Текст книги "Осколки на снегу. Игра на выживание (СИ)"

Автор книги: Элина Птицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)

Глава 16

Снежный змей – мифическое существо, в которое до сей поры верят на задворках Империи. Считается, что снежный змей невидим для окружающих, и догадаться о его присутствии можно лишь по следу, оставленному на земле. Северяне уверяют, что эта рептилия обладает магическими способностями, впрочем, как и все слуги Ледяных Лордов. По этой причине сам змей никогда не нападает на человека, если не было на то указания Хозяина. Но, если Ледяной Лорд отдал такой приказ, то змей незамедлительно его исполняет. Он начинает поднимать снег наподобие бури… Первый признак того, что на улице разыгрался снежный змей, говорят северяне, это полет самого снега: если снежинки поднимаются от земли, значит, кто-то в округе прогневал Лордов и они послали своего слугу разобраться с нерадивым. Если же снег падает, как ему положено, естественным образом – с неба, значит это просто снегопад.

Из записной книжки путешественника Изольда Карловича Мора

Приют для беспризорных в «Оплоте» находится в старых, но добротных помещениях. И явственно видно, что сюда вложено много денег: бывший барон не поскупился. Здесь хороший ремонт, красивая мебель и нет ощущения казенного учреждения. Все ребята разделены на небольшие группы по возрасту, у каждой группы – своя спальня или даже две (это замечание справедливо для старших детей), плюс игровая комната, – в общем, получаются отдельные покои, некое подобие «семьйного» проживания. Но это не значит, что группы детей изолированы внутри «семьи» от других, нет, напротив, у них есть общее помещение, в котором каждый вечер собираются желающие. Служащий детского дома В. Винтеррайдер проводит сеансы чтения – заметно, что они пользуются успехом у ребят.

Из старого отчета столичного проверяющего, инспектирующего детские дома

Если ты взял себе жену, то помни: жена должна быть всегда приветливой, скромной, заботливой, внимательной, немногословной, любезной, послушливой, совершенно нелюбопытной и необидчивой.

Из наставлений провинциала Саватия

Когда снежные змеи перестали приходить в сны Димитриуша, он счел это добрым знаком. А в первые дни болезни Анны дело дошло до того, что он боялся сомкнуть глаза: как только проваливался в сон, так сразу слышал шуршание поземки и видел, как клубится она, сплетаясь и распадаясь, тысячами гибких длинных тел. Змеи не нападали. Но они вились вокруг и ночь – почему-то т а м всегда была ночь – темная и непроглядная, становилась светлее, но этот непонятный свет внушал ужас.

После этих снов Димитриуш не мог согреться. Не помогал ни камин, ни жаровни, да и доктор ругался, запрещая «нагнетать жар» в покоях жены, и Димитриуш сбегал на замковую кухню, которую до той поры избегал. Но что делать, если только там лед, который казалось проник ему под кожу и схватился тонкой, прочной коркой, сдавал свои позиции и нехотя отпускал начальника гарнизона из плена.

Но последний сон был мало похож на все предыдущие. Не было никаких змей. Была рукоять меча, и переливалась дивным светом, озаряя округу неяркими лучами, а снег вспыхивал миллионами искорок, и бескрайнее небо темнело той синевой, которая почти не отличима от черноты.

И, глядя на всю эту картину, начальник гарнизона понимал, что спит он, просто спит, потому, как не бывает у мечей таких огромных эфесов в жизни. Но – странное дело – проснуться не мог, хотя и пытался, ведь так и тянуло повернуться на другой бок и забыть опостылевшую равнину, что неизменно являлась в снах.

Змея взметнулась над крестовиной меча внезапно. Не было поземки, шуршания, клубка тел, ничего не было, только одна чудовищно большая плоская голова поднялась над эфесом и замерла, покачиваясь. Димитриуш уставился на змею. А она – на него, да так, как будто прикидывала – сразу сожрать или погодить.

Совершенно точно, Димитриуш это откуда – то знал, он показался змее не интересным, однако, вполне… съедобным?

