Текст книги "Ледовое небо. К югу от линии"
Автор книги: Еремей Парнов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)
СИСТЕМА ЭЛЕКТРОСНАБЖЕНИЯ
Через три часа после ночной тревоги, вызванной невыясненными пока неполадками в системе электроснабжения, «Лермонтов» вновь лег на другой курс. Теперь судно шло на северо-восток под острым углом к центру циклона. Перед самым рассветом оно пересекло невидимую границу, где в упорном противоборстве столкнулись массы теплого и охлажденного воздуха. Как обычно, фронтальные явления сопровождались обильными, хотя и не слишком продолжительными дождями, смывшими с окраски всю соляную пудру.
Ливень иссяк на рассвете, причем так же внезапно, как и начался. И когда всплыло похожее на радиобуй оранжевое солнце, палуба засверкала, словно какой-нибудь заливной луг, зеленый, прохладный, весь в парной и медвяной росе. Она высохла прямо на глазах, выпитая сухим холодным дыханием Ледовитого океана. Арктический воздух вообще отличается примечательными свойствами. Он на диво прозрачен, отчего небесный купол и предстает глубоким и синим, словно его наполнили сжиженным кислородом, который тает на солнце, курясь едва уловимым студеным дымком.
В океане, повторяющем малейшие изменения небесных оттенков, это явление многократно усиливается. Напитанная светом синь, которая проблескивает в волнах под линзой арктического ветра, не имеет названия даже на языке художников, потому что синий кобальт и берлинская лазурь лишь бледные тени в сравнении с ней. Даже сугубо практичные товарищи, вроде боцмана Снуркова, давным-давно переставшие замечать краски заката и моря, невольно залюбовались невиданной игрой тонов. Ленивые вспышки, вскипающие из самых недр, слепили и завораживали совершенно необычным, тягучим, как мед, переливом. Безотчетно хотелось зажмуриться и с радостным воплем сигануть в прохладные целительные глубины.
По крайней мере так мечталось Гене, когда он дремал в холодке, утомленный зеркальным мерцанием и вполне ощутимой бортовой качкой. Мысль искупаться пришла и еще кое-кому из ребят, так что у крана с забортной водой, которая была сейчас намного теплее воздуха, образовалась небольшая очередь.
До сих пор регулярными обливаниями занимался только боцман. Раскрутив до отказа вентиль, он подставлял спину широкой струе и сразу же принимался визжать, словно его щекотали. Вдоволь наоравшись, ложился прямо на залитую водой палубу отдыхать. Это называлось у него морской ванной.
– Для укрепления нервов, – объяснял он каждому, кто появлялся на палубе, и, щурясь на набиравшее высоту солнце, с наслаждением колотил себя в изукрашенную затейливой татуировкой грудь, которая гудела не хуже, чем у разгневанной гориллы.
Нужно было ловить последние часы тишины и хорошего загара, потому что контейнеровоз неуклонно сближался с зоной депрессии. Перистые, разметанные вдоль горизонта облачка сулили затяжное ненастье, и барометр падал на миллибар чуть ли не с каждой пройденной милей.
Свободные от вахт матросы надели плавки и расстелили полотенца на кормовых лавках, а женщины расположились на самой верхней палубе, которая к полудню становилась горячей, как сковорода. То и дело кто-нибудь бегал на ют напиться из автомата.
Судовое время перевели еще на час ближе к московскому. И поскольку завтрак соответственно сдвинулся, приходилось успокаивать аппетит, не ведавший о подобной перемене, опресненной водичкой. Особенно страдал второй электрик Паша. Он находился на ногах с самого рассвета – искали причину ночного инцидента – и успел облазить с тестером весь теплоход. Неисправностей в электросистеме он не обнаружил, зато подобрал возле мачты несколько летучек, привлеченных на свою беду топовым огнем. На Пашину долю приходилась всего одна штука, поскольку нужно было угостить свой стол и, разумеется, капитана, но это лишь разжигало жажду поскорее отведать редкий в этих широтах деликатес. Снабдив камбуз банкой испанского оливкового масла и выпросив у артельщика лимон из капитанского НЗ, Паша доверительно сообщил Ванде рецепт. Тайну кулинарного шедевра электрик почерпнул у одного писателя, который сделал на «Лермонтове» свой первый и, кажется, последний трансатлантический рейс. Никто не знал, насколько плодотворной окапалась для него такая не совсем обычная командировка – как-никак книги пишутся не в один год. Во всяком случае, прощаясь с экипажем, писатель восторженно клялся, что обогатился морской тематикой на всю жизнь и никогда не забудет друзей по плаванию. Наверное, ему было бы приятно узнать, что его тоже помнят или, во всяком случае, вспоминают, когда выдается удачная рыбалка и возникает вопрос о том, как лучше всего приготовить очередной морепродукт – «фрутто ди маре», как говорят итальянцы, «плоды моря».
