Текст книги "Осколки на снегу. Игра на выживание (СИ)"

Автор книги: Элина Птицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)

Глава 40

Хансю наделяют силой не всякую воду, а лишь ту, что берут из священных источников, коих, по разным словам, у них от семи до двенадцати. Где они – никто не знает и лишь шаманы владеют этим знанием. Безбоязненно купаться в источнике может только человек, состоящий с шаманом в кровном родстве, ибо эта вода обладает редкой силой, способной полностью обновить тело, исцелить любые недуги, так что остальным следует принимать ее дозировано, во избежание избытка.

Ученые мужи, впрочем, не сомневаются, что это всего лишь дешевая уловка шаманов, которые так поднимают свой авторитет, и выдают за чудодейственную самую обыкновенную воду.

Из дневника путешественника Изольда Карловича Мора

Наступает самое благословенное время нашей осени – период теплой сухой погоды, в который растения могут цвести второй раз, а птицы, обманываясь, поют звонкоголосо, думая, что лето вернулось. Время ярмарок, охоты и весенних балов! С каким нетерпением мы все ждем тебя!

Голос Межреченска, газета для добрых горожан

У скупого что больше денег, то больше горя

Народная мудрость

Саватия Лиза нашла у одного из входов в замок, там, где на высоком постаменте стояла скульптура Доброй Госпожицы – работы такой реалистичной, что некоторым она казалось больше похожей на кающуюся грешницу. Скульптор словно закутал Госпожицу в облако газовой ткани, а не завернул в обычную накидку, что на всех изображениях широким плащом покрывала ее плечи, ниспадая складками до самой земли.

И, хотя общая благопристойность была соблюдена мастером, очевидно работавшим в имберийской манере, тяготеющей к чрезвычайному изяществу форм, Лиза предпочитала не поднимать глаза выше постамента.

В Империи обычно не уточняли детали одеяния до такой степени, а то и вовсе обходились без статуй – тут многое зависело от взглядов самого мольца. Ну, а Лиза и вовсе не привыкла к зримым проявлениям благочестия.

Сам Саватий довольствовался аскетичным убранством молельных залов, но в разных местах замка, тем не менее, расставил весьма выразительные и непривычные для Севера изваяния.

Сейчас он на изрядном расстоянии от постамента разглядывал лампадную чашу, стоящую у ног Госпожицы.

– Ну, долго еще? – с оттенком раздражения в голосе спросил он, и девушка удивленно взглянула на него, но тут же поняла, что он обращается не к ней.

– Сейчас, – послышался голос брата Кирилла, а после и он сам, тяжело отдуваясь, выбрался из низкого помещения, скрытого постаментом. Дверца беззвучно захлопнулась за ним, сливаясь со стеной:

– Видно? – громко дыша, спросил он Саватия.

– Говорю же, нет! Побольше кристалл нужен.

Кирилл забурчал недовольно, но полез обратно, нажав на стену полной пятерней в каком-то, известном ему, месте. Лиза смотрела с любопытством: она не могла понять, что здесь делают эти двое.

И только, когда у ног Госпожицы вспыхнул огонек, подсветив статую снизу, она догадалась в чем дело: Саватий, похоже, решил использовать вместо дорогого древянного масла вечный фонарик, что работает на крошках кристалла.

Провинциал быстро подошел вплотную к постаменту, отошел подальше, начал обходить его сбоку и тут увидел Лизу.

– Подкрадываешься? – поинтересовался ровно.

– Нет, – улыбнулась девушка. – Доброго вам утра! Я хотела переговорить с вами пораньше, до завтрака.

– Благословенного дня! Сейчас поговорим. Посмотри лучше, – он кивнул на постамент, где ровно горел голубоватый, в цвет стекла, огонек. – Разницу видишь?

– Нет.

– Ну и хорошо, – Саватий темными глазами посмотрел на Кирилла, который вновь выбрался из-за постамента и теперь стоял, опираясь на него. – Понял какой размер нужен?

– Ага, сегодня везде сделаю, – Кирилл фыркнул и с улыбкой, доверительно, как своей, сказал Лизе. – А то на это масло денег не напасешься, с юга-то его возить! Купчишки дерут с братии, нет, чтоб пожертвовать! А как залили местное, так началось: ой, запа-а-ах, ой, ту-у-ухнет, ой, знак ду-у-урной, ой-ой!