А эти змеи вообще ч т о едят?

Тварь вдруг как будто – то повернулась, прислушиваясь к чему – то, и начальник гарнизона с удивлением обнаружил, что он тут не один: вот и Медведев стоит, а вон и Волков – кто он такой Димитриуш толком до сих пор не понял. Вроде бы маленький человек, в Оплоте их слишком много…

Но упала перед ним чья – то длинная тень и отвлекла Димитриуша. Тень была странной. Нечеловеческой. И недоумевая, начальник гарнизона вскинул глаза на того, кто шагал со стороны солнца.

Солнца? Откуда оно взялось тут?

Впрочем, дневное светило, попав в ночь, как будто и не давало света, а еле поднимаясь над горизонтом, только кидало отдельные лучи, подсвечивая рослую фигуру того, кто решительно и прямо шел то ли к мечу, то ли к змее…

Гадина же вдруг начала свивать кольца, свивать и рассыпать их мелким снегом. И снова, собирая, свивать и рассыпать. Она радуется так, догадался Димитриуш.

Мужчина почти дошел до меча, и его тень была велика, слишком велика даже для него. Это что за тень? Кто он такой? Хозяин меча? Точно, это его меч, догадался Димитриуш. То – то, огромный! Он великан?

Ледяные Лорды покинули этот мир.

А в школе говорили, что их никогда не было…

Ну, точно, их не бывает, это сказки!

Незнакомец вдруг резко оглянулся и посмотрел на Димитриуша. И от ужаса, обуявшего его, начальник гарнизона закричал. От собственного крика и проснулся.

Наяву его крик был похож на мычание, глухое и невнятное, а сам Димитриуш почти сполз с семейного ложа, вместе с одеялом, которое туго закрутилось вокруг него.

Кажется, он весьма беспокойно спал и пытался куда – то бежать.

– Надо капель у доктора попросить, – подумал Вторушинский, выпутываясь из одеяла и устраиваясь поудобнее. – Или что там от нервов пьют? Порошки, микстуры?

Эта ночь была первой, после череды тех, в которые Димитриуш боялся отойти от Анны, и спал урывками, в кресле рядом с ней. Но накануне днем ей стало лучше, она даже слабо улыбалась мужу. Да что там! Она самостоятельно выпила целую кружку бульона!

Вот доктор и прогнал его «поспать нормально», уверяя, что кризис позади и теперь Анна медленно, но верно идет на поправку.

– Вы рядом хотите лечь, дорогой мой? – сердясь, выговаривал он. – Какой смысл сейчас в ваших посиделках?

– Правда, иди, отдохни, – слабо прошептала жена. – Я почти что хорошо себя чувствую. Выспись, пожалуйста.

Выспался. Так выспался, что хоть вешайся.

А главное, что такое было в его сне, что его напугало? Нет, невозможно вспомнить, что именно он увидел, когда велико повернулся. Только свой собственный крик до сих пор стоит в ушах.

Что же это было?

Димитриушу казалось, что как только он вспомнит сон, то сразу поймет что – то очень важное, что – то очень важное и значимое, но….

Но он ничуть не преуспел в своих воспоминаниях. Сердясь на себя, он встал, оделся и пошел к Анне – рядом с ней ему было всегда спокойнее, даже после кошмарных сновидений.

Несколько дней сон не выходил у него из головы, а потом Димитриуш обнаружил, что змеи ему больше не снятся. И он легко нашел всему этому объяснение: его любимая Аннушка болела, потому и мучили его кошмары – во сне он просто не контролировал свой страх.

А сейчас все хорошо.

* * *

Болезнь странно повлияла на Анну. Она с удивлением отмечала, что стала спокойнее. Нет, она не забыла ничего, и боль ее никуда не ушла, но теперь Анна была не внутри этого страшного клубка, из которого выхода не предвиделось, а как бы снаружи, и оттого ей легче дышалось.