По всему было видно, что летучки станут последним подарком судьбы. Как бы ни сложились дела с «Оймяконом», порыбалить до Сеуты вряд ли удастся. Время подгоняло, и нечего было мечтать о профилактическом ремонте. Даже если и возникла бы вдруг надобность в остановке, про настоящую ловлю говорить не приходилось. Все банки остались далеко позади, и поэтому шансы наткнуться на рыбу посреди океана казались ничтожными. Особенно в этом районе, где до известкового дна четыре тысячи триста метров.
Что и говорить, странное утро выдалось на «Лермонтове» в преддверии циклона. То ли особая сочность и глубина красок сказывались на настроении, то ли давал о себе знать голод по самым обычным радостям жизни, о котором не ведают свободные люди на твердой земле. В настороженные мгновения короткого затишья, когда какие-то чувствительные сосудики уже ловят штормовые сигналы приближающейся непогоды, он вырывается из неведомых закоулков и принимается томить душу несбыточными желаниями. Хороший завтрак и стакан горячего крепкого чая – лучшее лекарство в таких случаях. Ну и, конечно, работа, которая требует от человека полной отдачи, не оставляя ни времени, ни сил на самокопание.
Но пока завтрак не начался, каждый, как мог, справлялся с электромагнитной бурей, обрушившейся на теплоход при ясном небе: кто загорал, кто обливался забортной водой или выжимал штангу в спортуголке, рядом с рацией. Только олимпиец Снурков спокойно прилег подавить перед завтраком ухо. А старпом Беляй, тоже человек без нервов, покончив с бритьем, взялся за новую рамку.
Шимановский, как и Паша, которого несколько размагнитили безуспешные поиски и мечты о жареных летучках, с трех часов, не приседая, искал повреждение или ошибку в схеме. Он начал с ЦПУ и постепенно продвигался к менее крупным узлам, где от бесчисленных конденсаторов, реле и сопротивлений во все стороны расходились разноцветные жилки кембрика[18]18
Тонкий провод в пластиковой изоляции.
[Закрыть].
То и дело сверяясь с обширной, как простыня, светокопией, изредка подключал переносной осциллограф. Вглядываясь в очертания бегущей по экрану зеленой синусоиды, замыкал цепь на мост, чтобы снять параметры, а то просто тыкал пробником или проверял контакты на ощупь. Все было в полном порядке. Лишь на распределительном щите под одной из нижних площадок обнаружилась обуглившаяся на клеммах муха. Разумеется, не она явилась причиной вчерашнего замыкания. Так, на всякий случай, Петр Казимирович зачистил контакт и пустил в дело паяльник, которым орудовал, как виртуоз смычком. Лет сорок назад Петрик Шимановский слыл на четвертой станции вундеркиндом и под недреманным оком мамы действительно готовил себя к скрипичной карьера. Хоть что-то пригодилось из детства…
Обойдя машинные отсеки, он проследовал прямо в навигационную рубку, чтобы так же вдумчиво и с удовольствием покопаться на пульте. Озабоченный запутанными линиями электронных схем, он не учел настроения Дугина, которого ночная история совершенно вывела из себя.
Смерив маленького, коротко остриженного электрика неодобрительным взглядом, Константин Алексеевич покосился на его защитного цвета спецовку, пятнистую от смазки, ржавчины и расплавленной канифоли.
