих широтах, так что всякое может случиться. Но обстановка сложная.
– Так и я о том же! – почему-то обрадовался второй помощник. – Как говорится, одно к одному. Если уж не повезет, так не повезет.
– Типун вам на язык, – дернул щекой Дугин и повернулся к стармеху. – Так что нам скажет машина? – с несколько наигранной бодростью подмигнул он Загорашу. – Каков будет вердикт силовых установочек?
По всему было видно, что капитан чувствует себя не совсем ловко. Скорей всего раскаивается в том, что не послушал стармеха и не встал на ремонт вчера, позавчера, а то и третьего дня. Сделай он так, положение сложилось иное, безусловно более благоприятное для «Лермонтова». Особенно в свете последующих событий. Почувствовав, что в нем зашевелилась мстительная радость, Загораш внутренне устыдился. Для «Оймякона», которому был жизненно важен каждый лишний час, такая остановка могла стать роковой.
«Один к себе за рукоять, другой к себе за острие», – пришли на память слова песни.
«Какое противоборство, – подумал романтик-стармех, – какое жестокое противоборство, словно в любви или смерти».
– Чего молчите, Андрей Витальевич? – нетерпеливо спросил Дугин, машинально разминая сигарету над пепельницей. – Сможете обеспечить нормальный ход еще в течение сорока часов? – заметив, что весь табак выкрошился, смял пустую гильзу с длинным ячеистым фильтром. – Да и потом тоже сколько потребуется?
– Вы мое мнение знаете, – не отрезал, как думал вначале, а протянул, интонационно не закончив фразы, Загораш, припомнив все наставления Ларионова.
Сейчас ему давался именно тот шанс, когда коса могла найти на камень. Тогда бы он получил бесспорное право продиктовать свои условия. Дугин, конечно же, вполне это осознавал. Более того, Загорашу показалось, что капитан с нетерпением ждет от него самого решительного приговора, которому готов теперь подчиниться, быть может, с облегчением и тайной благодарностью. Что и говорить, это был трудный момент, когда они молча смотрели друг другу в глаза. Эдуард Владимирович, инстинктивно сознавая, что ему выпала роль нежеланного или, напротив, чересчур желанного свидетеля, вжался в податливый поролон диванчика, словно рассчитывал потонуть в нем.
Все подводило стармеха к естественному итогу молчаливого поединка. От него не требовалось ничего нового, ничего такого, о чем бы он не талдычил денно и нощно всем и каждому. Остановка явилась бы естественным завершением всех предыдущих деяний, его бесспорной победой, причем такой, которая не взывает о мести. Наконец, это стопроцентно диктовалось состоянием машин, выдержавших несколько крепких штормов. Дышащие на ладан прокладки, подгоревшие кольца и металл, появившийся в отработанной смазке цилиндров, – все это было легко поправимо, но требовало времени. Восемь или, быть может, десять часов. Такой профилактический ремонт не является чем-то необычным. Более того, он даже предусмотрен графиком почти в каждом рейсе, потому что противоборствуя напору стихий – особенно в штормовой сезон, – двигатели работают с постоянной перегрузкой.
Все, таким образом, было на стороне Загораша, кроме одного. И это единственное, которое было стеснительно произнести вслух, но от чего – он знал это абсолютно – никак нельзя отмахнуться, перевесило.
Когда, пусть даже случайно, льется на твою мельницу горькая вода чужой беды, нельзя радоваться вращению жерновов. Помол будет горек и не принесет счастья. Еще там, у верстака, едва Геня успел сказать про «Оймякон», Загораш почувствовал первый толчок неуемного беспокойства, которое теперь росло и ширилось, несмотря ни на что. Он ошибался, полагая, что всем распорядится Дугин. На судне, хочешь того или нет, все судьбы сливаются в одну, нераздельную. И то обстоятельство, что кто-то несет ответственность за других, отнюдь не снимает личной ответственности каждого перед самим собой.
Стармех, пришедший по вызову в сущности лишь за тем, чтобы выслушать высшую волю, выстрадал и целиком принял простую мысль. Нет, не одному только Дугину дано решать чужую судьбу. Такое решение с полной мерой ответственности должен вынести и он, Загораш, а вместе с ним и остальные члены экипажа. Поскольку каждый, хоть и в разной степени, отвечает за собственное судно, а это значит и за себя. Таковы изначальные законы профессии, где много брать на себя – не более, чем норма. Потому-то, наверное, и Дугин не спешил заручиться советами, что всем естеством ощущал полноту своей личной ответственности.