Она с грустью вспоминала свои сны во время недуга, в которых прошлое путалось – нет, не с настоящим, а таким же с прошлым – и маленькая Антонета играла в чудесном саду наравне со своими милыми дочками, и бабушка обнимала ласково всех троих, и мама смеялась, и дед улыбался в усы, и даже Микола сидел с ними за чайным столиком, положив руку на плечо ее Виктора, который казался совсем юнцом: таким он был, когда они готовились к поступлению в университет. И та любовь, которую испытала она в том сне – то чувство безусловной любви родных, от которого вырастают у человека крылья – та любовь осталась теплым воспоминанием, и оно грело душу и сейчас.

Разве может приснится чувство любви?

Но Анне приснилось, и, как не странно, оно дало ей силы жить дальше э т у жизнь.

Только отца почему – то было не видно, с грустью подумала Анна. Она помнила его во сне, он словно был с ними и словно бы нет и маленькая Антонета, которой была Анна во сне, все старалась его увидеть четко, как остальных и – не могла.

Доктор сказал, что у нее был бред. Жаль, что он быстро прошел.

Она потянулась к витражу, у которого стояла, словно разглядывая парадный замковый двор, но тут же испуганно отдернула руку и даже оглянулась.

Нет, никто за ней не следил.

Должно быть, болезнь притупила ее всегдашнюю бдительность: она чуть не нарисовала пальцем объединённый вензель своих родителей, специально дарованный им последним Императором! Хороша бы она была, если бы кто – нибудь его увидел… Хотя, конечно, не каждый поймет. Но – расслабляться все равно нельзя.

Впрочем, не нарисовала же – опомнилась. Анна усмехнулась: это все от безделья. Доктор настоятельно советовал ей не работать еще несколько дней после болезни, и Димитриуш вторил ему, мягко втолковывая Анне, что без ее присутствия ученики вполне могут обойтись. В школе все хорошо.

Анна не сомневалась, что сама она непременно найдет что-нибудь, что будет совсем не хорошо, но – ей не хотелось терять то хрупкое равновесие, которое вдруг поселилось у нее в душе после болезни.

И она уступила спокойному голосу мужа – он почему – то вызывал у нее улыбку – и теперь проводила дни в покоях, которые когда – то выделил им Фрам.

Время в «Оплоте» шло медленно и, к удивлению Анны, за время ее болезни ничего не изменилось, а ей почему – то казалось, что должно. Помнится, она спросила Димитриуша, едва осознала себя, выкарабкавшись из жара и бреда, привезли ли в замок тело? Тот даже не понял сначала, о ком спрашивает жена. Но ведь Фрама должны были похоронить д о с т о й н о в родовой усыпальнице.

Но отложенное на неизвестное время церемониальное погребение барона было лишь следствием странной и ужасной истории, которая уже случилась, а в остальном – никаких новостей и изменений.

Точно прав ее новый муж: все уже напрочь забыли о бароне Фраме Винтеррайдере. Но ведь этого не может быть.

Димитриуш многого не понимает и не замечает, и Анне ее с расспросами, верно стоит идти к Медведеву, который искусно управляет гарнизоном, не выходя из тени ее мужа.

Димитриуш наслаждался и наслаждается своим положением, не замечая, что власть его – та дорогая вещь, которую взрослые дали подержать ребенку, а сами готовы тут же ее отобрать, перехватить, не доверяя тонким детским ручкам. Анна присела и погладила камень низкого подоконника: и камень – живой, плоть и мощь Оплота, – неожиданно откликнулся, незримо толкнув ладонь мягким теплом.

Она замерла.

Впервые ее смутные ощущения, в которых она не была уверена никогда, получили подтверждение. Оплот – не просто замок, не просто камень, не зря она готова была в этом поклясться. Не думая ни о платье, ни о том, что ее кто – нибудь может увидеть, она села на пол и прижалась к теплой стене.