– Ишь, зеленый берет выискался, – призывая в свидетели помощников, капитан театрально простер указующую длань. – От кого это вы маскируетесь? – он брезгливо насупился. – Сколько раз говорил, чтоб не являлись на мостик в затрапезном виде. Вы офицер, как-никак…
– Я работать пришел, – с достоинством ответил Шимановский, кротко моргая красными от хронического конъюнктивита, гноящимися веками.
– Ах, работать! – всплеснул руками Дугин. – Скажите, пожалуйста, – он повернулся к Беляю, по-прежнему играя на публику. – Когда на пароходе неизвестно почему отключается ток, все почему-то дрыхнут, а теперь, видите ли, поработать захотелось. Что ж, и на том спасибо… И где же вы намереваетесь работать? Не здесь ли?
– Здесь, Константин Алексеевич.
– Так-так, – капитан неторопливо прошествовал к пульту и нажал кнопку тифона. Надтреснутый утробный рев необычно глухо прокатился над разомлевшей голубизной. – Слыхали? Так вот, постарайтесь, чтобы к четырнадцати часам тифон был в порядке. По вашей милости отключился гирокомпас, и я не желаю, чтобы в довершение всего какой-нибудь идиот врезался мне в борт. Потому что скоро войдем в туман, Петр Казимирович, в туман, а этой гармошке, – он похлопал по черному тубусу на экране локатора, – я пока доверять не могу.
Капитан, конечно, явно преувеличивал. Вчерашний случай можно было сравнить разве что с коротким замыканием в городской квартире, когда на секунду гаснет свет и тут же загорается вновь, потому что сработали реле на лестничной клетке. Совершенная автоматика «Лермонтова» мгновенно отключила микроскопический неисправный участок, и все системы теплохода продолжали работать в привычном ритме. Но и тут Дугин полностью прав – неисправность необходимо было устранить. Даже самую незначительную, потому что не бывает мелочей посреди океана.
– Почему молчите? – спросил Дугин. – Не слышу ответа.
Шимановский виновато заморгал и поставил тяжелую сумку с контрольными приборами. Хотя он и отвечал за всю электротехническую часть, говорить о какой-то личной его вине за вчерашнее, пожалуй, было несколько рановато. Для начала все-таки следовало установить причину. Как и большинство низкорослых мужчин, Петр Казимирович отличался болезненным самолюбием и не боялся постоять за себя в споре с любым начальством.
Но сейчас он счел за лучшее промолчать, потому что, как и капитан, терпеть не мог загадок. Конечно же, дело прежде всего в гирокомпасе. Когда выключился ток, этот точнейший, но весьма капризный прибор перестал работать, как, впрочем, и все остальные. Но в отличие от других агрегатов, которые тут же закрутились в полную силу, как только возобновилось питание, гирокомпасу понадобилось еще какое-то время, чтобы выйти на меридиан. Пока этого не случилось, на приборы ориентации полагаться было нельзя, поскольку от гироскопного волчка, вращающегося со скоростью тридцать тысяч оборотов в минуту, ко всем компасам шли репитеры. Когда он встал, стрелки соскочили с истинного меридиана и стали указывать магнитный. Это, конечно, не лишало ориентации, поскольку можно было рассчитать поправку, но локатор самое большее будет давать немного искаженную картину. Пусть практически это ничем не грозит судну и отнюдь не делает его более уязвимым в шторм и туман, но, таков закон моря, на борту все должно находиться в идеальном порядке.
Шимановский понимал своего капитана, а, как говорят французы, понять значит простить.
– Чего молчите? – вновь буркнул Дугин и, не выдержав грустного, чуть укоризненного взора, отвернулся.
– Жду разрешения произвести осмотр пульта.
– Разбирать будете?
– Если придется.
– И, конечно же, попросите остановить пароход?
– Надеюсь, этого не потребуется, Константин Алексеевич, разрешите переключить управление на ЦПУ?
– Тогда валяйте, – устало отмахнулся Дугип. – Потому что останавливаться мне никак невозможно.
Всякий раз, когда он сталкивался с этим рыженьким щуплым человечком, похожим на рано состарившегося мальчика, у него почему-то пропадала охота спорить. Бросив из-под насупленных бровей взгляд на подволок, где над штурвалом покачивался лимб главного компаса, Константин Алексеевич взял бинокль и вышел на площадку.
