Текст книги "Новая хозяйка старой фабрики (СИ)"

Автор книги: Елена Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Глава 36

– Что тут происходит, лорд Ханнэм? – в темницу ввалилось разом несколько мужчин.

Одним из них был окружной судья. Двое других за его спиной, судя по одежде, тюремщики. А вот худого и высокого старика в черном мрачном облачении я раньше не видела. Впрочем, сейчас я была не в том положении, чтобы размышлять откуда он здесь взялся.

Мужчины замерли на пороге, во все глаза наблюдая интересную картину: я – в одном углу комнату, Ханнэм – в другом, как спарринг-партнеры на ринге. Мы оба дышали, как умирающие. Руки у Татума дрожали, волосы были всклокочены, а поцарапанное лицо исказилось гримасой боли и досады. Уверена, я выглядела не лучше.

– Она на меня напала! – бросил граф первым.

И словно подтверждая это, с его прокушенной руки на пол пролилась густая темная кровь.

Взгляды мужчин метнулись в мою сторону, и я уж было хотела возразить, как судья рассерженно гаркнул:

– Милорд, это жена господина Корнуэлла!

Он и правда негодовал. Разумеется, опасаясь того, что Кристиан предпримет, узнав, как со мной обращались.

Я смазано коснулась подбородка, взглянула на пальцы – кровь. Алая, жидкая и блестящая. Видимо, все еще хуже, чем я думала. Сощурилась и тотчас вздрогнула, ощутив резкую боль.

– Я защищался, – выдал Татум. – Посмотрите! Вцепилась в меня, едва я только вошел!

Судья подал мне руку, помогая сесть на койку.

– Всемогущий! – сорвалось с его губ, когда он рассмотрел мое лицо. – Как бы не пришлось шить ей щеку!

Услышав это, я обмерла. До этой секунды я и представить не могла, насколько сильно Ханнэм своим ударом рассек мне скулу. В моей голове тотчас мелькнуло: «Здесь нет никаких антибиотиков и даже обеззараживающих средств».

– Немедленно пригласите доктора! – крикнул судья тюремщикам.

– Подождите!

Подволакивая ногу, по узилищу проковылял старик в черном.

– Что вы скажите, госпожа Корнуэлл? – спросил он, сощурив светлые глаза. – Почему вы напали на хозяина графства, лорда Ханнэма?

Татум хрипло закашлялся, всем своим видом показывая, как сильно пострадали его ребра.

– Я отвечу на ваши вопросы, господа, но ради всего святого, пригласите врача, – вымолвила я, стиснув зубы от саднящей боли. – Не знаю, с кем имею честь?

Взгляд старика стал невыносим.

– Я посланник епископа, Ральф Ханнэм.

Что-то ощутимо дернулось в груди, и я медленно перевела взгляд на Татума, который ни коим образом не проявлял радости по поводу появления здесь своего родственника.

– Владыка направил меня, чтобы я стал его ушами и глазами, госпожа Корнуэлл, – произнес посланник. – И дал вам возможность покаяться.

В покаянии я не сильно нуждалась.

Больше в том, чтобы перевести дух. От грубых пальцев Татума болело все тело.

– Она будет осуждена графским судом! – процедил Тейт. – Это моя земля, а значит мне вершить правосудие!

– Не забывайтесь, граф, – мягко, но весомо сказал Ральф. – Здесь пересекаются интересы очень влиятельных мужчин. Эта женщина принадлежит Кристиану Корнуэллу, и я должен подвергнуть пристальному изучению выдвинутые против нее обвинения. А потом доставить ее в Сольвер, чтобы она предстала перед императорским магистратом.

Татум побледнел.

Я, кажется, тоже.

Тюремный врач явился незамедлительно. Правда, был он совершенно неумелым, хмурым и не заботился о стерильности. Лекарством от всех болезней он, вероятно, считал простую воду. Взглянув на рану у меня на щеке, он хрипло спросил: «Зашивать или прижечь железом?» и я решила, что уж лучше оставить все, как есть, нежели позволить этому мяснику тронуть мое лицо.

С Ханнэмом обошлись куда бережнее – его рану тоже промыли, а для удобства его сиятельство вывели прочь, в тепло и уют.