– Мое мнение, вам известно, – повторил Загораш, с трудом, ворочая враз пересохший язык. – Остановка необходима. Как минимум на двенадцать часов, – он облегченно сморгнул и отвел остекленевшие глаза, ибо не боялся уже, что его сочтут малодушным и был уверен в собственной правоте. – Но положение сложилось особое, Константин Алексеевич, так что я больше не настаиваю на срочном ремонте.
– Вот как? – Дугин тоже отвернулся и провел по глазам тыльной стороной ладони. – И за этим стоит объективная, так сказать, реальность? Вы можете предложить какое-то техническое решение?
– Пока нет. Просто не вижу иного выхода. Мы обязаны как можно скорее оказать помощь пароходу Богданова. Со своей стороны хочу заверить, что машинное отделение выложится сполна. Резервы для этого имеются. Постараемся не подвести.
– Одного старания мало, – невесело побарабанил пальцами Дугин. – Да и то верно: что еще можно сказать? Полной гарантии никто не даст – ни ты, ни я, ни вот он… Верно я говорю, Эдуард Владимирович?
Второй помощник расслабился и закивал, не переставая улыбаться.
– Ладно, – устало махнул рукой капитан. – Ступайте к себе. Отсыпайтесь, пока возможно.
Для него почти ничего не изменилось. О том, что всякие манипуляции с грузом не могут оттянуть срок прибытия в Геную, он знал и без того, а благими намерениями, вроде тех, что выдал сейчас дед, как известно, вымощена дорога в одно малоприятное место. В сущности, оба сказали лишь то, что могли или, точнее, должны были сказать. Но, как говорится, и на том спасибо. Из чистого суеверия Дугин боялся признаться себе, что у него чуточку полегчало на душе и вообще обозначились некие дополнительные степени свободы, которые до поры до времени лучше держать в резерве.
Погасив свет, он полностью распахнул иллюминатор и, не снимая ботинок, прилег на диван. Спать не имело смысла, потому что в любую секунду мог прийти радист с картой погоды. Но незаметно для себя Константин Алексеевич заснул.
Карту погоды принесли лишь в пятом часу, когда на вахту заступил Эдуард Владимирович и дипломник мореходки Сергей Сизов, исполнявший роль четвертого помощника.
Копстантин Алексеевич сумел поспать чуть более часа, но чувствовал себя отдохнувшим и на редкость бодрым. До начала сумерек оставалось минут двадцать, и ночь казалась особенно непроглядной. Скорее всего потому, что набежавший туман погасил звезды. Теплый туман над более холодной поверхностью океана, столь характерный для Северной Атлантики.
На фоке гудел тифон. Ход «Лермонтова» ощутимо замедлился.
– Сколько по лагу? – запросил Дугин в трубку, глянув на свой курсограф.
– Двенадцать, – доложил Эдуард Владимирович.
– Кто приказал снизить ход?
– Я, Константин Алексеевич, – после непродолжительной паузы ответил второй помощник. – Поскольку вошли в туман.
– Вижу. И давно?
– Минут сорок.
– Полный ход и включить оба локатора.
– Есть полный и оба локатора… Курс прежний, Константин Алексеевич?
– Прежний… Я сейчас поднимусь.
Он поежился от сырости, что заползла с моря, задраил иллюминатор. Наскоро умывшись, натянул шерстяной, домашней вязки джемпер. Перед тем как выйти, плеснул в стакан крепкого чая, рубинового, горького, как хина, «Антико россо». Стало теплее.
Новая карта лишь незначительно отличалась от прежней, хотя и была сдвинута дальше к востоку. Распределение термических областей пониженного и повышенного давления выглядело довольно типично для Атлантики на данное время года. Исландский минимум[13]13
Зона постоянного циклона.
[Закрыть], как прикованный, торчал на обычном месте. Вторая депрессия – антарктическая, хотя и не вызрела еще окончательно (так, по всей видимости, будет оставаться до лета), тоже не предвещала никаких неожиданностей. Зато центральный циклон, от которого помалу отставал «Лермонтов», выглядел по-прежнему угрожающе агрессивным. Вторгнувшись между знаменитым Азорским максимумом[14]14
Зона антициклона.
[Закрыть] и постоянными областями высокого давления, которые развивались в субтропических широтах, он вдребезги разнес всю кухню погоды, «небесный камбуз», как говорят канадские моряки. По всем признакам следовало ожидать сильных ветров в нижних слоях атмосферы и облачности до восьми баллов. Штормовая угроза в районе западного побережья Африки становилась все вероятнее.