Он подмигнул Лизе и состроил скорбную рожицу, передразнивая, должно быть, кого-то из женщин.

– Хватит! – оборвал его Саватий. Мотнул головой Лизе, пошли, мол, за мной и зашагал в сторону сада по узкой дорожке, вдоль старой и низкой стены, которая делила внутренний двор этой части замка на две неравные половины.

Шел он быстро, размашисто, и Лиза с некоторым трудом поспевала за ним.

– Это все, о чем ты хотела поговорить? – Саватий резко остановился и развернулся.

– Извините, – неловко ответила Лиза. – Неудобно говорить в спину.

– Ну вот, я лицом к тебе повернулся, – желчно ответил он.

Не понимая, что происходит, Лиза заговорила, борясь с внутренней неуверенностью.

Ей не нравилась идея Лаки с охотой, пикником и светскими знакомствами, и она хотела заручиться поддержкой Провинциала. Но он и в этот раз одобрил идею лира Лэрда, правда, весьма своеобразно:

– А тебя так часто куда-то приглашают, что ты утомилась и устала от выездов?

– Что? Нет, но… я думала…

– Думала! Давай-ка, без «но». Я велел тебе развеяться, а не киснуть, не ходить тут с постной физиономией и уж, тем более, не экономить чужие деньги, когда тебя о том не просят! – он резко пошел дальше, и Лиза растерянно двинулась за ним, жалея, что затеяла этот разговор.

– И переоденься, в самом деле, – он снова резко развернулся к ней. – К модистке ездишь, а толку что-то я не вижу. В обществе, знаешь ли, не любят слишком скромных барышень. А Барановы – люди значимые, не чета тебе, и если тебя примут и введут в местный свет, то надо радоваться и быть благодарной. Иди на завтрак, я скоро приду!

Чувствуя себя совершенно отвратительно, Лиза молча повернула в сторону высоких покоев.

У входа, откуда-то из невидимой дверцы, навстречу ей снова вынырнул брат Кирилл. Дышал он не хуже, чем кузнечные меха, но был при этом быстр, поворотлив и весел.

– Злится? – по-свойски спросил он. – Не обращай внимания, уж больно ночка веселая была. Ты-то почивала, не знаешь, а тут что творилось! О-о!!! Вот и расстроился, наша надежда. Плакал даже.

– А что случилось? – испугалась Лиза.

– А ты еще не знаешь? Ты же была на празднике? Была?

– Да, но мы ушли после представления.

– С этим имберийским щеголем? Ты ему, детка, не особо верь, тебе нормального надежного мужика надо, а не вертопраха залетного, но это мы с тобой потом обсудим. Подойдешь ко мне, поговорим, – расплылся в широкой улыбке Кирилл. – Но слушай меня. Вот ты, умная, ушла, и еще некоторые ушли, а остальные – спеклись! Тю! Спета их песенка!

– Спеклись? – с ужасом переспросила девушка.

– Перепились, ну, не выдержали искушения, – весело подтвердил Кирилл. – Половину разгоняют теперь. У семейных бабы воют, как будто они уже покойники. Ну, понять можно, привыкли к жизни-то хорошей, да к бесплатной еде, не напасёшься, лишь бы пожрать им, лишь бы брюхо набить! Никакой духовности! А вот им! Сами теперь! Сами! Не умели ценить небесную жизнь, пусть ползают в земле! Первое же искушение всю суть показало – развлечений захотелось, а?!

– Но было же…

– Да-да! Было велено! Так ведь сходить на театру посмотреть, – он так и произнес «театру», – это одно, это исполнили – правильно, все правильно! Молодцы! А про пиво разве сказано было? Нет! Это они своему брюху угодили! Получили удовольствие! А теперь – расплата! – Кирилл засмеялся так, что его маленькие глазки и вовсе потерялись между складок кожи.

– А ты иди, иди – завтрак нынче хорош. Вот я заметил, ты мало ешь! Надо больше! Молодой женщине надо хорошо питаться! Ну, да ладно, об этом мы потом поговорим. Иди-иди! Я сейчас приду! – он снова засмеялся и побежал дальше, легко унося свое огромное тело.