– Этот человек хотел надругаться надо мной, – бросила я.

– Ваше слово против его, госпожа Корнуэлл, – коротко ответил Ральф, давая понять, что «правда» Татума гораздо весомее «правды» женщины, сидящей под стражей.

Впрочем, в этом мире слово мужчины всегда обладало большей значимостью.

– Я прошу отложить разбирательства до возвращения моего мужа!

– Если вы чисты в своей вере, вам не о чем беспокоиться.

– Здесь холодно. Я прошу предоставить мне теплую комнату!

– Если Всевышнему угодно, он даст вам сил и терпение преодолеть любые трудности.

Я стиснула зубы.

– В чем конкретно меня обвиняют?

Судья хотел было что-то ответить, но Ральф вскинул руку и пояснил:

– Ваш любовник по имени Клод Бэзил утверждает, что видел, как вы занимались колдовством. Вы ввергли себя в руки темных сил, отдав им душу. Гвардейский офицер подтвердил вашу смерть. А затем, как он уверяет, вы воскресли.

Меня кольнула невидимая игла.

Я молча взглянула на краешек неба, видневшийся в окне – похоже, недолго мне здесь сидеть. Стоит поинтересоваться, что именно тут делают с ведьмами.

– Это глупые слухи, – ответила я.

– Вы готовы пройти испытание железом, госпожа Корнуэлл?

В голове у меня возникли чудовищные картины, и я неосознанно стиснула кулаки.

– Эта мера не может применяться к аристократке, если она или ее муж сами не попросят об этом, – вмешался в разговор судья.

– Либо, если эта ордалия не будет назначена императором, – ответил на это посланник и посмотрел мне в глаза: – Возможно, это спасет вашу душу.

Я вздохнула – глубоко, до головокружения.

Дело – дрянь.

Все мое тело болело от последствий борьбы с Татумом, его ударов и посягательств, щека отекла и начала дергать пульсирующей болью.

И, тем не менее, я ответила:

– Благодарю, но свою душу я намерена спасать иначе.

***

Выглянувшее солнце растопило снег, и тонкая струйка воды побежала по железным прутьям оконной решетки, заструилась по щербатой стене на пол моей темницы.

Узкое отверстие в двери распахнулось, жестяной поднос с похлебкой и коркой хлеба впихнули внутрь. Я с тоской покосилась на него. Есть хотелось чудовищно, но я настолько околела и ослабла, что не могла встать.

У меня был озноб.

Если честно, я всерьез подумывала, что хочу на костер – там хотя бы тепло.

Я лежала на постели, обхватив колени, скукожилась и смотрела на трещины в стене.

Я старалась понять, как действовать, но картина никак не складывалась.

Солнце вставало и опускалось. Окошечко открывалось и закрывалось. Менялись подносы. А я ощущала, что из меня вытекает жизнь. Единственное, что держало меня на плаву – упрямство. Ив Мэдок не могла проиграть средневековому миру. Хотя бы потому, что была Алевтиной Курагиной.

В столицу меня увезли ранним утром.

Но, когда меня вели к карете, я услышала отчаянный женский крик – сквозь ряды гвардейцев пыталась пробиться Ташка. Мазанув по толпе взглядом, я увидела Маршалла, работниц фабрики и Исаака Харта. Последнее, на что у меня хватило сил – послать им приободряющую улыбку.

Таша металась, словно воробышек. У самой кареты она протянула ко мне руку, и я коснулась кончиков ее пальцев.

И, кажется, в тот момент меня осенило – меня кто-то любит. Просто так.

Поездку в Сольвер я почти не запомнила. Меня преследовали вечный угрюмый холод, сонливость и озноб. Я почти ничего не ела и вскоре рядом со мной в карете возникла пожилая монахиня, которая вливала в меня какие-то похлебки и горькие отвары, мазала лицо чем-то дурно-пахнущим.

– Хороший же шрам тебе останется, – как-то сказала она.

Когда меня привезли в столицу, из кареты меня выносили на руках – до того я ослабла.