– Рассчитайте курс на «Оймякон», Эдуард Владимирович, – распорядился Дугин и, сунув руки в кармашки джемпера, начал прохаживаться вдоль рубки.
– Уже сделано, Константин Алексеевич!
– Не прямой, а с некоторым уклонением к югу от центра циклопа. Миль эдак на пятьдесят.
– Беляй предусмотрел и такой вариант… Потеряем на этом больше полусуток, – прикинул на глазок Эдуард Владимирович. – Ничего?
– А что делать, милейший? Все-таки это лучше, чем потерять пароход. Притом мы бы все равно были вынуждены преодолевать почти лобовое сопротивление ветра. Думаю, так на так получится.
Глянув на экран и убедившись, что никаких судов в сфере действия радара нет, Дугин возобновил хождение. Курсируя от одного подруливающего устройства к другому, он на секунду задерживался у штурвального пульта и вглядывался в притаившуюся за стеклом непроницаемую мглу. И хотя локатор не показывал никаких осложнений прямо по кругу, на душе было тревожно и муторно.
– Просчитайте все до каждой мили, – бросил он на ходу.
Когда все необходимые вычисления были проделаны, Константин Алексеевич набросал тексты радиограмм. Одна на них предназначалась капитану теплохода «Оймякон», другая была адресована Боровику, начальнику пароходства.
– Сейчас и передайте, – сказал он Шередко, заглядывая в радиорубку.
И пока Василий Михайлович, оставшийся из-за серьезности дела на вторую вахту, отстукивал сообщения, Дугин – руки по-прежнему в карманах – не уходил из радиорубки. Стоя за спиной Шередко и покачиваясь с каблуков на носки, вслушивался в приглушенный писк ответной морзянки, в треск и завывание эфира, который представлялся Константину Алексеевичу таким же непроницаемым, как туман вокруг «Лермонтова».
Ответ с «Оймякова» был получен молниеносно. Капитан Богданов и экипаж благодарили моряков «Лермонтова» за предложенную помощь и выражали надежду на скорую встречу. Поврежденный теплоход по-прежнему шел на север со скоростью три узла.
Возвратившись на мостик, Дугин сам снял штурвал с автомата и положил судно на новый курс.
– Так и держите, – проворчал он.
Постояв в полном молчании у столика с подсветкой для номограмм, совершенно неожиданно пришел в крайнее раздражение и начал кричать:
– Где штурвальный? Почему не вижу штурвального?
– Штурвальный, на мостик! – поспешил объявить по трансляции Сергей Сизов.
– Не имеет никакого значения, в каком режиме идет судно. Пусть хоть трижды автоматически, – менторским, не терпящим возражения тоном отчеканил капитан, когда тень вахтенного матроса неслышно проскользнула в рубку. – Штурвальный обязан находиться на месте. Распустили людей, Эдуард Владимирович!
Второй помощник вздохнул тяжко и укоризненно.
– Больше не повторится, Константин Алексеевич, – выдавил он через силу.
При других обстоятельствах он бы нашел, что возразить, за словом в карман не полез. Капитан и сам допускал подобные послабления. По крайней мере смотрел на них сквозь пальцы. Конечно, если все шло чин чинарем. Да и кто не позволит себе полиберальничать в тихую ночь, когда видимость отменная, вокруг ни суденышка и машина не барахлит.
А сегодня, как любил выражаться Эдуард Владимирович, все обстояло «обратно тому». В такие минуты лучше не держать тигра за усы, а то он начнет рычать. Сказанное поперек слово дорого обойдется. Всяким бывает мастер. Утром – душа человек, снисходителен и по-королевски небрежен, а в обед зверем на тебя смотрит. Но и это еще не беда, был бы отходчив, так и тут бабушка надвое гадала. Выдаются дни, хоть и нечасто, когда изведет мелочными придирками и на тебя же зло затаит. Да и то сказать, у кого нет недостатков? Перемелется – мука будет.
– Чего молчите? – не выдержал капитан.
– Жду распоряжений.
– Без меня курс не меняйте.
– Хорошо, Константин Алексеевич, я вам сразу же позвоню.
«Зачем тогда прокладку доверил?» – удивился Эдуард Владимирович.
Туча тучей покидал рубку Дугин. Даже волосы вздыбились. Несмотря на выговор, Эдуард Владимирович сочувствовал капитану. Ничто так не бесит моряка, как ощущение собственного бессилия. А погода явно против них с Богдановым играла, и ничего с этим поделать было нельзя.