– У тебя же есть Источник, да? – шепотом спросила Анна. – Я читала о таком в университете. Знаешь, сейчас говорят, что старая история – только легенды. Но мы-то с тобой не можем быть легендой, правда? Мы есть. Мы живем сегодня. Ты откроешь мне свои тайны? Молчишь? Или только твой Хранитель может быть твоим проводником? Тогда почему сейчас я тебя услышала? Кто же Твой Хранитель? И где он? – Анна погладила стену, вглядываясь в темный рисунок камня. – Неужели Медведев? Фрам передал род ему? Почему? Потому что больше некому? Но ведь кровь Винтеррайдеров еще пока жива. Есть младший брат… Его же не могли исторгнуть из рода? Или могли? Да, тогда это объясняет многое. По крайней мере тогда понятно почему он уехал, да и в принципе все время торчит на Островах, не показываясь в родной стране, – и она снова погладила камень, вслушиваясь в свои ощущения.

Шаги она услышала, когда Димитриуш повернул к их покоям. Нет, не услышала – увидела. Даже не так, узнала, что Димитриуш идет. Замок? Или сама Анна вдруг почуяла силу с в о е г о рода, которая время от времени словно бродила под кожей, но никогда не проявлялась? Но почему?

Что изменилось? В мире? В самой ли Анне?

Не торопясь, она прошла к камину и села в кресло, открыв первую попавшуюся книгу. Димитриуш увидел вполне мирную картину: его красавица жена что – то читает. Опять!

– Книжница моя, – он с улыбкой поцеловал ее красивый лоб. – Смотри, что я тебе принес.

– А что это? – Анна с недоумением разглядывала берестяной туесок, эффектно открытый мужем перед ее лицом.

– Какая – то разновидность местных конфет. Попробуй, это вкусно. Северная ягода в меду и топленом молоке, как я понял. Из Межреченска пришел обоз с продуктами, и вот, среди прочего, целый короб такой сладости, – Димитриуш, рисуясь, покрутил шарик желтоватого цвета. – Ну, девочка моя, Анечка, открой ротик и скажи: «А-ам!»

– Я видела такие, – вспомнила Анна. – В приюте. Однажды нам привозили их на зимний Солнцеворот.

– Ммм, все – таки хороший у вас приют был. У нас вот такого баловства никогда не было. Если на праздник березовой каши не выписали, так, считай, хорошо отметили, – со смешком ответил муж.

– У нас были запрещены физические наказания.

– На бумаге они везде запрещены, Нюта. Да только, как говаривал наш незабвенный директор, чтоб его черви медленно жрали, бумаги пишут для того, чтоб…, – он осекся и улыбнулся жене. – Старик у бумаги одно только предназначение признавал, не буду говорить какое, чтоб твои нежные ушки всякие непотребства не слышали. А нам с тобой сейчас еще взвар принесут.

– Димитриуш!

– Что? Ну, я начальник гарнизона или нет? Могу заказать взвар в покои для жены?

– Лучше расскажи, как ты это лакомство отбил у эконома замка?

Вторушинский тяжело вздохнул и трагично сказал, закатывая глаза:

– Это был тяжелый бой…

Анна расхохоталась.

– Ну вот, так – то лучше, – обрадовался муж и уселся на пол у ее ног. – Похвали меня, жена, я старался, здесь, в этих безрадостных пенатах, это не так – то и просто.

– Верно, – согласилась она и погладила жесткий ежик светлых волос. – Тут из всего досуга – детские спектакли, а из лакомств – пироги. Так что – да! Ты – мой герой.

Муж прищурился как довольный кот, а Анна вдруг с грустью подумала, что теперь ей надо научиться любить этого человека. Все остальное будет слишком нечестным, ведь Димитриуш ее любит так, что ему вполне хватает одного этого чувства, и он даже не замечает, что заполняет Аннину пустоту, не получая взамен равнозначного ответа.

Когда-нибудь он поймет… устанет отдавать.

Анна поцеловала белокожий лоб и сказала таинственным шепотом на ухо мужу:

– Сейчас Семен со взваром зайдет.

– Да ты что? – поддержал он игру и, сделав таинственное лицо, спросил. – Это точная информация?

– Ыгмы, – мыкнула Анна, удерживая смешок.