Едва меня положили в чистую теплую постель, я провалилась в сон. Сколько спала – не знаю, но проснулась от шепота монахини, которая все еще за мной приглядывала. Она была грузной, жесткой и с серым лицом. Но работу выполняла хорошо – растолкала меня, усадила в большое жестяное корыто, куда я уместилась в три погибели, и давай поливать водой и тереть щетками. После она нарядила меня, плохо соображающую, в белую сорочку, накинула сверху тяжелое теплое платье и туго заплела волосы.

– Ты должна есть, – без жалости сказала она, ставя передо мной тарелку.

Когда я проглотила сытый завтрак, сил во мне прибавилось, и я огляделась – меня содержали в монастырской келье, маленькой, но теплой и светлой.

Моя надзирательницы дала мне молитвенник и несколько дней я читала его вслух, потому что спорить с этой женщиной было невыносимо, а тишина убивала.

В какой-то момент она исчезла, вероятно, выполнив свою миссию.

И тогда я часами сидела на постели, мучаясь догадками – как долго я еще проживу? Этот период неопределенности был самым тяжелым в моей жизни.

Но однажды, когда я уже устала ждать, в мою крошечную комнату вошел человек. Он был один. Слегка уставший, молодой и по-военному физически развитый.

Он не поздоровался, не стал искать моего расположения, не пытался куда-то сесть. Просто прошагал ко мне, застав меня на ногах в одной тяжелой сорочке и с распущенными волосами.

И первым делом он, пахнущий кожей и металлом, схватил меня за подбородок, оглядел лицо с некрасивой едва затянувшейся алой полоской на скуле и произнес:

– Вот ты какая.

Я нахмурилась.

Молча ударила его по руке, отчего его брови изумленно изогнулись.

– Не смей меня трогать! – в тон ему сказала я. – Кто ты такой?

Его лицо смягчилось. Взгляд – теперь уже менее колючий – скользнул по моему телу вниз до торчащих из-под сорочки пальцев.

– Ты – не красавица, – вымолвил он.

– А ты – невоспитанный засранец!

Он дико вскинул взгляд. Сперва сердитый, но затем стремительно теплеющий. По его губам скользнула усмешка.

– Кто оставил это на твоем лице? – спросил он.

– Татум Ханнэм.

– Он обесчестил тебя?

– Еще чего!

Этот человек потер тыльной стороной ладони подбородок, развернулся и сделал несколько шагов по комнате. Заметив молитвенник на моей постели, спросил:

– Что это?

– Единственное развлечение здесь.

Он бросил на меня взгляд через плечо:

– Тебя обвиняют в колдовстве, женщина. Забавно, что при этом ты так религиозна, – он принялся ходить от стены до стены. – Ты изменяла мужу.

Причем расстояние для него – высокого и плечистого – было настолько маленьким, что он преодолевал его за пару шагов.

– Я была ему верна.

– Ты досталась ему порченной.

– Порченной может быть только вещь, – я сложила на груди руки, наблюдая за этим человеком. – Кто ты, вообще, такой? Это келья, вообще-то. Как тебя сюда пустили? Я здесь жду суда.

– Если этот суд случится, ты будешь казнена.

Я еще раз оглядела его – одежда не давала о нем никакой новой информации. Он был одет так, словно путешествовал верхом. Черные волосы были длинными, до лопаток. Ему было больше тридцати, но точно меньше сорока.

Он вновь подошел ко мне, и теперь его взгляд стал невыносимо подавляющим.

– Ты сохранишь свою жизнь, признав связь со своим слугой, Клодом Бэзилом. Скажешь, что, выйдя замуж, порвала с ним, и он выдвинул против тебя ложные обвинения. Признай, что изменяла мужу. Ваш брак будет расторгнут, ты останешься в монастыре.

Я посмотрела в его серо-синие глаза, ощущая себя изломанной, ничего не чувствующей и до крайности отчаявшейся.

– Я не хочу тут оставаться. У меня есть дела поважнее, чем коротать дни в келье. Но, прежде чем обсуждать это, я хочу знать, кто ты такой.

Секунда текла за секундой.

Его губы поджались.

– Ты не узнаешь своего императора?

Я внутренне обмерла и тотчас присела в реверансе. Вдоль лопаток пробежала неприятная дрожь. Не решаясь подняться, я корила себя за то, что была с ним слишком резка.

А его величество вдруг вновь вздернул мою голову, сжав пальцами подбородок.

