Текст книги "Осколки на снегу. Игра на выживание (СИ)"

Автор книги: Элина Птицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 40 страниц)

Акулина пошла пятнами. Бросила тряпку и прямо уставилась на Саватия:

– Сколько ты ей дал? Она у этой выдры Ирмы шьет!

– Опять «сколько да сколько», одно и тоже, – Саватий развлекался. – Сколько бы не дал, у тебя все равно больше.

– Да разве я об этом, – спокойнее заговорила женщина, взяв себя в руки. – Девка молодая, глупая, все денежки спустит. Что ты мне про сестру говоришь? Она берет по совести, а не дерет три цены!

– Она из тканей таких не шьет, как у Ирмы, – пожал плечами Саватий. – Да и у Ирмы обшивается местная знать, лучшие люди города. В этом смысле, у Лизки врожденное чутье, похоже, сразу прочухала, куда лучше идти. Ну а у твоей сестрицы все остальные обшиваются. Лавку на торгу держите, ты туда всю одежу, какая остается и пригодна еще, сваливаешь. Да все наши заказы на общий пошив ей перекидываешь, разве мало? Пара золотых ничего не изменят, – добавил равнодушно.

Говорил он негромко, размеренно, словно тема разговора никак его не волновала и только насмешливо поблескивающие глаза выдавали хозяина.

– А ты девке пару золотых дал? – почти зашипела женщина. – Разве? Думаешь, я считать не умею?

– Умеешь, – Саватий чуть улыбнулся. – За это и держу. Что ты губы закусила? Помнишь, как прятались тут? Поденщицей ты у Флорки работала, а я у Соцких отсиживался. Помнишь сколько зарабатывала? Помнишь, как брала деньги Соцких и жила на них и семейку свою кормила? Как Максима тогда крутило, да не один год? А сколько он сжирал, когда в человеческий облик приходил, а? Намучились с ним.

– Так это когда было-то, – снова махнул тряпкой Акулина какую-то только ей ведомую пыль. – Разве не ты говорил, что они тебе всегда должны вдвое больше, чем могут дать. Что изменилось-то?

Она одной рукой сдернула платок с головы, и, с раздражением бросив его на стол, потрясла головой: волосы, черные, блестящие, пушистые на концах рассыпались по плечам и спине, в мгновение ока преобразив хозяйку.

Саватий задумчиво наблюдал за ней, постукивая пальцем по губам.

– Говорил, – согласился он, наконец. – Да только и бабка, и Верка умерли. Не с кого спрашивать.

– Ну, а мы теперь что? Ну что мы? Жалеть будем сиротиночку! – всплеснула руками Акулина, швырнув тряпку на пол. – Плащ один, плащ другой. Ты видел цены на эти плащи?

Она сердито потрясла головой и подобрала тряпку.

– Ну, плащ и плащ, – Саватий закинул руки за голову, снова потягиваясь и жмурясь, словно сытый зверь. А потом, резко взглянув на Акулину, вдруг добавил со смешком. – Ну, продашь потом, что расстраиваешься?

– Да такой и не сразу возьмут-то, – рассеянно ответила Акулина. Она оставила, наконец, тряпку, и, подойдя к дивану, села на пол, положив голову на край подушек, так, чтобы близко видеть лицо Саватия. Черная прядь упала на лицо, перечеркивая его, и женщина с досадой мотнула головой, откидывая волосы назад.

– Ну чего ты? – снисходительно спросил провинциал.

– Подойдет ли она? Сам говорил, что сейчас нужны другие, хотя бы со слабым даром, – она чуть улыбнулась, вглядываясь в лицо Саватия. – Вот хлюст этот имберийский подошел бы точно.

– С ума сошла? – рявкнул он. – Лаки нельзя трогать. Псов тут только не хватало с ревизией!

– Да теперь-то уж чего нам бояться? – уже с широкой улыбкой спросила Акулина, подвигаясь ближе. – Мы теперь и без них проживем.

– Бабья твоя башка, – беззлобно усмехнулся Саватий. – Но денежку-то пока получаем. Или тебе те денежки уже и не денежки, а? – он уперся пальцем ей в лоб, прочерчивая дорожку.