Но Семен – дежурный от гарнизона по кухне – принес не только напиток.

– Из Межреченска прибыл гость до вас, передать просили, – пробасил он, споро расставляя кружки на столик. – Ждет вас в гарнизоне, Медведев вроде с ним уже. Можно идти?

– Ступай, – кивнул Димитриуш. – Скажи, я скоро буду.

Тревога вдруг полыхнула внезапно и с такой силой, и Анна непроизвольно схватила мужа за рукав камзола.

– Да, я быстро, Аннушка, – по – своему понял он. – Размещу его и вернусь. Опять город какую – нибудь ерунду пишет, не думай об этом даже.

Кивнула Анна тогда, когда тяжелые двери покоев затворились за Димитриушем. Ерунду город мог передать и телеграфом, хотела сказать она, но беспомощно молчала, глядя перед собой.

На столике остывал взвар.

Глава 17

Самая длительная осада замка «Оплот Севера» длилась три года. Это был век Огня, когда рыцари Кайзера прошли победным маршем по краю имперских земель. Но их конечная цель – Замок – так и не был захвачен. Более того, осажденные себя чувствовали явно вольготнее осаждающих все три года. Рыцарь Райхенгазен, которому посчастливилось вернуться их этого похода, оставил мемуары, где описал все невзгоды, коим подвергся славный отряд. Боевой дух рыцарства изрядно сокрушал тогдашний барон Оплота Вольф Винтеррайдер. Когда в стане рыцарей началась нехватка продовольствия, барон, отринув присущее его званию благородство, отдал приказ накрывать столы на башне Замка, где он и его приближенные ели и пили сколько хотели прямо на глазах воителей Кайзера. «Если сдадитесь, – кричали осажденные рыцарям. – Мы и вам дадим хлеба и куропаток! А хорошего вина в Замке припасено на сто лет вперед!»

Исторические рассказы о делах минувших. Учебник для юношества

Замок был огромен. И серые отвесные стены его явственно свидетельствовали, что строили его в те дикие времена, когда о безопасности думали куда больше, чем о красоте. Видывал Станислав разные замки и только сейчас понял, что по-настоящему древних не встречал, да и хозяева больше хвастались каменной резьбой, особливо вокруг окон, чем боевой мощью стен. Строители Оплота про окна, похоже, не слышали, зато на бойницы не поскупились – щели, в которые удобно пускать стрелу – одна за другой, одна за другой – не опасаясь встречной, вражеской, извне.

Вольский качнул головой. Он всегда думал, что мощь Оплота сильно преувеличивают, теперь же мыслилось иное: не договаривали северяне.

А ведь Вольский вырос в замке, который считался древнейшим на Южных пределах Империи. Не кстати вдруг вспомнилось, как именовали в старых имперских документах гордость княжеского рода Черских: «Черска крепостца – мала и низка…»

Смотря с чем сравнивать. Твердыня Юга тоже была огромна, но Оплот и ее превозмог. Так и в северных великанов поверишь, пожалуй, или как их здесь называют – Ледяные Лорды.

Вторушинский уже поверил, наверное.

При мысли о задании настроение привычно испортилось. Вольскому и хотелось посмотреть на поганую рожу Димитриуша, и видеть того было не в мочь. Кнутом бы его, стервеца, отходить, как в старые добрые времена, когда пращуры из черни дурость выбивали. Выбивали, выбивали, да не выбили.

Вольский стиснул зубы.

Сколько себя помнил, столько и уважал память родителей, которые погибли, когда он был совсем крохой. Погибли, но успели спасти жизнь маленького сына. Воспитанник княгини Черской благоговел перед их памятью и своей воспитательницей. А Долли Черская, расчесывая кудри маленького Станислава, помнится, говаривала своим прекрасным голосом: «Они были святыми людьми. Таких нет больше. И ты, мой дорогой, понесешь их знамя! Не подведи, малыш! Не посрами имя рода!»

Очень она любила свою подругу Люси Вторушинскую, мать Стаса.