– Следующий выезд в город – и все, – мысленно сказала себе Лиза. – Больше я сюда не вернусь, и неважно, когда там появится барон Винтеррайдер.

* * *

Салля пребывала в глубочайшей задумчивости. Непогода оставила эти земли и совсем мало времени оставалось до праздника ее народа, но девушка не могла вернуться к Панцирю, чтобы перебежать его на своих быстрых лыжах. О, нет! Она столько шла к своей цели и теперь ясно узрела ее…

Его!

Вдруг ей стали понятны все ее капризы, сейчас она ясно увидела, что не зря так упорно отвергала всех, кто претендовал на ее свободу, зазывая хозяйкой, – она знала, она всегда знала, что встретит Его!

Найдет Его! Ей-ей, не зря она видела дивные сны. Теперь Салля была уверена, что она встречала в своих снах именно Его, и никого другого. Легкая мечтательная полуулыбка трогала ее губы.

А Он?

А что Он? Он тоже искал Салля!

Он не мог не искать ее, Он должно быть томился и скучал по ней, как она по Нему, даже не зная Его.

Не зря она увидела на Его лице отражение знакомых ей чувств! Салля порой так же смотрела на свой народ! Это все потому, что там, среди ее народа, не было ее Великана!

Ветер-ласица назвал его потомком великанов. Среди ее народа об этом можно будет даже не упоминать – любой сразу увидит, кто Он есть. Она сама, порой смотревшая на других мужчин чуть сверху, будет запрокидывать голову, разговаривая с ним лицом к лицу. И Салля заулыбалась, ловя в том будущем разговоре незнакомое доселе удовольствие.

Ее сбывающаяся мечта дарила ей необычайную бодрость. Столкнись Салля сейчас с диким зверем – не задумываясь, вышла бы на него с одним кинжалом. И победила бы!

Дерзость бурлила в ее жилах. Но не смотря на это она уснула быстро и крепко – здоровым сном счастливого человека, обретшего воплощенную мечту. И проснулась так же – бодрая, довольная, собранная. В таком боевом настроении она вскакивала с кукуля* в дедовом чуме, предвкушая хорошую охоту.

Ха! Скоро у нее будет свой чум! Салля – хорошая хозяйка, ее муж будет гордиться ею.

Однако, к встрече с будущим мужем следовало подготовиться и потому, весело покачивая головой, Салля собрала свои вещи – ей предстояла еще одна дорога, короткая и несомненно очень приятная.

Выбравшись из пещерки, Салля подставила капюшон ласице и бойко запрыгала с низкого склона вниз, выбирая для спуска плоские камни, которых тут было предостаточно и вскоре уже углубилась в лес, в котором когда-то младенцем подобрали ее бабушку. Она знала ее лишь по рассказам деда, как, впрочем, и всех своих родных.

Однако, уважение к предкам требовало зримого подтверждения памяти и благодарности лесу за то, что он когда-то сохранил младенца и передал его людям невредимым. Значит, лес когда-то подарил жизнь и отцу Салля, и самой Салля, и ее будущим детям. Разве это не чудо?

Это белые люди все объясняют случайностью. Народ Салля знал, что в мире ничего не происходит просто так. Салля твердо усвоила эти уроки и сейчас легко уронила каплю своей крови на землю, уже устланную листвой – в благодарность:

– Ты помнишь, Лес, – сказала она вполголоса. – И я помню. И покуда будет жив род мой, мы будем помнить и отдавать тебе твоё.

Лес в этом месте был достаточно узок и вскоре Салля вышла на луговину, которую сквозь легкий туман золотили утренние лучи осеннего солнца. Лес, умытый туманом и солнечным светом был наполнен тем характерным запахом, который прямо указывает на близость зимы, и одновременно напоминает об ушедшем лете.

С наслаждением вдыхая бодрящий воздух, Салля весело поднималась по луговине, что не была ровной, но мягко повышалась к другому краю леса. Птицы пели так, как будто снова встречали весну, и Салля весело улыбалась им и новому дню. О, как хотелось ей выскочить на середину луговины и закружиться в танце победительницы, выкрикивая торжествующую песнь в небо, но всему свое время – Салля еще раскинет руки-крылья, заявляя миру о новом торжестве любящей и любимой женщины, а пока же шла она, благоразумно держась ближе к неровной кромке леса.

Луговина закончилась, и легко вбежала Салля под прозрачный полог из желтых, влажных от тумана, листьев, что качались невесомо над ее головой, ожидая дуновения ветерка, дабы покинуть родную ветку и присоединиться к своим собратьям, а покуда же поблескивали от росы, и солнечный свет играл в редких алмазных каплях. Лес радостно тянул кроны к высокому синему небу и сам словно пел каждой своей веточкой наравне с неугомонными птахами.

Но вот еще один голос вплелся в разноголосый утренний хор: веселый ручей нес свои малые воды к большой и судоходной Аге, а по дороге завивался причудливой речушкой, убегая в глубокий овраг.

Безбоязненно спустилась в него Салля и теперь шла по самой кромке берега, не обращая внимание на глубокую тень, что давали густые кусты, росшие по склонам оврага. Ручей приятно журчал по каменистому дну и не один луч солнца не достигал его вод. Овраг становился все глубже, темнее, и новый рокот явственно вплетался в звонкий голос ручья.

Снова стало больше плоских камней, наконец, появились небольшие валуны, о которых волны ручья разбивались с легким бурлением, усеивая все вокруг брызгами и водяной пылью. Салля вспрыгнула на самый высокий валун, с улыбкой наблюдая как разбивается вода у ее ног, а потом вскинула голову, вглядываясь в яркое голубое и бесконечно далекое небо, что изгибалось, повторяя края оврага над камнями, кустами и крепкими корнями деревьев, которым не хватало земли на обрыве.

Она помахала рукой небу и, наконец, засмеялась в полный голос, не боясь, что ее кто-нибудь услышит. Водопад был совсем близко, и шумящая вода заглушала все иные звуки.

Конечно, это был очень небольшой водопад, но Салля и не видела больших, а этот казался ей прекрасным. Он клубился, разбиваясь в брызги на мокрых валунах, и летел распущенными белыми косами вниз, в темную чащу, чтобы истечь из нее и снова побежать к полноводной Аге и где-то там вдруг выскочить на равнину, притворившись смирной речушкой, которую с разбегу перепрыгнет любой охотник.

Салля аккуратно, умело балансируя, спустилась вниз по мокрым валунам, на край каменной чаши, где яростно пенилась вода. На этих хмурых камнях любой неверный шаг мог стать последним, но густой мох, пробивающийся меж камней, порой облегчал ей задачу, но чаще все же усложнял – Салля опасалась его светлой обманчивой зелени. Самое сложное было в другом: пройти по краю каменной чаши между струей воды и отвесной стеной оврага.

Она справилась неожиданно легко и радостно закружилась, очутившись в маленьком гроте, что прятался за струями воды: Салля все сделала правильно, Салля все помнит верно!

Главную тайну грота знал дед, а ему ее завещали предки. Сквозной грот, состоящий из цепи небольших пещерок, в своей глубине прятал маленький горячий источник, собирая воду вокруг себя в небольшое мелкое озерцо. Дед говорил, что эта вода дает силу и красоту. Сила была Салля нужна, ой, как нужна. Ну и красота, конечно же. Будущий муж должен увидеть красивую Салля.

Ветер-ласица, который сидел в капюшоне так тихо, что она про него забыла, вдруг торопливо перебрался к ней на плечо.

– Ты поделишься со мной силой, – спросил он почти беззвучно, мягко пощекотав щеку Салля.

– Дыханием? – шепотом переспросила девушка.

– Силой, – ответил ласица. – Здесь много силы, и ты можешь взять ее. Ее давно никто не брал.

– Это дар, – возразила Салля. – Дар дается в меру.

Ласица взлетел с ее плеча и завис напротив лица. Его большие прозрачные глаза были печальны:

– Вы все забыли, – сказал он. – Я научу тебе, и ты поделишься силой. И, может быть, я снова отращу крылья…

______

*Кукуль – спальный мешок, часто из двойных шкур длинным мехом внутрь, а коротким ворсом наружу. Незаменим в морозы. В теплое время может быть использован как привычный всем матрас.