Она захихикала и чуть придвинулась, зарозовела скулами.

– Ладно, ладно, потерпим еще. Но Максимку этот гость обидел.

– Максим раздражен, да, – согласился Саватий. – Отправь его куда-нибудь – пусть побегает. Придумай ему дело, чтоб тут все знали, куда он делся. Напусти туману, как ты умеешь. Машину только попроще пусть возьмет, неприметную.

– Да-да, конечно, – торопливо согласилась Акулина, прислушиваясь к чему-то. Пригладила волосы, вскочила, подбежала к высокому окну, отодвинула тяжелую портьеру. Сквозь стекла брызнули лучи солнца, вызолачивая ярко – до рези в глазах – тяжелые подсвечники и статуэтки, расставленные по покоям

– Новое чудо, угодничек, – с улыбкой поворачиваясь к провинциалу, сказала женщина. – Такой дождь закончился!

– Грах! – отозвался мужчина недовольно. – Придется спускаться!

Глава 29

Провинциалу Скучных земель Саватию часто приписывают оригинальные способности и святые подвиги, которые он совершает уже якобы при жизни. Легковерные попадаются на них, как бабочки в сачок. И в этом сачке саватиевцев довольно-таки, знаете ли, много! Вы раскройте глаза! Вы посмотрите на его учение! Он просто тащит к нам Имберийское исповедание, но в других, привычных нам, одеждах!

Из выступления Домиана, старшего мольца Центральной молельни Темпа

Горное животноводство состоит из овец, ослов, мулов, лошадей и – реже – крупного рогатого скота. Интересно то, что богатые горцы сдают свой скот в аренду бедным овчарам, как в других регионах сдают земельные наделы, и имеют от того немало выгоды. Огромные отары овец, пасущиеся на альпийских лугах, здесь можно наблюдать повсеместно, и чаще всего они оказываются арендным скотом. Среди бедняков такой способ вести хозяйство считается выгодным. Овечье молоко за пределами гор не пользуется известностью, и владельцы давно разрешили забирать его полностью. Дойка овец – занятие сугубо мужское. Овцы – животные упрямые, с молоком расстаются крайне неохотно, да и мало его у них. Оттого многие предпочитают выращивать ягнят кошарным способом, после окота выгоняя на пастбище только одних маток.

Из записной книжки путешественника Изольда Карловича Мора

Менять веру – менять и совесть, и обычай.

Народная мудрость

Саватий спокойно стоял на ступеньках, пока Акулина проверяла зеркала. Из – за занавеси устало бубнил чтец.

Она вернулась к нему и раздраженно повела плечом, вскидывая голову… Не дожидаясь, он перебил ее:

– Кто читает? – спросил одними губами. Она неопределенно взмахнула рукой в ответ.

– Скажи, чтоб заменили и больше не ставили. Там сейчас заснут все, – равнодушно бросил Саватий, вслушиваясь и пытаясь понять, какая именно святая книга попалось чтецу. Нет, бесполезно, не разобрать.

Акулина кивнула и так же, губами, пояснила свое недовольство:

– Тучка набежала.

– Подождем, – лицо Саватия было бесстрастно, однако чтец его нервировал. От такого голоса либо клонит в сон, либо отключается голова и лезут в нее мысли… всякие. Вот и у него картинки пошли. Разговор с Акулиной всколыхнул давнее, почти забытое.

* * *

Старый князь был огромным, черным и смотрел на ребенка так мрачно, что Савка невольно задрожал.

– Справляется? – хмуро уточнил Его сиятельство.

– Известное дело, старается, – закивала старая Луска, прикрывая Савку юбкой.

– Поперёк мужа не лезь, – уронил князь. – Когито, твоя бабка не много ли воли берет?

– Так баба – дура, что с нее взять, простите, Сиятельный, – Когито бухнулся на колени. – За мальчонкой следим. Спуску не даем. Никак не даем. Работает.