Доротея ап Дифет и Люси дружили еще в те незапамятные времена, когда обе они были насельницами Женской школы при столичном монастыре Святой Любви в Имберии. Дороти в то время звалась Дори и была дочерью раззорившегося дворянина, который даже не брал на себя труда поддерживать рыцарский статус. Но блистательная княгиня Долли Черская никогда не говорила о том, что ее отец был нищим. В воображении своего воспитанника она рисовала совершенно прекрасные картины жизни в Имберийской столице. Имберия – рай земной, и нет места лучше. И, разумеется, юная Люси бежала со своими родителями от произвола имперцев под защиту Имберийской короны. Родом она была из Ляховых земель, в которых – Стас это знал точно – жизнь была бы прекрасна, если бы не северный император. Для мальчика он олицетворял само зло.

– Ах, – говаривала Долли, – если бы мы жили под властью имберийской короны, – какой бы прекрасной была наша жизнь!

Сама же Долли покинула благословенные края и вышла замуж за князя Черского в ненавистную империю, став женой влиятельного и богатого человека. Но Стас до поры до времени о том не задумывался. В родовом замке Черских ему жилось свободно и привольно. Долли баловала его, ей это было не сложно – свои дети уже выросли, а кошелек ее мужа был поистине бездонен.

Столетиями поколения князей Черских складывали богатства в семейную сокровищницу будь то драгоценные камни, золото или серебро. Не брезговали землями, городами, равнинами. Равнины особенно ценились. Равнины – это земля, а значит, поля, засеянные ячменем, овсом, просом, пшеницей. Другое дело, что равнин в Вишневых горах было мало, и каждую многократно полили не только потом землепашцев, но и кровью хозяев и завоевателей, которые постоянно менялись местами, так что уже никто не мог достоверно сказать кому и какая равнина принадлежала изначально.

В те времена Черское княжество было горной, маленькой, и до поры до времени очень воинственной страной. Впрочем, соседи им не уступали. Такое положение дел сохранялось столетиями и продолжалось бы веками, но к подножью Вишневых гор пришли краснокожие щурцины, коим не нашлось место в степи. Однако, проигравшие своим более смуглым соперникам, они искали новые земли и были не намерены щадить горцев.

Для Вишневых гор настали Черные времена. Щурцины воевали иначе, чем привыкли в горах, да и брали не только умением, но и числом.

Самый первый удар достался извечным соперникам княжества и Черские, узрев, что творят щурцины, запросили помощи у императора Севера, объявив свое княжество вассалом Империи. Выбор между смертью и потерей независимости был сделан без колебаний, и армия императора вошла в Вишневые горы, чтобы одновременно спустится с них в станы врага в самых разных местах. А вскоре после того, как дикари были отброшены прочь, в сторону моря, Черские с удовольствием обнаружили, что приобрели они больше, чем имели.

Хребет Вишневых гор полностью отошел Империи, попутно подцепив часть морского побережья, жители которого последовали примеру Черских. Черские не только стали наместниками Императора, но и увеличили свое княжество в два раза. Соседей, с которыми веками воевали за эти горы, преимущественно в зимние месяцы, ибо летом и у тех, и других хватало иных забот, почти не осталось. Приморцы, лишившись своих князей, приняли нового наместника без возражений. Доброе было время!

Черские приобрели земли и огромное влияние в Империи. И да, находясь на южных рубежах, они даже формально они не подчинялись барону Юга. Твердыня стояла на границе степи и равнинных лесов, и Черские владели Вишневыми горами вполне самостоятельно, став настоящим украшением имперской знати.

Род славился красавицами, блеск темных глаз которых северные поэты сравнивали со звездным. Благодаря прекрасным дочерям Черские породнились со многими в Империи: они были знатны, богаты, относительно независимы, пользовались доверием Императоров, славились как храбрые воины и патриоты. Любой род почитал за честь принять южных прелестниц в жены сыновьям.