Глава 41

Очень многие из нашей молодежи не в состоянии избежать нездорового стремления выдать свои слова и свой разум за волю Святого Неба. Они стремятся к ложному авторитету и заводят несчастных доверившихся им в еще худшие дебри бед и страданий, чем, может быть, те, что у них были. Они как актеры разыгрывают плохую и печальную комедию, стремясь выдать себя за кого-то великого, а на самом деле самообольщаются и сбивают людей с пути, покушаясь на их жизнь, но не как разбойник с кистенем, а как обольститель, пресекая людскую волю и свободный жизненный выбор. А из нашего духовного учения мы знаем, что принцип свободы и воли неприкосновенен. Все остальное суть нарушение духовных законов.

Из «Рассуждения о нравах блюдущих и ищущих Горнего», авторства Домиана, старшего мольца Центральной молельни Темпа

С мольцом хлеб-соль осторожно дели – только встреть да проводи.

Старая присказка

Завтрак проходил в угрюмом молчании. Нет, разговоры за трапезой и без того здесь не приветствовались, но сегодня обстановка была просто до невозможности угрюмой. Даже Лаки натянул на лицо мрачно-торжественное выражение, скопировав его с физиономии Акулины.

Та же не поднимала глаз от тарелки, повторяя Саватия, который хмуро ковырялся в своей тарелке. И почему-то именно сегодня Лизе была невыносима эта натянутость.

Кирилл выглядел самым живым на этом фоне. Он весело и активно поглощал пищу в каких-то немереных количествах. Ел он быстро, много и, кажется, даже не жевал, а, чем больше ел, тем веселее становился.

Эта веселость ощущалась чем-то неуместным и инородным на фоне угрюмого молчания остальных. Кирилл вдруг вскинул глаза и подмигнул Лизе. От испуга и неожиданности она чуть не уронила вилку – ох, мама была бы недовольна такими манерами – но удержала и вцепилась в нее, украдкой косясь на Провинциала, но – нет, он не видел. Яростно терзал все тот же салатный лист, не поднимая взгляда, и лишь желваки на щеках ходили ходуном. Лиза перевела дух, и тут же наткнулась на колючий зырк Акулины, быстрый и резкий как звук стека.

Аппетита и так не было, а тут он окончательно пропал. Отправив в рот маленький кусочек сырника, Лиза медленно жевала, не чувствуя вкуса и дожидаясь только одного: окончания этой трапезы. Тишину прерывали звуки приборов о тарелки, да пыхтение, должно быть, самовара из буфета, откуда обычно подавальщики разносили блюда.

– А ты чего задышал? Ты чего запокряхтывал? – с непонятной яростью в голосе вдруг спросил Саватий, тяжело поднимая глаза на Кирилла.

И только тут Лизы поняла, что это Кирилл дышит громче обычного. Она быстро взглянула на него и на сотрапезников и успела увидеть, как Лаки прикусывает усмешку в уголке губ.

Кирилл выпучил глаза и мощно проглотил то, что жевал. Схватил чашку со взваром, выпил, запрокидывая голову, а, когда поставил ее, Лиза с удивлением услышала каким тонким голосом он заговорил.

– Так, отец родной, легкие-то слабые, больной же я, – зачастил он.

– Легкие слабые? – свистяще переспросил Саватий. – А может они у тебя жиром заплыли? Может, на вольный выпас тебя отправить? Ты куда столько жрешь, а? На убой готовишься? Может, я не знаю чего-то?

Кирилл, взявший было вилку, со стуком положил ее обратно на стол и посмотрел на Саватия с такой детской обидой, что даже самое каменное сердце дрогнуло бы: подбородок его мелко затрясся.

– Я работаю, себя не щажу, ночей не сплю, днем не присяду, с утра на ногах, – таким же тоненьким речитативом заговорил он, чуть гнусавя. – А меня куском хлеба…

– Ну-ну, – желчно и насмешливо ответил Саватий. – Куском хлеба размером с гору. Я говорил тебе следить за тем, сколько он жрет? Сестра?!

Акулина подняла почерневшие глаза. На долю мгновения Лизе показалось, что она закричит так, что лопнут стекла в окнах. Но, выдержав короткую паузу, матушка медленно и спокойно ответила:

– Ему подлечиться снова надо. Тут-то нагрузка большая. Нет возможности. Да и у меня дело для него есть, – мрачно подытожила она. – В городе одной сестре, нашей последовательнице, помочь надо, а заодно и на постой возьмет, и присмотрит.

– Авилине, что ли? – буркнул Саватий, вдруг поскучнев.

– Да, – скупо уронила Акулина. – Я говорила, что работа большая. А кто еще окажет такую любовь сестре нашей, как не мы?

– Неделю. И чтоб здесь даже не появлялся, – рявкнул Саватий.

Кирилл смотрел в стол, беспомощно уронив большие руки на колени. На лице у него застыла вся мука несправедливо обиженного человека. Медленно подняв пухлую ладонь он посмотрел на нее, а потом промокнул пальцами сначала один глаз, потом другой, вздохнул тяжело и сказал севшим, но обычным своим голосом:

– Воля ваша, святой брат. Я служу вам на совесть и в вашей руке мои дни.

– Иди собирайся, – ровно и бесстрастно ответил Провинциал.

Кирилл закрыл лицо – щеки его мелко дрожали. Широкий рукав сутаны опал к локтю, обнажив толстую ленту браслета-артефакта. Было в нем что-то странное и Лиза невольно вгляделась. Что это?

– Кирилл, – голос Акулины звучал мягко, даже нежно.

Отняв руки от лица, тот молча полез из-за стола, отворачивая покрасневшее лицо от невольных свидетелей сцены.

– Поели? – мрачно поинтересовался Саватий, окинув взглядом остальных. – Ну и нечего рассиживаться, не в театре. Ступайте.

Лизе два раза повторять и не надо – она рада была сбежать. Лаки поднимался из-за стола с ленцой, не торопясь, с насмешкой разглядывая Саватия. Акулина начала складывать салфетки, она явно хотела задержаться. Саватий уставился на нее, и желваки заходили еще сильнее. Отчего-то его лицо было злым. Но Лизе было некогда думать об этом, и она, испытывая огромное чувство облегчения, почти бегом выскочила из трапезной залы, второпях свернув на закрытую галерею, что шла вдоль резиденции Провинциала Скучных земель.

Когда-то, во времена оные, здесь гуляли только ветра и хозяева замка, обозревая великолепные окрестности. Сейчас же огромные полукруглые проёмы закрывали витражные, но только частично цветные окна, и разноцветные блики от них рябили на беленых известью каменных стенах.

– Елизавета Львовна! – окликнул ее Лаки. – Подождите меня, будьте так добры.

Лиза остановилась.

– Святой брат вас напугал? Испортил вам настроение?

– Нет. Но я привыкла к более сдержанному общению. И мне неловко, простите.

– Неловко должно быть Саватию, – со смешком ответил лир Лэрд. – Но не обращайте на него внимания, у него есть причины.

Они, не торопясь, пошли по галерее, с которой, там, где не было цветных стекол, открывался прекрасный вид на сам Серый Замок, и пожелтевшие леса, и на низкие предгорья Большего Камня. Легкий ветерок дунул Лизе в лицо: часть створок была приоткрыта.

– Брат Кирилл рассказал мне о том, что за непослушание выселяют часть соработников, – осторожно сказала она.

Лаки хмыкнул.

– Вы же не хотели идти на представление? – уточнила Лиза.

– Признаться, да. Не люблю бродячие театры, – белозубо улыбнулся Лаки. – Я намеревался отдохнуть.

– Думаю, что не вы один. Но все пошли туда по личному распоряжению Саватия. А потом оказалось, что это была проверка. … Разве это честно? – выпалила девушка мучавший ее вопрос, краснея и сердясь на себя.

– Проверка?

– Да, пиво пить не следовало.

– Но мы-то с вами ее прошли! А кто-то, вероятно, перебрал, – проницательно заметил Лаки.

– Ну, это же… Как будто специально… Сама ситуация – она создана специально. Это не честно! Брать людей, давать им надежду и кров, а потом…

– Мы с вами тут гости, – задумчиво ответил Лаки. – В чужом замке не поднимают свои флаги, ну, если вы, конечно, не захватили этот замок во время войны. Вы же не собираетесь объявлять войну Провинциалу?