– Когда устраните неполадки, прошу не забыть про тифон.
– Досталось? – виновато спросил Беляй, как будто это он, а не Дугин ни за что ни про что отчитал электрика. – Ничего не попишешь, «Оймякон» ждет, Петя!
Тот молча дернул плечом и склонился над сумкой, где в кожаных гнездах покоились всевозможные отвертки, пассатижи, безотказные монтерские резаки, выточенные из ножовки и любовно обернутые изоляцией.
Работал Петр Казимирович ловко, быстро и почти бесшумно, ничем не мешая ни штурманам, ни матросу Пете, который встал у штурвала, когда автоматику пришлось отключить.
– Докопался, где собака зарыта? – полюбопытствовал Беляй, заметив, что электрик поставил на место панель и завинтил болты.
– Ничего не понимаю… Остается только две возможности: либо случайность, либо какая-то незамеченная утечка.
– Случайность? – с сомнением переспросил Беляй.
– В сложных системах, где сотни тысяч деталей, такое возможно, – кивнул Шимановский, – но мне почему-то кажется, что здесь утечка. Придется облазить все дыры.
– Трюма? – насмешливо поинтересовался Беляй, вспомнив старую курсантскую покупку, когда неопытного «салагу» посылали в трюм за потерянной искрой.
– И трюма, на всякий случай, – на полном серьезе ответил Шимановский. – Чем черт не шутит, вдруг где-то что-то замкнулось на корпус.
– Прежде чем лезть в этот дурацкий аварийный лаз, проверьте у радистов, – посоветовал Мирошниченко, который и сам избегал лишней работы и других от зряшных усилий по-дружески предостерегал. – А то вываляетесь в грязи, да в паутине, а толку нисколько. У Михалыча же полно всяческих причиндалов. Свободно могла перегореть какая-нибудь малюсенькая проволочка.
– На пароходе нет ни грязи, ни паутины, – категорическим тоном, но с улыбкой, так что все можно было принять за шутку, поправил Беляй.
– Так значит, ржа, – стоял на своем третий помощник.
– А уж это откровенная клевета. Утверждаю, как старпом, – Беляй тронул свою цепочку. – Потому что не забываю своевременно производить окраску.
– Знаем, знаем, – рассмеялся третий, – зачем нужен пароход? Второй помощник говорит, чтобы возить грузы, а старпом – чтобы красить. Так? Старая хохма. За нее даже на привозе не подают. Пошукайте лучше у радистов, Казимирович.
– Думаю, они и сами в своем хозяйстве разберутся, – Шимановский методично собрал инструменты. – А вот у деда я, пожалуй, помощи попрошу, потому что вдвоем с Пашей нам никак не управиться.
Шимановский знал, что пока не выяснится причина вчерашнего инцидента, капитан не успокоится. Да и его самого не перестанет точить забота. Для загадок на борту нет места. Оставалось продолжать поиски.
– Приветствую вас, Василий Михайлович, – сказал Шимановский, появляясь в радиорубке. – Как живете-можете?
– Жить-то можно. Связи только никакой нет.
– Погода?
– А то ж шо? Як ножом отрезало.
– И «Оймякон»?
– Та не, он близко, балакаем помаленьку. Ихний маркони тоже жалуется, что ничего не слышит. Вот же циклон, клятый!
– А так у них в порядке?
– Без изменений, шторма ждут. А у вас шо?
– Никак не найдем, – Шимановский присел на кончик кушетки, на которой стоял разобранный магнитофон. – Может, что по вашей части?
– Ни, – радист залился добродушным, почти беззвучным смехом. – Тут же все на виду, смотрите.
– Вы бы сами взглянули для очистки совести.
– С радостью, только трошки попозднее. А то меня Москва зачем-то вызывает. Через пять минут прием.
– Выходит, есть все-таки связь?
– Та разве то связь? – Шередко брезгливо наморщил нос. – Передали на якой-то пароход, а те доложили дежурному. И де я буду шукать того дежурного? Может, и его уже не слыхать, – он озабоченно взглянул на часы и надел наушники.