Триста лет спокойной жизни под крылом Северного Орла стали золотым временем для княжества. Порубежье под защитой Южной Армии считалось одним из самых спокойных мест для отдыха. Императорский дом имел здесь несколько дач. Кареты с древними гербами были в порядке вещей – в сезон здесь собирался весь цвет Империи. Черские построили еще один Замок – на побережье. Назвали его Морским, но народная молва закрепила за ним название Нарядный – слишком причудливо вилась резьба по его стенам, чересчур ярко сверкали фейерверки, излишне громко играла музыка в садах, преувеличенно театрально проходили смены караулов, во время которых ряженые щурцинами актеры пытались напасть на часовых.

Если бы настоящие щурцины вздумали объявить войну Черским, Морской-Нарядный вряд ли бы смог сыграть хоть какую-нибудь роль в обороне княжества.

Сами щурцины, сброшенные с гор Имперцами, катком прошлись по побережью и все-таки отвоевали себе кусок земли на той стороне моря, основав Щурцин, страну воинственную и в соседях неприятную, имеющую с Империей общую границу – морскую и сухопутную. По началу, подчиняясь родовой памяти и привычке извечных кочевников, щурцины еще совершали набеги на границы, но Горные дивизии и Морской корпус отбили у них охоту испытывать прочность имперской стали.

И все было прекрасно: княжество – изобильно, Черские – богаты, сильны и плодовиты. Так продолжалось до тех пор, пока Георгий – старший сын, молодой наследник, гордость отца, радость матери – не женился на восхитительной Долли из Имберии.

Впрочем, оскудение славного рода никто в Империи не связывал с Доротеей ап Дифет. Еще во время Смуты она вернулась в Имберию, а там предпочла носить девичью фамилию. Что ж, последние десятилетия Вишневые горы и Черская крепость были не лучшим местом для жизни. Вольский вспомнил разорённое гнездо и поморщился, почти с неприязнью наблюдая как медленно отходит первая створа Малых Врат Оплота: похоже, у них здесь умопомешательство на безопасности.

* * *

Встречал Вольского Медведев. Его он узнал сразу. Цветоснимок этого мрачного человека был в картотеке лира Лортни. Медведева долго ловили на прицел бокс-камеры, но почти всегда изображение получалось размытым – единственный агент, каким-то чудом завербованный королевскими псами еще во времена Империи, боялся подойти к объекту близко. А сам Медведев не покидал Оплот, даже ради поездок в Межреченск.

Насколько Вольский был в курсе, операция по замене агента в северном Замке была очень долгой по времени, но сразу же принесла свои плоды. Да и усовершенствованная бокс-камера решила вопрос: теперь второго человека Оплота знала в лицо вся агентская цепочка.

Лир Лортни долго разглядывал изображение этого широкого, как будто немного сонного человека. Качество было такого, что позволяло рассмотреть даже мелкие морщинки у глаз заместителя начальника гарнизона.

Посланник, помнится, отодвинул распечатанные, еще влажные листы, и задумчиво постучал пальцами по столу, словно играя неслышную собеседнику мелодию.

– Какое обычное лицо, встреть я его где-нибудь в трактире, скинул бы ему шубу на руки, да приготовил трость, потому как не уверен был, что поймает. Посмотрите, Сти, он как будто спать хочет. Возможно, мы переоцениваем весомость этого гарнизона и его руководителей. Мы никак не могли туда попасть и преувеличили значение имперской информации. Уилли довольно определенно об этом сигнализирует. Как думаете? – Лортни остро глянул на Станислава.

– Я бы предпочел сначала увидеть все своими глазами, а потом делать выводы, – пожал плечами Вольский. – Честно говоря, все старые записи и рассказы об Оплоте больше похожи на легенды, а значит, элемент мифотворчества в них есть. Однако, скидывать его со счетов раньше времени я бы не торопился.

– Все верно, друг мой, все верно. Царствование принца Майкла дает нам массу уникальных возможностей: теперь мы можем проникнуть в каждый уголок этой обширной земли, измерить ее взвесить, оценить, и нам никто не будет мешать, напротив – помогут, а главное, мы можем излишне не торопиться, – лир посланник торжествующе улыбнулся.