– Ну-ну, – князь бесцеремонно выдернул мальчика из-за юбки Луски, и брезгливо покрутил его перед собой, что-то бормоча себе под нос. – Говорит?

– Лепечет что-то, – закивал Когито.

– Спрашивай с него строже. Дрянную кровь перебьет только кнут, – князь брезгливо отер руку.

Почему-то Савка хорошо запомнил именно это: вот князь выпускает его, отталкивая от себя, вот встряхивает ладонь и вытирает ее белоснежным платком, который тут же бросает. И уходит, не оглядываясь ни на кого – черный, огромный, прямой. Вот Луска поднимает платок и прячет его в карман фартука.

Ярко синеет небо, зеленеет трава, белеют шапки гор и овцы вдали.

Брошенный князем платок белоснежнее.

Савке потом нравилось трогать эту тряпочку, слушая Лускины сказки. Он гладил ткань и какие смутные ощущения рождались у него в душе, словно Савка старался что-то вспомнить, но – не мог.

Князь вскочил на коня и ускакал, а Луска поругалась с Когито. Кричала, что кнутом мальчонку за один раз можно перешибить, а что будет после, когда мать узнает? Когда заберёт его? Это князь злится, а мать рано или поздно вернется за Савкой.

Мать.

У каждого ягненка в кошаре есть мать. Это Когито, выгоняя сакман маток, не пускает их к ягнятам, а они все равно рвутся через изгородь, заставляя старика беситься и орать.

И у него есть мать. Как матка ягненка, она рвется к нему.

Она вернется за ним.

Савке очень понравилась эта мысль.

Когда Когито ушел, он приластился к Луске. Старуха вздыхала, гладила его по голове. И тогда он решился. Спросил, заглядывая в ее глаза, смешно коверкая слова:

– А когда придет моя мать?

Луска промолчала. И он не повторил вопрос.

После, наверное, через несколько дней, в старой, сложенной из грубого камня молельне, она подвела его к портрету женщины и сказала:

– Вот – Госпожица. Она – мать тебе, ей молись, ее проси обо всем!

Савка тогда замер от восхищения и, кажется, перестал дышать: его мама – такая красивая!

Неизвестно, что было в голове у Когито, но сам он в молельню ходил каждую неделю, а вот Савку туда брать не любил.

Сколько раз Савка был в той сложенной из грубых, крупных камней молельне?

Очень редко. А жаль. Там было хорошо: никто не орал, никто работать не заставлял, а однажды даже какая-то старуха дала ему твердый, как камень, пряник.

Пряник Савка показал Луске, когда Когито отлучился по делам, и они, хихикая, объединенные общей тайной, сосали его вдвоем, как леденец.

Но леденцы он попробовал позже.

Да, в молельне было хорошо. Тонкую самоплетку, которой Когито ловко стегал зазевавшегося мальчонку по ногам, овчар всегда оставлял в кошаре, а значит, Савка мог не бояться, что ему прилетит внезапно ни по дороге, ни в самой молельне, ни потом.

А главное, возле «мамы» можно было сидеть тихонько, прижимаясь к камню и воображая, что она говорит с ним.

Однажды, ему показалось, что она ожила. Сошла с картины.

Был какой-то праздник, он даже сейчас не знает – какой.

Их всех выстроили возле молельни заранее, и стоять было почему-то тяжело, так тяжело, что Савка, не смотря на запрет, тихонько переминался с ноги на ногу. Когито шипел на него, а Луска привычно прикрывала юбкой.

– Едут, едут! Госпожа! Сама! Едут! – закричал кто-то и все заволновались, задвигались, ломая строй. Молец сердито замахал на них руками, и овчары опомнились, покорно выстраиваясь в линию.

Женщина в коляске была ослепительна. Савка смотрел на нее, открыв рот.

Это же она?! Он узнал портрет. Это она!

Она приехала! За ним!

Он снова забыл, как дышать, когда она сошла на землю – на ту же землю, где они все стояли! – и медленно пошла вдоль овчаров, их жен и детей, что-то говоря каждой семье с милейшей улыбкой, пока женщина с корзиной, следовавшая вроде за ней, но в то же время чуть впереди, раздавала подарки.