Шимановский понимающе кивнул и поднялся с кушетки. Радисту действительно было не до него. Многоступенчатый радиомост, когда сигнал передается с судна на судно, дело крайне ответственное и нервотрепное. Ошибки при передаче возрастают почти в геометрической прогрессии.
Радист из московского радиоцентра, взявший операцию с «Оймяконом» под свой контроль, с пяти утра по местному времени не мог связаться ни с одним из трех опекаемых судов. Потеряв надежду пробиться через свирепейшую магнитную бурю, он запросил ЭВМ о всех находящихся в зоне пароходах и установил в конце концов связь с дежурным.
Дежурство в определенном районе мореплавания обычно несут по очереди наиболее опытные радисты. В их обязанность входит обеспечить связь между судами и берегом. Каждая радиограмма должна найти своего адресата и, по возможности, без потерь информации. В наиболее ответственных случаях дежурный может взять на себя командование над всеми радиостанциями и выстроить с их помощью радиомост большой протяженности. Именно так и пришлось поступить Шередко, когда он, будучи дежурным, помог центру найти танкер «Щорс», пропавший для связи в районе пресловутого Бермудского треугольника. Теперь ему самому неожиданно выпала роль разыскиваемого. Из радиотелеграфии дежурного выяснилось, что «Лермонтов» в течение сорока минут сумел обнаружить начальник рации теплохода «Заря коммунизма», идущего из Бостона в Рио.
Этому современному сухогрузу типа «Ро-ро» с горизонтальной разгрузкой и назначено было стать последним связующим звеном радиоцепи в восемь тысяч морских миль. В радиограмме пароходства значилось:
КАПИТАНУ Т/Х ЛЕРМОНТОВ ТЧК ВО ИЗМЕНЕНИЕ ПРИКАЗА СОПРОВОЖДАТЬ Т/Х «ОЙМЯКОН» СЕУТУ ЗПТ ПРЕДЛАГАЮ СОПРОВОЖДАТЬ ДО ПОДХОДА Т/Х «РОБЕРТ ЭЙХЕ» ТЧК СРОКИ ЗАХОДА ПОРТЫ ИТАЛИИ ОСТАЮТСЯ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ ЗПТ ЖДИТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК БОРОВИК
От себя Мелехов передал начальнику рации Шередко следующее:
РАД НОВОМУ СЛУЧАЮ СОВМЕСТНО ПОРАБОТАТЬ ТЧК ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО ПОМОЩЬ РОЗЫСКАХ «ЩОРСА» ТЧК ВСЕГДА ТВОИМ УСЛУГАМ МЕЛЕХОВ МОСКВА-РАДИО
Шередко отстучал слова ответной благодарности. Он был явно польщен и даже покраснел от избытка чувств. Немногие радисты могли похвастаться личной благосклонностью Москвы-радио.
В превосходном настроении он перепечатал сообщение для Дугина и вышел на площадку, где возле пеленгатора стоял с биноклем в руке озадаченный капитан.
– Очень мило, – сказал Дугин, прочитав текст. – Сроки остаются без изменения! Сутки я уже потерял и еще потеряю, как минимум, сутки. Что они там, белены объелись на Ласточкина?.. Установите связь с «Робертом Эйхе», Василий Михайлович!
– Попробуем, – Шередко по привычке склонил голову к плечу. – Хозяин – барин, Константин Алексеевич. Как-нибудь выдюжим.
– Вы это о чем, собственно? – капитан подозрительно покосился на радиста.
Шередко указал на радиограмму.
– Сроки.
– Не вам обсуждать приказ начальника пароходства, – проникновенно, словно набедокурившему ребенку, объяснял Дугин. – Да и не мне, – добавил он сухо, как бы принимая на себя долю чьей-то вины. – Лучше свяжитесь с «Эйхе», – он вдруг улыбнулся несколько смущенно. – Знают, небось, что есть у нас кое-какие резервы, вот и требуют. А что? Правильно. Пошли завтракать, – бросил он, заглянув в рубку.
– Прошу разрешения, – Шимановский помедлил на пороге кают-компании и, не дожидаясь ответа, шагнул к столу. – Приятного аппетита.