– Я приказываю тебе признать свою порочную связь с другим мужчиной. Но любые обвинения в колдовстве отвергай.

Только теперь я осознала, с каким властным, суровым и жестким человеком меня столкнула жизнь.

– Ваше величество, я не стану спорить.

– Еще бы.

– Но поймите, что в качестве свободного человека я пригожусь вам куда больше, чем пленницей в стенах монастыря.

– Ты вообще мне не пригодишься.

Он разжал пальцы и пошел к двери, а я бросила ему в спину:

– Я знаю, как наладить производство шерсти, чтобы одеть всю вашу армию!

Это было сравнимо с попыткой ребенка тягаться со взрослым. Но сама суть моего отчаянного предложения показалась императору забавной:

– Да? И как? – уточнил он, повернувшись и насмешливо склонив голову.

– Паровой станок.

– Где-то я это уже слышал…

– Я сделаю его, клянусь!

Император даже не закатил глаз, но на его лице обозначилось скептическое выражение.

И я произнесла упрямо:

– Позвольте заметить, ваше величество, Нивар стоит на пороге войны. Когда вы заберете мужчин на фронт, кто останется у станков? Уберите половину работников, и ваша производительность упадет быстрее, чем вы успеете посчитать убытки! Фабрики в Берне уже работают на пределе. Станки требуют работы в четыре руки, и это тормозит производство.

Заинтересованность в глазах императора обозначилась сильнее, но только на уровне изумления такой пылкостью от женщины.

– И что же ты предлагаешь? Помимо станка?

– Я возьму на работу женщин.

И вновь – острое удивление! Да такое, что губы его то поджимались, то растягивались в улыбку.

– Ну-ну? И какого качества будет сукно?

– Наивысшего. Автоматический челнок позволит сделать ткань прочной и плотной. А паровой станок – работать на нем даже хрупкой девушке.

– А что насчет шерсти?

– Мой заготовительный цех уже работает, ваше величество. Там трудятся женщины разных возрастов. Лентяек я не держу. И когда вашей армии понадобится сукно, которое выдержит холодные ветра, дождь и мороз, вы получите его у меня.

За стенами монастыря забил колокол, прерывая мою речь. А взгляд императора продолжал жалить, пробивая мои щиты.

– И какие женщины работают на твоей фабрике? – спросил он.

Я ответила молниеносно и бесстыдно:

– Блудницы, ваше величество. Сироты и вдовы. Те, кто не имеет возможности получить кусок хлеба честным трудом.

Император посмотрел с тожеством, мол, так он и думал. Мой ответ заставил его пыл утихнуть. Впрочем, интерес угас не полностью – ему было занятно, какие черти еще сидят во мне.

– Откуда ты возьмешь шерсть, Иветта? Посуди сама, Нивар скуден на овчарни.

– Нужно возродить Обережье. Фавра – это зеленая земля, край лугов и долин. Она может прокормить обширные стада. Но большинство пастухов живет вольно, их невозможно загнать в школы и обучить, дать новые технологии по выращиванию скота. Как бы вы ни старались, они верят только в то, чему их учат отцы и деды. Нужны учителя на местах. Нужны фельдшерские пункты. Я могу возродить Обережье и дать Нивару лучшую шерсть. Но на это уйдет время, а его нет. Снизьте пошлины и откройте границы, дайте право ввоза шерсти любым торговым суда и запретите экспорт.

И вот теперь… в эту самую секунду чертова стеклянная стена, не позволяющая императору смотреть на меня без предрассудков, разбилась вдребезги. Он щелкнул зубами, сощурил глаза, пытливо меня препарируя.

– Корнуэлл научил тебя этому?

– Ваше величество, у меня есть голова на плечах, глаза и уши.

– Но они не уберегли тебя от ошибок.

Он умолк, раздумывая, а затем поднял взгляд.

– Ты должна признаться в измене, женщина.

– И тогда меня ждет монастырь? – рассердилась я. – Разве нет другого пути, ваше величество?

– Только казнь… – его взгляд потемнел. – Или искупление. Сорок плетей на городской площади под унизительное глумление и улюлюкание толпы. Если останешься жива, будешь прощена.

Эта информация меня оглушила.