Дошла очередь и до Когито с Луской. Луска, которая все сильнее кутала Савку в свою юбку, почему-то нервничала: Савка чувствовал это, но мысли его были заняты другим. Да что же это такое! Да его же не заметят так!

И в тот момент, когда Луске вручали ленту с монетой, Савка выпрыгнул вперед, прямо туда, где стояла сама Прекрасная Госпожа. Та взглянула на него все с той же улыбкой, но вдруг лицо ее исказилось, она отшатнулась, а в следующее мгновение Савка уже летел обратно, прямо под ноги Когито, отброшенный крепкой рукой стражника. Старик сразу же закинул его за спину, попутно наградив такой оплеухой, что у него потемнело в глазах.

Госпожа заторопилась и незамедлительно уехала. Ох, как потом досталось Савке, и от Когито, и от остальных, и даже Луска его не защищала. Сидела, смотрела как Когито скручивает плетку, переплетая, и ворчливо говорила, что стражники должны защищать слабых и наказывать плохих.

Он – плохой?

Когда Когито попадет на небо, его сбросят одним ударом. Луска зудела так, что Савка сам желал, что бы она замолчала – у него в голове медленно перекатывался какой-то большой валун. Как он попал в Савкину голову?

Когито накричал на Луску и убежал, бросив недоплетенную плетку.

Хорошо.

Стало тихо. Савка заснул.

А потом от детей, которым подарки от госпожи раздали второпях, а кому-то и вовсе не дали, Савка то же получил не мало люлей.

Сказал бы, что синяки долго сходили, да он в ту пору их не считал. Тихонько скулил ночами, и ягнята, не понимая, тыкались ему в лицо. Днем-то Савка держался: за слезы Когито мог отхлестать отдельно. К Савке вообще стали хуже относиться после того случая, да и в молельне он потом очень долго не был.

Но потихоньку все наладилось. А как только наладилось, так появилась ведьма. Прискакала на горячем коне и закричала: «Где он?»

Перепугала всех и Савку тоже. За ней неслись стражники, но они сильно отстали, а она, крутясь волчком на черном коне, снова и снова кричала: «Где он?»

И Когито вытолкнул Савку вперед!

Женщина спрыгнула с коня, протягивая к нему руки, и Савка испуганно шарахнулся прочь: Луска рассказывала, что горные ведьмы едят плохих детей!

Но тут налетели стражники со старым князем, ведьму скрутили и увезли – как она визжала!

Вечерами у огня старуха любила, раскуривая трубку, медленно повествовать о чудных, страшных делах прошлого, когда ведьмы и духи жили бок о бок с людьми, не скрываясь. Когда ведьма визжит, говаривала она, нормальные люди глохнут. И Савка тогда тоже чуть не оглох! Хорошо, что стражники ее быстро утащили.

Хоть в чем-то Савке повезло.

– Ну, видишь теперь? – сердито спросил Когито Луску. Та молчала в ответ. Мрачно глядела на Савку и молчала. И Когито с досадой плюнул ей под ноги.

И дальше потянулось время непонятной Савкиной жизни – жаркое, тягучее. Так же гоняли Савку, так же он спал с ягнятами, так же таскал тяжелые водоносы, качаясь под их тяжестью, так же получал плеткой от Когито за лень и медлительность, так же смотрел как старик занимается дойкой, дрожа от нетерпения и желая получить свою порцию молока, когда тот, привычным движением, схватив матку за ногу подтаскивал ее к себе, и потом тянул упрямые, не желающие отдавать молоко, сосцы, уткнувшись в шерстяной зад овцы своим немаленьким носом.

Ведьма не вернулась, не похитила Савку и не сожрала. Наверное, старый князь сам ее сожрал.

Саватий усмехнулся. Князь тогда был ему столь страшен, что он и сейчас бы не удивился таким сведениям.

…А похитили маленького водоноса через несколько месяцев.

Но старый князь все понял иначе:

– Сдох, наконец-то… утоп или сожрали…? Ну да, прибрался ублюдок – всем только лучше.

О том, что в те дни Когито за хорошую новость получил несколько монет, Савка не знал. Он в то время, наверное, был уже по ту сторону границы.

Перепуганный до смерти, уверенный, что его похитили духи гор или ведьмы, чтобы – а зачем еще? – сожрать, он мелко дрожал под чужой буркой.

Духи гор всегда приходят за такими грешниками, как Савка. Когито зря не скажет.

И, когда его передали с рук на руки высокому красивому мужчине, и тот засмеялся, заговорил, тормоша мальчишку, Савка даже не понял его слов, оглохнув от ужаса.

Не услышал, не понял, но запомнил. И словно наяву и сейчас звучало в ушах веселое:

– Ну, давай знакомиться, я твой отец. Ну-ка, ну-ка! Да ты еще страшнее своей мамаши! Вот же родила! Ну и ну!

Мама – ши?

Это мама?

Мама?!

– Где она? – вытолкнул Савка непослушными губами.

– Говорит! – завопил мужчина, подкидывая его, и удивился. – Кто она?

– Ма-ма!

– Вот это да! Я его вытащил, а он маму спрашивает. Да, кто ж его знает, где твоя сумасшедшая мама, забыла про тебя, наверное! – захохотал отец.

Много лет спустя, когда Савка, наконец, встретился с женщиной, которая его родила, он, опешив, узнал в ней ту самую ведьму, что бросилась на него с коня, протягивая руки. Да, сложно ему было признать в ней свою мать – слишком она не походила на тот образ, который ему показала старая Луска на стене молельни.

Тогда он даже размягчился.

Но это все было позже.

А в тот день, когда красивый, как небесный воин, человек, смеющийся так заразительно, что губы сами растягивались в ответной улыбке, хотя Савку все еще потряхивало от страха – в тот день он сразу поверил, что это и есть его отец. Он куда больше соответствовал Савкиным представлению о родителях, которые однажды чудесным образом появятся в его жизни.

Мать забыла про него? Он все равно был счастлив. Ведь его нашел отец!

– Перетрюхал? – спрашивал тот. – Но ничего, ничего, мы еще воспитаем из тебя волчонка! – и снова смеялся. И Савка, глядя на него, смеялся тоже.

Они вообще много смеялись в тот год.

Поводов для смеха у Савки было достаточно.

Он больше не ночевал с ягнятами. Оказывается, люди спят в кроватях.

Он жил в большом доме у моря, в Имберии. И у него был детский покой, а там!

Там!

Там были игрушки! Оказывается, детям не нужно таскать водоносы. Они играют мячами и кубиками.

Не нужно трястись, дожидаясь плошку молока. Теперь его кормили в столовой какими-то безумно вкусными вещами четыре раза в день. Правда – отец снова хохотал – Савке очень мешали ложки, вилки и ножи.

Никто больше не звал его Савкой, а только: маленький господин Стефан. В имберийском произношении это звучало почти через «ша».

У него был воспитатель, были учителя, был ослик с тележкой и – больше не было синяков.

Савка знал, если понадобится, он умрет за отца.

А мать… Он понял, что не нужен. Иначе она бы давно приехала.

Отец потом как-то обмолвился, что она связана кровной клятвой. Савка пожал плечами: у отца то же были не самые лучшие обстоятельства, учитывая ту борьбу, которую он вел, однако… Он же нашел возможность вытащить и забрать сына.

Отец посмотрел на него долгим взглядом и ничего не сказал. А что тут скажешь?

Савка прав.

Маленький господин Стефан превратился в самоуверенного мальчика.

А потом…

Потом отец отправил его в закрытую школу, и там Савке начала сниться старая Луска. Она опять закрывала его своей юбкой, да только никак не могла закрыть: ткань рвалась, и Савка кричал от ужаса, просыпаясь от собственного крика.

…

Акулина вопросительно взглянула на него и Саватий кивнул – он готов. Занавесь отпрянула резко, точно ее разорвали посередине, и солнечный свет, ударив в невидимые никому зеркала, ореолом вспыхнул вокруг него. Под дружные, восхищённые вскрики, Саватий вошел в молельню. Ряды верующих тяжело всколыхнулись, задвигались, гул прокатился под низкими сводами – то ухнули каменные полы от удара множеством коленей: одним порывом все, кто был в молельне, упали перед Саватием.

* * *

Лаки припарковал машину провинциала, как всегда, с изяществом опытного водителя, любящего удивлять публику своим мастерством.

И перед Лизой дверцу распахнул с той же безупречной элегантностью.

– Благодарю вас, любезный лир, – молвила она, борясь с неловкостью.

Лаки улыбнулся вежливо – он словно думал о чем-то – и, тряхнул головой, решительно сказал:

– Я не говорил вам, Елизавета Львовна, что я, пока вы проводили время у госпожи Ирмы, имел честь познакомиться с полицмейстером Прокопием Барановым. Очень любезный человек, крайне обаятельный, и супруга у него прелестная. Они очень любят свой край, это чувствуется в каждой мелочи. Нас пригласили на охоту, Елизавета Львовна.

– Нас?! – Лиза не сдержала голос и чуть не уронила пакет, перевязанный шелковой лентой. Между прочим, с охотничьим костюмом. Она прямо взглянула на Лаки, с невольным подозрением: Ирма же сказала, что они с ней одни в «Модах». Но ведь она не солгала?

– Не волнуйтесь! – успокоил Лаки, поняв ее по-своему. – Приличия будут соблюдены. Завтра к провинциалу с визитом заедет госпожа Баранова со своими прекрасными дочками: вы познакомитесь. Она пригласит вас на охоту. Не отказывайтесь. Это хороший способ завести новые знакомства, развеяться, а то – простите меня за это замечание – у вас весьма ограниченный круг общения здесь. Монастырь – все-таки не то, что нужно молодой девушке.

– И какова будет программа мероприятия? Вам уже сказали?

– Все как обычно, – Лаки улыбнулся. – Женщины собирают пикник, а мужчины тем временем охотятся.

– Боюсь, меня не поймут. Извините, любезный лир, но моя корзина будет… пустой, – Лиза качнула головой.

– Не берите в голову, – энергично возразил он. – Я предупрежу Саватия, и у вас будет самая богатая корзина.

– Не думаю, что стоит злоупотреблять его гостеприимством. Он и без того чрезвычайно мил и любезен, – заметила девушка.

А я и так, кажется, злоупотребляю… везде понемногу.

– Видите ли, милая Лиз, – засмеялся Лаки. – Я давно слежу за деятельностью Саватия. Вы знаете, что его обвиняют в ереси?

Нет, Лиза этого не знала. Сказать честно, теологию ей дома преподавали настолько поверхностно, что даже не спросили пересказ учебника, который однажды вручили и велели прочитать. Ничего удивительного, народники презирают теологию.

Лиза пожала плечами.

– Да, – подтвердил имбериец, – обвиняют и у нас, и у вас. А я считаю, что он следует верным путем, и ему нужно помогать. Я, но это секрет, дорогая Лиз, жертвую Саватию довольно-таки крупные суммы, и хотя раньше мы не были представлены, однако, он, разумеется, знает об этом. Крупных пожертвователей всегда знают. Я вообще-то богатый человек, просто мне лень сидеть в срединной Имберии и смотреть на овец и холмы из окон родового Замка. Так что не переживайте, Лиз, мы просто немного отщипнем от суммы моих вложений. Не возражайте! Не обижайте меня! Я продолжаю считать, что наш мир слишком много задолжал вашему отцу и просто пытаюсь восстановить справедливость! Будьте готовы: дня через три состоится все действо, говорят, что в этих краях как раз начнется женская осень.

– Бабья.

– Что?

– Правильно говорить, бабья осень.

– О! А я испугался быть невежливым и поэтому исправил! – Лаки улыбнулся. – Уговорил ли я вас, Елизавета Львовна?

– Я обещаю подумать над вашим предложением, любезный лир, – Лиза присела в легком реверансе, давая понять, что пора прощаться.

Лир Лэрд склонился в поклоне.