– Пожалуйста, – с нарочитым запозданием, в котором сквозило неодобрение, ответил капитан.
Несмотря на твердый характер, Шимановский был ему, в общем, симпатичен. Дугин уважал независимость, если она не бросала вызов внешним проявлениям моряцкого быта, равнозначный в глазах капитала непререкаемому табу. Пусть на «Лермонтове» нет табльдота, но это не значит, что каждый может заявляться в кают-компанию в рабочей одежде. Он и сам занят не меньше других, но все же нашел время переодеться к завтраку в свеженакрахмаленную сорочку. Отчего же Шимановский не переменил свою кошмарную спецовку? Или эта фифа Аурика, которая позволяет себе садиться за стол в белом халате?
АВАРИЙНЫЙ ЛАЗ
Проверить электропроводку в аварийном лазе вызвался Дикун. Как всегда, сам напросился, едва только электрик поведал свои заботы Загорашу.
– Какой может быть разговор? Лично для меня это пара пустяков, – заявил Дикун и уже вполуха выслушал дальнейшие пояснения Шимановского.
– Так я на вас надеюсь, – заключил Петр Казимирович. – Дело хоть и муторное, но, по существу, пустяковое. Мы бы и сами с Пашей могли, по ведь не разорваться же…
– Не надо лишних слов, – нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, заверил Дикун. – Давайте сюда инструмент и будьте покойны. Сказано – сделано, – его белесые, не знающие угомона глаза уперлись в Загораша. – Правильно я говорю, Андрей Витальевич?
– Конечно! – выразительно глянув на электрика, поспешно подтвердил стармех.
Шимановский понимающе отвел глаза. Себя не обманешь. Оба они не питали особых иллюзий насчет заверений третьего механика, который хоть и нес исправно вахты, когда кругом были люди, но предоставленный самому себе развивал такую сокрушительную инициативу, что оторопь брала. Чисто формально придраться к Дикуну было не так просто. Машину он знал до мельчайшего винтика, не чурался никакой работы, а его совершенно искренняя готовность оказать услугу старшим товарищам просто-напросто обезоруживала. Несмотря на неприязнь многих, Дикуна приходилось принимать таким, как есть, потому что он крепко сидел в седле. Восемь лет протрубив в должности моториста, он нашел в себе упорство и силы заочно выучиться на судового инженера. В глазах начальства это кое-что значит, хотя сам Дикун почти ничего не выиграл от перемены статуса: ни в зарплате, ни, тем более, в валюте. По правде сказать, он не очень к этому и стремился. Не меркантильные интересы заставили его зубрить теплотехнику и судовые механизмы, урывая часы у сна и отдыха. В основе всего лежали чисто престижные соображения.
Пусть высшее мореходное училище выпускало не только хороших штурманов, но и знающих инженеров, была все-таки ризница между вчерашним школьником и опытным мотористом, который по одному лишь звуку мог определить любую неисправность. Дикун лучше других понимал, что разница эта была. Курс, таким образом, был взят правильный. Лишь одного он не учел, некоей трудноопределимой малости, которую работающие в пароходстве социологи, за отсутствием более строгого термина, именуют «чисто человеческим фактором».
Едва защитив диплом, Дикун получил должность четвертого, а через каких-нибудь полгода и третьего механика. И хотя дальнейшее продвижение на этом застопорилось, он уже почувствовал неодолимую потребность в непрерывном восхождении. Словно стремился во что бы то ни стало наверстать упущенное. Это, скорее всего, и помешало ему наладить правильные отношения с коллегами, которые были старше по положению, но младше по возрасту. А от вчерашних друзей он и вовсе отдалился. Сделался суетливым, придирчивым, а его бьющая через край инициатива стала вызывать насмешки и опаску. Особенно боялся ее Загораш, предпочитавший, по мере возможностей, держать третьего механика в поле зрения. Стармех вполне справедливо полагал, что за деятелем, который в угоду любому приказу ходовой рубки готов изнасиловать машину, нужен глаз да глаз.