Я много могла вынести, но был ли конец у этих страданий? Ради чего все это? Что за чертов огонь горит внутри меня?

– По рукам.

Император приподнял брови.

Казалось, он отшатнулся – едва уловимо, но обескуражено. На секунду с него слетела его императорская спесь.

– Что ты сказала? – переспросил он.

– Я согласна.

Взгляд его величества сделался диким, ноздри затрепетали, а я бросила без сомнений:

– Если это позволит мне вернуться в Фавру, я готова.

Глава 37

Кристиану пришлось задержаться.

Встала переправа. В последние дни грянули морозы, но лед был недостаточно прочным.

Кристиан ходил по небольшой деревушке, заваленной снегом и полудикой природе северного Нивара. Не хватало Дотса…

Леса здесь были хвойные и смолянистые, грубые и смертельно опасные. Но Кристиан ощущал себя максимально комфортно – это была его стихия. Он и сам был грубым, неотесанным и алчущим жизни. Сольвер его обтесал, с виду сделав лощенным джентльменом, но Корнуэлл, на самом деле, был простым мужиком. Он и сам о себе это знал. Прямолинейным, волевым и грешным. И он ничего не хотел в себе менять.

– Поберегитесь, милорд! – услышал он.

Из лесной чащи раздался рев.

Охотники загоняли кабана, и Кристиан тихо выругался. Он успел достать нож, когда огромный, бешеный вепрь влетел в него на полном ходу.

Кабан протащил его не менее десяти шагов по заснеженной земле, пока Кристиан бил его со всего маха под челюсть. А затем Корнуэлл распластался на снегу, тяжело дыша, раскинув в стороны руки. Он был весь в бурой крови и смотрел на едва закрывающие пасмурное небо хвойные ветви елей.

– Святое придание, милорд, вы живы?

Охотники стащили с него мертвую тушу, помогли подняться и только тогда Корнуэлл понял, как ему повезло. Кабан был не просто большим, а огромным, но, к счастью, ничуть не задел его клыками, хотя возил по всем корягам и камням так, что болела спина. Если бы не плотная куртка из кожи, Корнуэлл бы здорово пострадал.

– Вы его ловко прирезали! – восхищенно сказал один из мужиков, пока Кристиан пытался отдышаться. – Видать, кто-то сильно вас любит, милорд, и молится за вас!

– Я из простых, – прохрипел Корнуэлл, наклонился, беря охапку рыхлого снега и растирая в руках, чтобы смыть кровь. – Не лорд.

Он так же отер лицо, солоноватые губы и уселся на поваленное бревно.

Мужики, а было их трое, сели рядом, предлагая ему курево. Набежали собаки, впереди послышались оклики других охотников, а Кристиан сидел, опустив на колени руки и думал об…

…Ив.

Наверно, потому что она была единственной, чей образ всплыл в его мыслях, когда клыкастый боров мотал его по земле. Именно о ней он подумал – молодой и хрупкой. О такой упрямой Ив. О раздражающе самостоятельной.

– Маленькая строптивая сука, – пробормотал он, глядя на брызги крови на снегу.

Отказавшись от самокрутки, он искоса взглянул на мужиков, которые обсуждали случившееся, хохотали и похлопывали Корнуэлла по плечу.

– Ну и сильны же вы, господин. Э как вы его вспороли!

Один из охотников достал кремень и стальную пластину, потом – клок трута. Ударил, вышибая искру, которая, упав в снег, тотчас погасла.

Кристиан завороженно проследил за ней взглядом.

Охотник выругался и снова высек искры. Трут, наконец, задымился, потемнел и вдруг ожил крошечным красным огоньком. Мужик довольно хмыкнул, поджег самодельную сигарету и затянулся.

А Корнуэлл нагловато выхватил у него самокрутку, внимательно посмотрел, как тлеет бумага и табак. Это было так просто – на поверхности. Он затушил ее и вновь вручил охотнику, приказав:

– Еще раз!

Тот поднял голову, удивленно моргнул, но послушно ударил кремнем по стали. Кто бы стал в тот момент спорить с двухметровым, залитым кровью кабана, мужиком, который выглядел как лорд, но чуточку – совсем слегка – безумным.

Искры снова посыпались в снег.