– Хотите сказать, что я говорю глупости?

– Хочу сказать, что вы юны и честны. И, я надеюсь, не собираетесь здесь оставаться на всю жизнь. Забудьте об этом. Люди, которые сюда пришли и объявили о своем полном послушании Саватию, старше вас – они сами принимали это решение и должны отдавать себе отчет о последствиях.

Лиза вспомнила своих попутчиц из дилижанса и покачала головой.

– Многие едут сюда за чудом, понимаете? Здесь их надежда, может быть, последняя. Они ищут любовь – нет, я не знаю, как сказать… Понимание? Помощь? Доброту? Они же не просто так едут, а потому что читают книги о Саватии, о чудесах, которые он творит… Они не могут судить о последствиях, они в другом состоянии. Вот вы читали книги о чудесах Саватия?

– Да, имел счастье ознакомиться, – откликнулся Лаки, но, разумеется, не стал уточнять, где именно он смотрел эти книги. Лизе не нужно было знать, что пробные партии печатали в Имберии. Издательский дом «Ярь» специализировался на разной литературе для Севера и содержался на деньги ведомства, к которому относил себя лир Лэрд. На самом же Севера многие были уверены, что «Ярь» работает где-то в окрестностях Темпа. Это мнение они долго взращивали.

– И что вы думаете?

– То же, что только что сказал. Все эти люди, собранные здесь – не дети, вам не стоит за них так переживать. К тому же, коль мы упомянули детей, то, вероятно, вместе можем вспомнить свои ребячьи шалости и реакцию наших отцов. Отец, наказывая, мучается сам, поверьте. И наказание – не окончание любви или ее отсутствие, это одно из проявлений. Вот вас наказывал отец в детстве? Простите, мне мое любопытство. Если сочтете вопрос излишне вульгарным, то не отвечайте.

– Меня? Отец всегда беседовал со мной, объяснял, – растерялась Лиза, и комок вдруг подкатил к горлу. Вспомнился уютный свет лампы, крепкие руки, веселый голос, щекотка у ушка: «А эта девочка у нас сегодня шалила? А? Эта девочка?»

– Вероятно, вы были спокойным ребенком, милой и примерной малышкой. А я рос сорванцом и прибавил не одну седую прядь в волосы своих родных. Меня запирали в чулан, стремясь приучить к порядку и хорошему поведению. В чулане я должен был осознавать свой проступок, – он засмеялся. – Когда чулан отпирали, я просил прощения, с готовностью шаркая ножкой, но не всегда искренне, поверьте. Но – увы – меня не зря дразнили дома «маленьким ураганом» и «лесным разбойником»!

– Но вас же не выгоняли из дома? Вам не подстраивали ситуацию, в которой разрешали шалить, а потом наказывали? А, если вы делились горем со своими родителями, они не выгоняли вас работать? Листики желтые по траве раскладывать, чтоб зубчики совпадали?

– Какие листики? – не понял Лаки.

– Желтые, – едко ответила Лиза. – Опавшие. Они некрасиво опали, знаете ли. Надо, чтоб лежали по порядку. Красиво совпадая по цветам и размерам.

Сцену с листиками она наблюдала на днях и была ей неприятно поражена.

– Вы можете мне объяснить: зачем? Зачем женщину, которая пришла сюда с больным ребенком, заставлять раскладывать листья на траве? Как это поможет? Ей нужно лекарство и слова поддержки!

– Лиза, – засмеялся Лаки. – Я слушаю вас и понимаю, что ваши родные были самыми настоящими народниками. И вы, вероятно, тоже народница.

– Нет, – возразила девушка. – У меня нет таких убеждений.

– Есть, – улыбнулся Лэрд. – Вы пропитаны ими и не замечаете этого. Да, скорее всего, вы, зная недавнюю историю, с ужасом пятитесь от дел, которые народники творили, и не осознаете, что очень многое из их теории на вас повлияло. Даже то, что вы жалеете изгнанных, именно об этом говорит. Вы считаете, что этих людей надо обогреть и кормить, потому что у них случились какие-то несчастья, создать им условия, чтоб у всех была еда, тепло и одежда. А что потом, Лиза? Они забудут свое горе? Подобреют? Воспитают своих детей прекрасными людьми? Или неприспособленными к жизни лодырями? Или эти люди, имея еду, работу, более, чем приличную оплату своего труда, возможность учить детей, отдыхать, не думать с ужасом о завтрашнем дне…, – он замолчал, словно задумавшись. – Эти люди, имея все необходимое, станут хорошими, честными, добрыми? Вот ваши родители построили целый поселок – на краю света, в условиях, которые – простите, Лиза – мало кто назовет нормальными. Это прекрасный поселок. Я не ожидал увидеть столь великолепные коттеджи. И я представляю в какие суммы все это обошлось… Должно быть, их счета полностью разорены. Я уверен, что все, кто живет в поселке, на Большой Земле не имели ни таких домов, ни таких денег – и что? На поселковом сходе кто-то из них встал на защиту вашего отца?

Это был удар поддых, и на какое-то мгновение Лиза натурально задохнулась: тот сход занозой сидел в ее памяти, иглой втыкался в сердце, стучал молотками в висках: почему? Почему они так?

– Простите меня! – торопливо и виновато сказал Лаки, заглядывая ей в лицо. – Лиз, я – дурак, простите меня!

– Ничего, – вытолкнула она, глядя на беленую стену, которой заканчивалась галерея. – Ничего. Вы… Вы правы, говоря про сход. Мне нечего вам ответить.

– Я хотел показать вам всего лишь…, – заговорил Лаки.

– Не нужно, – перебила Лиза. – Я поняла. Кажется, нам надо возвращаться обратно. Мы не выйдем отсюда.

– Да, – согласился Лаки. – Я был уверен, что тут есть проход. Пойдемте, Лиз. И все-таки примите мои извинения. Нет, не говорите ничего сейчас, пожалуйста. Я самый настоящий идиот.

– Однако, вы сказали правду про сход. Она горька, но оттого не перестает быть моей реальностью, – через силу выговорила девушка. – Вы правы: никто не заступился.

Она быстро взглянула не него и грустно усмехнулась:

– Я все равно буду пытаться найти смысл в местных занятиях, за которыми так рьяно следит сестра Акулина, проповедуя, что повтор не всегда понятных действий, принесет счастья этим людям.

– Смысл один: воспитание полного послушания, – с готовностью откликнулся Лаки. – Саватий в основу воспитания своей братии закладывает именно безоговорочное послушание.

– И что это даст?

– Привычку? Когда нужно, они, не задумываясь, пойдут за Провинциалом. Думаю так, – сверкнул улыбкой Лаки. Он не хитрил: в миссию Саватия закладывались именно такие смыслы. И их глупо отрицать, они очевидны многим. Многим, но не всем.

А нам не нужны все, отвечал Карл, в случае необходимости нам нужна безумная толпа, готовая на смерть ради высшей цели. Нет, смеялся он тут же, нам нужен авторитет, иначе говоря, сакральная фигура, за которой ослепшие пойдут без раздумья. Слава о Великом Святом должна добраться до самых малых, затерянных хуторов. Да, там не встанут по его слову, попросту не услышат вовремя, но у них останется сомнение – прекрасное зерно, с которым можно работать и нам, и нашим преемникам.

– Куда пойдут? – недоуменно спросила Лиза.

– На молитву? – полувопросительно ответил Лаки. В глубине его глаз ей почудилась насмешка.

Они быстро прошли через галерею и теперь стояли в самом ее начале. Лизина нервозность выразилась в том, что обратно она почти бежала. Лаки поспевал за ней без труда, с его длинными ногами это не сложно.

На молитву они и так ходят, хотела возразить девушка, но вместо этого прислушалась вслед за Лэрдом, который вдруг повернул голову в сторону двери трапезной.

За дверями раздавался голос Акулины и, хотя слов было не разобрать, по тону и интонациям было понятно, что женщина самым натуральным образом скандалит, чего-то требуя. Лиза вдруг вспомнила эти интонации: когда их поселковая сваха Машенька ругала дядю Сашу, своего мужа, сварливости в ее голосе было не меньше.

Саватий заорал внезапно и так громко, что Лиза, вздрогнув, явственно услышала в его мощном реве: Хватит! Голос Акулины оборвался на звенящей ноте.