Так кого же еще из своих инженеров он мог выделить в помощь Шимановскому? Конечно же, Дикуна, который, к тому же, сам напросился. Петру Казимировичу не оставалось ничего другого, как согласиться. Он, конечно, и мысли не допускал, что тот и в аварийном лазе сумеет выкинуть какой-нибудь фортель. Однако, как часто случается, действительность опрокинула благие надежды. Если бы Дикун сам, как намеревался, отправился в лаз, ЧП, наверно бы, не случилось. Но вся беда в том, что в его беспокойной, одолеваемой честолюбивыми заботами голове загорелась новая идея. Вернее, он просто вспомнил, что обещал Горелкину отпечатать фотографии для судовой газеты и даже развел с утра проявитель и фиксаж.
Замерев в полете, как птица, у которой неожиданно перебили крыло, Дикун схватился за прут и перепрыгнул на трап, ведущий в мастерские. На его счастье, Геня пребывал на своем месте. Стоя у станка, он обтачивал болванку под вкладыш для подшипника опреснительной установки. Эмульсия тонкой молочной струйкой стекала на свежую золотистую поверхность, от которой удивительно мягко отслаивались бесконечные завитки стружки. Шпиндель вращался на самой высокой скорости, и потому Геня был в предохранительных очках. Он следовал не столько инструкции по технике безопасности, сколько настоятельному совету Шередко, который от своего нового приятеля из Москвы-радио знал о печальных последствиях глазной операции.
– А ну бросай свою канитель, – не терпящим возражения тоном распорядился Дикун, подбоченясь в дверном проеме. – Есть срочное задание начальства.
– Какое еще задание? – Геня нажал красную кнопку и выключил станок. – Дед приказал вкладыши точить.
– Вкладыши обождут. Ты в электричестве кумекаешь?
– Ну?
– Тогда живо, берись за дело. Учти, что от этого зависит живучесть парохода.
Объяснив Гене, что требуется сделать, если обнаружится неисправность в проводке, он бросил на верстак рукавицы и инструмент.
– Справишься?
– Постараюсь, – Геня отвел в сторону резец и пошел к рукомойнику. Самолюбие не позволяло ему признаться, что он спускался в аварийный лаз только однажды, когда проходил ознакомительную экскурсию по теплоходу.
– Ляжешь спиной на тележку, – счел нужным пояснить Дикун, – и пошел. Только не очень разгоняйся, а то мигом слетишь с рельсов, – покровительственно похлопав Геню по плечу, он с проясненным лицом поспешил в фотолабораторию, которая размещалась рядом с библиотекой, в горячей кладовке, где в три ряда были проложены трубы с вентилями, идущие из машинного отделения.
Дикуну к жаре было не привыкать. Раздевшись до трусов, он включил красный фонарь, настроил увеличитель на формат 9×12 и принялся делать отпечатки. Трудился до самого обеда. На скорую руку перекусив, отглянцевал фотографии, развесил их на шкерте и завалился спать, накрыв по обыкновению голову подушкой.
Будь на месте Гени другой, менее интеллигентный одесский мальчик, он бы знал, куда следовало послать третьего механика вместе с его поручениями. Впрочем, Геня тоже знал, но помешала природная деликатность. А еще он не успел пригреться к загранке и хотел показать хамовитому придире, на что способен токарь пятого разряда. Кумекаешь, видите ли, в электричестве! Чья бы корова мычала… Упоминание о живучести не произвело на Геню ни малейшего впечатления. Это была чистейшая травля, рассчитанная на дураков.
Он спустился на нижнюю площадку машинного отделения и, поплевав на руки, раскрутил массивную крышку люка. Нашарив коробку, к которой были подведены несколько многожильных кабелей, включил освещение. Начинать, пожалуй, следовало именно с этой коробки, выкрашенной, как и все вокруг, в огненно-красный цвет. Убедившись, что тут все в порядке, нырнул непосредственно в люк. Теперь Геня находился в самом глубоком туннеле судна. Намного ниже ватерлинии. Коснувшись ладонью вогнутой стенки, он ожидал почувствовать чуть ли не обжигающий холод. Может быть, потому, что от океанской воды, сжатой избыточным давлением в добрую атмосферу, его отделяло только несколько сантиметров стали. Но обмазанный суриком металл оказался не более прохладным, чем резиновая оплетка проводов. Да и могло ли быть иначе, если температура забортной воды достигала 22 °C, а тепло мерно рокочущих машин тяжело оседало в нижних отсеках.
Тележка, о которой упомянул Дикун, стояла в самом начале узкого рельсового пути, проложенного вдоль всего судна: от кормы до бака. Она напоминала платформы, на которых катили в первые послевоенные годы безногие инвалиды. Мысль о том, что сюда нужно лечь, показалась Гене дикой. Сесть на тележку тоже не представлялось возможным – мешала голова. Она как раз пришлась на уровне верхних швеллерных ребер, разделивших узкую трубу на многочисленные отрезки. Кое-как устроившись, Геня оттолкнулся рукой от одного такого ребра и к своему удивлению покатил ногами вперед по лазу. В затхлом воздухе, настоенном на железе и резиновой изоляции, дышалось затрудненно. В глаза посыпалась шелушащаяся краска и ржавая пыль. Рыжеватый налет осел и на ламповых плафонах, утопленных в межреберных нишах, отчего свет в туннеле тоже казался ржавым, больным. Помня совет Дикуна, Геня старался не разгоняться. Удары колес по направляющим, и без того весьма ощутимые, отдавались в позвоночнике.
Что и говорить, нужен был особый навык, чтобы, прижав подбородок к груди и залихватски вытянув ноги, бездумно лететь, черт знает куда, под металлический стук и мелькание огней, исходящих тоскливой сукровицей. Но если бы даже Геня и обладал опытом третьего механика, для которого пролет по трубе был всего лишь забавой, ему все равно следовало поспешать медленно. Только обследовав двадцатую или двадцать первую лампу, он понял, какую ему подкинули работенку. Удружили, что называется, по высшей категории. Ведь одно дело подгонять бегущую платформу, когда швеллера так и мелькают под руками, другое – каждый раз заново сдвигать ее с места. И откуда в ней эта непомерная тяжесть, словно в дрезине какой? Да и держать на весу руки делалось все труднее. Геня не проделал и трети пути, как пришлось устроить продолжительный передых. Наверное, полчаса прошло, не менее, пока он отдышался, пока отошла дрожь от напряженных мышц, налитых болезненным ломотным теплом. Но едва двинулся дальше, как все возвратилось: и сводящая судорогой ломота, и эта противная дрожь, когда отвертка неожиданно вываливается из посиневших пальцев. Ищи ее всякий раз между рельсов. Однажды, шаря так в ржавой пыли, он нащупал нечто податливо омерзительное, но не стал доискиваться, что именно. Скорее всего, дохлая крыса, проникшая в баковый люк. Несмотря на резиновые заслонки, которые цеплял на швартовые канаты боцман, крысы изредка ухитрялись забираться на палубу. Боцман клялся, что сам видел, как в Неаполе, где они, как известно, кишмя кишат, один громадный пасюк лез на военный корабль по якорной цепи.
Переключившись с плафонов на другое, пусть даже на крыс, Геня перестал замечать, как мелькают клеммы, и дело пошло быстрее. В руках появился некоторый автоматизм, а тележка научилась двигаться с места.
Примерно до пятьдесят пятого шпангоута все шло чин чинарем.
Темное пространство, кольцевой тенью разделившее сужающуюся на конце трубу, Геня заметил еще издали. Если неисправность действительно произошла в лазе, то искать ее, конечно же, следовало именно там, вблизи сгоревшей лампы. Он лишь подивился тому, что столь незначительное замыкание заставило сработать главную блокировку. По соображениям живучести выход отдельных узлов из строя не должен сказываться на всей системе.
Включив фонарик, Геня внимательно осмотрел обуглившуюся изоляцию и черное пятнышко обгоревшей краски. Ему пришло в голову, что изоляцию могла повредить обезумевшая от жажды и голода крыса. Скорее всего, так оно и случилось. А потом проскочила искорка и проволочка сгорела. Он осветил номер на стенке – шпангоут шестьдесят три – и натянул перчатки. Дело было пустяковое. Предстояло зачистить нагар, удалить поврежденный отрезок и тщательно заизолировать концы. Остальное сделают электрики, когда спустятся сюда с паяльником.