Огненные и яркие.

Их было достаточно, чтобы зажечь трут.

Достаточно…

– Нужно колесо. Маленькое. С зубцами, – произнес Корнуэлл. – Кремниевая пластина и пружина.

Он поднялся, пожал руки охотниками и вдохнул морозный воздух, пропитанный ароматом крови и хвои.

– Есть тут у вас часовых дел мастера? – спросил он.

Разумеется, часов в этой глуши никто не носил. Но это уже не имело никакого значения.

Если избавиться от чертового фитиля и воспламенять порох при помощи искры, то использовать ружье будет гораздо эффективнее.

Вернувшись в небольшой дом у самой переправы, Кристиан разложил на столе бумагу и сделал схематический набросок ружья с кремниевым замком.

Он работал до самого вечера, не отвлекаясь даже на свою любовницу, которая пыталась его отвлечь и утянуть в постель.

– Понимаешь, что это значит? – наконец, он усадил ее к себе на колени.

Эта молодая и красивая девушка почти всегда была раздетой. Да и зачем ей тряпье, когда она нужна Кристиану абсолютно голой? И сейчас она прижималась к нему, целуя его в шею, надев на себя только короткие панталоны.

Она была фигуристой и теплой, и Кристиан прервался лишь на то, чтобы коротко и довольно потребительски утолить внезапно возникшее желание.

– Оденься и прикажи принести что-нибудь поесть. Я голоден, – приказал он ей.

Она выполняла все, что он велел.

В этом было ее несомненное достоинство перед всеми другими женщинами. И, возможно, именно по этом причине она все-таки задержится в его жизни.

Пока она исполняла его приказ, он думал о том, как заставить пулю бить точнее и на более дальнее расстояние.

Его пьянил результат.

Если некоторых вдохновлял процесс, то Корнуэлла – никогда. Он всегда работал с полной отдачей и хотел видеть ради чего. И все преграды он привык сметать. Он уже подумывал о поставках стали. Воспламеняясь от искры, порох мог разорвать ствол. Это никуда не годится…

Расположившись у камина, Кристиан свесил вниз руку.

Не хватало Дотса.

Были вещи, без которых Корнуэлл не хотел обходиться. Это женщины и его собака. Все остальное он вполне мог чем-то заменить. Деньги, роскошь, богатство и влияние не трогали его так сильно, как та стабильность, которую давали ему две эти вещи. Дотс был не просто собакой. Он был ощущением земли, Фавры, дома и семьи.

– Сегодня Терил сказала, что видела на рынке башмачки из красного бархата. С замочками, – промурлыкала его любовница, садясь у его ног и поглаживая его по колену. – Можно их мне?

Кристиан не знал, кто такая Терил. Он не вдавался, кто именно их обслуживает. И ответил машинально:

– Да, я тебе их куплю.

– И новую шубку с лисьей опушкой. Говорят, здесь водятся самые лучшие лисицы.

– Сколько тебе нужно денег? – усмехнулся он, приподняв ее лицо.

Она зарделась.

Ему было плевать на подобную мелочь. Он понимал, что женщины падки на красивые вещи. Это было стандартно и предсказуемо. Всем своим женщинам он покупал безделушки, украшения, дома, удобства, слуг и осыпал их деньгами.

Вот, если бы она попросила у него фабрику… земли и свободу от него самого…

Корнуэлл неосознанно усмехнулся и резко поднялся, отчего его любовница прижалась к креслу, испугавшись такой реакции.

Кристиан облокотился ладонями о ребро каминной полки, вздохнул и поглядел в огонь камина до рези в глазах.

Чем дальше была Ив, чем независимее и свободнее, тем больше в нем просыпалось что-то грязно собственническое. И злое. Ни одного письма, ни одной просьбы. Ничего. Окажись она у его ног, подобно этой девушке, посмотри так – снизу вверх, попроси о чем-то – он бы дал ей все.

Но у них договор.

Свободный брак.

Эта маленькая стерва не умела любить. Не умела зависеть, быть слабой, просить. Только одно ее возбуждало на всем белом свете – ее чертово эго.

Но какая она в постели!

Горячая.

Развратная.

Сладкая.

Кристиан облизал пересохшие губы.

Но ведь далеко не это вынуждает его о ней думать. У него было невероятно много женщин, которые полностью его удовлетворяли. Просто Ив была особенной – смелой, умной и дерзкой. Но полной дурой.

Как есть – дурой.

Корнуэлл взял с каминной полки графин с выпивкой, стакан и пошел в свой небольшой кабинет.

– Я куплю тебе все, что ты хочешь, – бросил он, предпочитая на этот вечер и ночь полное и безоговорочное одиночество.

Сейчас его заботила мысль, как быстро поставить на поток новое вооружение. Ему был нужен не только Льорн, но и большинство его помощников, включая новых мастеров по литью и ковке. Он запустит самое большое производство.

Вот только ему нужно время. Если Себастиан вызвал его именно за тем, чтобы сообщить, что все доступное ему время вышло, это грозит Нивару поражением.

Нужно еще хотя бы полгода.

***

Столичный дом был роскошен, но Кристиан не зашел даже на порог. Передав любовницу на попечение слуг, он сам, не переодеваясь, направился во дворец.

В связи с его приездом был собран малый совет. Настолько поспешно, что это означало лишь одно – повод был чрезвычайно важным.

Кристиан предстал перед собравшимися небритым, в дорожной куртке и без особого почтения. За массивным столом сидели люди, которые могли уничтожить любого аристократа империи, но Кристиан лишь лениво скользнул по ним взглядом. Он терпеть не мог политику и интриги, без чего, к сожалению, не существовал ни один двор.

Его величество стоял у кресла, положив на спинку локоть. В черном камзоле из тяжелого бархата, настолько темного, что при тусклом свете он казался бездонным. На плечах и манжетах тонкими змеями вился узор из переплетённых ветвей и коронованных кобр – символ императорского дома.

Корнуэлла встречал распорядитель, разодетый по всем канонам.

Стало быть, визит имел характер форменного мероприятия.

Кристиан поклонился присутствующим и взглянул императору в глаза довольно выразительно, будто вопрошая – без этого позерства не обойтись?

Его пригласили в одно из пустующих кресел за столом. Кто бы мог подумать, что бывший пастух и подмастерье займет место на совете приближенных императора, среди первых людей Нивара. Но прельщаться не стоило, потеряй Кристиан хоть толику своего влияния, вся эта свора набросится и растерзает его.

Разместившись, Кристиан вытянул ноги и облокотился локтем на подлокотник – поза расслабленного господина. Кроме того, он планировал вздремнуть, если станет уж слишком скучно. Не мог же Себастиан и в самом деле вызвать его из-за участия в совете? Разве Кристиан похож на того, кто любит попросту чесать языком?

– Король Варны форсирует события, – произнес Себастиан. – К югу подтягиваются его военные силы. Если он рискнет нарушить границу Нивара, мое терпение лопнет.

Он протянул руку в сторону темноволосого хмурого канцлера, который тотчас передал ему документ, и император произнес:

– Я ответил этим: «Особым императорским указом повелеваю создать жалованную императорскую армию», – и отбросил документ, швырнув почти через весь стол в сторону Корнуэлла. – Но еще не подписал. У нас вышел спор по поводу этого, Кристиан. Я выслушал все их пояснения, а теперь хочу узнать твое мнение.

Корнуэлл лишь вскинул брови.

Взгляды присутствующих стали пристальными и неприятно снисходительными, и Кристиана посетило осознание, что вокруг него происходит какое-то лицедейство.

– Империи нужна армия, с этим я согласен, – сказал он, не спеша притрагиваться к бумагам. – Но содержание собственного жалованного войска обойдется казне очень дорого.

– Постоянная армия стоит больших денег. Безусловно, – ответил на это канцлер. – Помимо жалованья и содержания, это траты на обмундирование, лошадей и вооружение. Но в текущих условиях экономия может стоит нам государства!

Казначей лукаво взглянул на императора и вымолвил:

– Если казна начнет платить солдатам жалование, то его императорскому величеству потребуется на чем-то сэкономить. За последний год стоимость метра сукна выросла на треть! А добыча руды? Строительство верфей и кораблей?! Империя все это время поддерживала Кристиана Корнуэлла, издавая указы и законы во благо его дела.

Кристиан усмехнулся.

Вот ради чего все это.

На мгновение повисла тишина. Интендант промышленной коллегии, ушлый старичок с крючковатым носом взглянул на Корнуэлла с легкой улыбкой:

– Если солдат во время войны жертвует своей жизнью, то промышленник – своими деньгами, и согласитесь, это меньшая из возможных жертв.

– Какую жертву принесете лично вы, лорд Тартейн? – поинтересовался Корнуэлл. – Я понимаю, вас волнуют цены на мои услуги. И, сидя в этом кресле, вам сложно осознать, что рабочим нужно платить, идеи бесценны, а за каждой изготовленной вещью, которой вы пользуетесь не задумываясь, стоит тяжелый труд. Деньги необходимы промышленности, чтобы развиваться. Это называется прогресс, лорд Тартейн. И именно он выигрывает войны. Удивительно, не правда ли?

– Вы забываетесь, Корнуэлл! – прохрипел интендант. – Я слышал, в Фавре набирает обороты маленькая суконная фабрика. Судя по слухам, там трудятся женщины. Вероятно, это производство обойдется в разы дешевле.

Кристиан почувствовал, что слова этого недоноска впервые пробили его броню, попав в какую-то болезненную точку.

– Промышленная коллегия не нашла другой способ экономии, кроме использования труда женщин за бесценок? – усмехнулся он. – Если вам, милорд, нужны дешевые ткани, пусть промышленная коллегия попробует ткать их сама.

Интендант задохнулся от ярости, а император в голос рассмеялся.

– В условиях войны, Кристиан, – сказал он, – некоторые условия нашего сотрудничества должны быть пересмотрены. Прими это с пониманием. Твои умения, новаторские решения и страсть к прогрессу, находят во мне отклик. Я радею за науку и промышленность. Но на кону стоит независимость Нивара, и лорд Тартейн прав – мы все окажемся в позиции, когда должны чем-то пожертвовать.

Корнуэлл поджал губы. Его ноздри раздулись, но он ответил лишь:

– Как угодно вашему величеству.

На губах Себастиана возникла усмешка, а в синих глазах сверкали грани льда. Он коротко взмахнул пальцами, показывая, что вопрос решен. За годы его правления во дворце все привыкли к его жестам – иногда он не тратил время на слова.

Задвигались стулья – малый совет покидал помещение. А император бросил своему пажу:

– Альдер, пусть принесут вина и мяса! – он перевел взгляд на Кристиана. – Вижу, ты прямо с дороги.

Себастиан никогда не позволял себе расслабиться. Он был человеком, который вечно был начеку. И он был крайне жесток и опасен. Жизнь под вечной сенью предательства ожесточила его до безобразия, исковеркав все представления о верности. Этот человек везде видел предательство.

– Что ты думаешь об этом на самом деле? – спросил он, взглядом указав на бумагу, одиноко лежащую посредине стола.

Кристиан поднялся, дотянулся до нее и внимательно прочитал.

– Жалованная армия, безусловно, прекрасная затея, если бы ваше величество располагало запасами золота, – сказал он. – Что еще они предлагали?

– Воинскую повинность. С герцога тысячу солдат, с графа пятьсот, с барона три сотни.

– Неплохо, если бы феоды не были столь разрознены. Вы рискуете воевать против собственных лордов, которые испугаются передавать вам собственные войска. Кроме того, у воинской повинности есть срок.

– Я сознаю это, Кристиан. Все упирается в чертовы деньги, а твое растущее производство обходится мне очень дорого.

– Не дороже, чем содержание двора.

– Предлагаешь мне голодать, Кристиан? – глаза Себастиана сверкнули злостью.

С этим было опасно шутить.

Власть Корнуэлла была сильна в пределах Нивара, но она разбивалась о власть императора.

В зал внесли тушку ягненка, запеченную с овощами и несколько бутылей вина, и Себастиан усмехнулся:

– Может, стоит сэкономить на этом? Политика – это как маятник, Кристиан. Куда качнешь, туда он и ударит. Но любое движение рождает ответ. Иногда мне нужен баланс, а иногда хаос. Иногда – одни люди… или другие. Я не считаюсь с мнениями и даже с собственными предпочтениями, я действую в интересах Нивара.