Стас до сих пор ругал себя за вопрос, который задал тогда, но он не мог не спросить – ответ Лортни ему нужно было услышать прежде всего для самого себя:

– Не жалко вам того несчастного, который работал на псов не один десяток лет? Он, кажется, был виночерпием в Замке?

Лортни быстро и внимательно взглянул на него.

– Когда-то был, кажется, – рассеянно ответил он и поморщился. – Сти, послушайте меня, у вас есть хорошие перспективы, не портите их ложной сентиментальностью. Если агент не понимает, что нам необходимо, не дает ценного результата, то такой агент нам не нужен. В этом смысле, мой друг, утилизация – акт милосердия. И необходимая мера предосторожности, конечно же. Наше дело слишком велико, чтобы рисковать им ради недостойных.

Вольский согласно качнул головой, и не стал говорить, что почему-то тот считал Медведева очень опасным противником, утверждая, что он вполне оправдывает свою фамилию. Но Лортни услышал его мысли. Впрочем, Стас был уверен – посланник из одаренного рода эмпатов. Конечно, такие вещи не обсуждают вслух, тем более с подчиненными, но Вольский и сам эмпат, способный почуять многое.

– В Империи, – посланник позволил себе улыбнуться. – Есть сказка о рыбке, которая боялась всю жизнь и в результате ничего не сделала, просидела в ямке, оставшись удивительно бесполезным существом. Поверьте, Сти, сказочку эту как про нашего бывшего агента писали.

Стас рассмеялся, показывая, что оценил аллегорию.

Однако, сейчас, глядя на Медведева, Вольский был не уверен в правильности выводов. Все-таки они поспешили, заменив агента. Нужно было просто ввести нового и оставить все, как есть. Прислушались к Уиллу, который тоже посчитал старика непригодным и дал довольно-таки отрицательные рекомендации. Но Уилл – Стас это знал точно – всегда думал в первую очередь о своем кармане. И это мешало хорошей работе. Не будь он родственником Карла, Вольский давно бы высказал свои сомнения руководству. Однако, он сам давно уже не тот восторженный юнец, отправленный княгиней Долли в самый центр цивилизованного мира. Он – слава Богу – научился молчать и не бежать со своим мнением вперед начальства. Королевские псы безжалостны к чужакам внутри своей стаи, а он – как ни крути – не их крови.

Пожалуй, его сожрали бы сразу. Однако, в первые же дни службы Стаса вызвала на беседу сама королева. Это Ее благоволение к воспитаннику бывшей подданной спасло карьеру Вольского. На него косились, но не трогали. Никто не понимал, чем вызван интерес Ее величества к особе столь незначительной, и Вольский сам хотел бы знать ответ. Но – чувствовал – именно этот вопрос задавать нельзя. Он рвался в Империю, в Ляховы земли, на истинную Родину. И яростно учился: гибель родителей требовала отмщения.

Его в конце концов отправили в Империю – собственно, к этому его готовили и Долли, и тайная школа агентов под патронатом и покровительством Королевы… Вот только всегда что-то мешало, и в Ляховы земли он по-настоящему так и не попал.

И сейчас Станислав снова находился на другом конце этой страны, и на него скучно-равнодушным взглядом взирал Медведев.

– Я знаю всех курьеров Межреченска, – ровно молвил он, сведя в линию густые, с соболиным отливом, брови, отчего глаза его уменьшились чуть ли не вдвое. – Вы в их форме, но вы мне неизвестны.

– Все верно, Михаил, – усмехнулся Стас, выдержав паузу. – Все верно.

Он раскрыл ладонь – Императорская метка вспыхнула неожиданно ярко. Медведев чуть склонил голову, показывая – видит.

Теперь пришла очередь Вольского веско ронять слова.

– Сейчас вы пошлете человека за начальником гарнизона, который по дороге всем расскажет, что прибыл гонец из Межреченска по городским делам. Других слухов быть не должно. Вы понимаете меня? Я могу на вас надеяться?

Медведев слегка кивнул, но счел нужным заметить: