Текст книги "Новая хозяйка старой фабрики (СИ)"

Автор книги: Елена Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Новая хозяйка старой фабрики

Пролог

Бывает два состояния: «пока жив» или «уже мертв».

Редко кто застревает где-то посередине

– Хватит реветь, Таша! – раздался голос управляющего. – Хозяйку уже не вернуть. Надо сообщить ее опекуну, барону Мэдоку. И неплохо бы попросить плату за похороны.

В мрачной, холодной комнате столпились люди.

Офицер императорской гвардии склонился над постелью – молодая баронесса была мертвее некуда.

– Ну полно, – сказал он, глядя, как рыдает в изножье кровати худенькая светловолосая служанка. – Видно же, ваша хозяйка много хворала. Больно худая.

– Последние дни и впрямь ей было туго, – ответил управляющий.

За его спиной бесстрастно стояла еще одна девушка – розовощекая и пышная. Ее взгляд был безразлично-скучающим. Видимо, к хозяйке она никакой любви не питала.

Гвардеец сделал последние пометки в протоколе и хотел отбыть, поглядывая в окно на надвигающееся ненастье, как вдруг Таша взвизгнула и подскочила.

Белоснежная простынь, которой накрыли баронессу, натянулась – покойница преспокойно села на пышных перинах и завертела головой, изумленно озираясь.

– Здрасьте – приехали, – прошептала она. – А вы кто?

Сказать, что гвардеец обомлел – не сказать ничего. Он едва не окочурился от страха. Побледнел, пошатнулся и принялся бормотать молитвы.

– Леди Мэдок, – просипел он. – Как вы себя чувствуете?

Она изумленно окинула его взглядом, прищурилась и спросила:

– Это вы мне?

Он переглянулся с управляющим, который и вовсе потерял дар речи.

Баронесса стянула с себя простынь и обвела присутствующих внимательный взглядом.

– Где я?

– Это ваш замок, госпожа.

Ее бровь удивленно приподнялась.

– Мой? Вот это интересно.

Она взглянула на Ташу, которая прижала руки к груди, не смея поверить, что ее хозяйка очнулась. Потом воззрилась на офицера – цпеко, как коршун. И спросила:

– А вы кто?

– Я… гм… императорский гвардеец. А это ваши слуги.

– Слуги? – уголок ее губ пополз вверх. – У меня? Ну… что ж, неплохо.

Она спустила ноги с кровати, коснулась босыми ступнями холодного пола и скривилась.

Пышнотелая служанка запричитала на ушко управляющему:

– Как же так? Как же она выжила, отец? Что же теперь?

– А-ну, умолкни, Эдна! – отдернул тот.

Гвардейский офицер между тем выдвинул стул, сел и, подергав тугой ворот форменной рубахи, спросил:

– Что вы помните, баронесса?

Смотреть на леди Мэдок было боязно.

Как назло, за окном вдарил осенний дождь. В один момент все потемнело, загрохотало и завыло.

– Почти ничего, – уклончиво ответила девушка.

Офицер почесал затылок.

Что теперь писать в управление? И вроде уже колокол отзвонил по покойнице. К утру должны были ее в часовне отпеть и похоронить на семейном кладбище.

– Где-нибудь болит? – уточнил он, подумывая, что она возможно еще преставиться, и надо только подождать.

– Нет. Только есть хочется.

Баронеса поднялась с кровати, постояла недолго в одной ночной сорочке, а потом содрала с постели одеяло и завернулась в него.

– Слушайте, холод тут страшный. Вы пока разбирайтесь, а я есть хочу, – и глянула на оробевшую худенькую служанку. – Как тебя зовут?

– Таша я.

– Покажи, где тут кухня.

Леди пошлепала по полу, застыла у погасшего камина и нахмурилась.

– А он чего не топится? Так и окочуриться недолго. Давай, – кивнула она управляющему, – затопи-ка покрепче. Как тебя?

– Родерик…

Дальше баронесса прошагала к двери, посмотрела внимательно на вторую служанку:

– А ты кто?

Та вздернула брови, заметалась взглядом от управляющего до хозяйки, и пискнула:

– Эдна.

– Вас тут сколько всего?

– Так это… слуг пятеро. А вы разве не помните?

– Развелось тут вас, не упомнишь, – бросила леди Мэдок и двинулась к двери, увлекая за собой Ташу. – Веди давай. Есть хочу, умираю.

Ташка подхватила свечу и поторопилась осветить баронессе путь. Вскоре и голоса, и шаги их затихли, а управляющий обеспокоенно взглянул на растерянного офицера.

Удар грома, раздавшийся на улице, заставил гвардейца подскочить на месте. Дождь полил стеной, заржали со двора лошади.

– Раз все обошлось, поеду я, – произнес офицер, содрогаясь от каждого звука под крышей и стремясь поскорее унести ноги.

Глава 1

Первая заповедь топ-менеджера: не умри на рабочем месте…

не закончив все дела.

Вот так и бывает – живешь, строишь планы, а потом – хлоп, и нет тебя.

Но хуже, когда в наследство оставляешь не просто счет в банке, ипотечную однушку и голодную кошку, а корпорацию с уставным капиталом в несколько миллиардов. И кому она достанется, если в сорок пять я была одинока?

А ведь моя компания – мое детище. Я из простой семьи, вывозила как могла, добилась результатов. Какого ж черта я так глупо погибла? На рабочем месте, от инфаркта, посреди доклада моего зама Антонова.

Ушла красиво, так сказать – лицом в отчет по реструктуризации непрофильных активов.

Правда, таким, как я, дорога на небеса была заказана. Наверное, именно поэтому я оказалась в какой-то дыре с чувством, что прямо сейчас помру от голода.

Что я знала про загробную жизнь – ничегошеньки. Вероятно, она так и выглядела: отстойное место, собачий холод, какие-то люди вокруг. Но вот чего я не ожидала, что я окажусь баронессой, а эти люди – слугами.

Не так уж плоха загробная жизнь получается…

– Слушай, отбой по макаронам, – сказала, дрожа от холода, – где у вас одеться можно? Я ноги себе отморожу!

Светловолосая тощая девчонка, которой было на вид лет восемнадцать, только рот и раскрыла. Затем подняла свечу повыше, вглядываясь в мое лицо:

– Святое небо, вы ли это, леди?

– А что, не похожа?

– Нет, – искренне покачала головой девушка.

– А ты полежи в том холодильнике, не такой станешь, – произнесла я, потирая ступню одной ноги о лодыжку другой, – давай меня оденем для начала. Неси сапоги, чулки и платье.

– Еще вчера Эдна и Ханна все ваши платья и обувку между собой поделили. Осталось только рванье.

– А Ханна – это кто?

– Кухарка. Она сестра Эдны. А управляющий Родерик их отец.

– Семейный подряд, – усмехнулась я. – А управляющий куда смотрел?

– Он со вчерашнего дня в кабинете сидел, все бумаги проверял. А одежку вашу он им сам разрешил взять. Все, кроме украшений. Сказал, что их господин Фердинанд проверит.

– Фердинанд?

– Ваш дядя. После смерти вашего батюшки, он стал вашим опекуном. Только он живет не здесь, а в столице.

– Ладно. Пошли.

До кухни мы почти бежали. А потом я долго и упорно задыхалась, согнувшись пополам у очага, в котором дымился котелок с какой-то похлебкой. Хрипела я так, что попавшаяся на кухне дама, очень похожая на Эдну, такая же розовощекая и красивая, бросилась наутек с воплями.

– Это и есть Ханна? – я, наконец, смогла совладать с дыханием и взглянула на Ташу.

– Да. Она у нас следит за провиантом и готовит.

Я села на скамью у длинного деревянного стола и укуталась одеялом полностью. Я действительно хилая. С трудом дошла, а стоило прибавить шагу, так, вообще, чуть не задохнулась.

– Еду давай!

Таша боязливо передернула плечами, заглянула в котелок, из которого по кухне разносился потрясающий аромат мяса.

– Не для вас это, леди, – ответила она с сожалением.

– А для кого?

– Для господина Родерика и его семьи.

Что-то не стыкуется. Я хоть и умерла, но в своем уме. И всю эту ситуацию тщательно соотношу со знаниями истории, пусть и школьными. Титул баронессы давал какую-никакую власть. Особенно над слугами. А меня тут баронессой величают, у меня есть слуги и, видимо, какой-то капитал.

– То есть они мясо есть будут, а я? – вздернула бровь, а потом кивнула на котелок: – Короче, Таша. Давай, накладывай. И не жалей.

Служанка вздохнула, да «набабахала» мне полную миску. Еще и хлеба ломоть дала. И встала, как истукан. Руки на животе сложила и с каменным лицом смотрела, как я ложку ко рту подношу. А потом так незаметненько слюну сглотнула.

– Садись давай тоже, – приказала я, поглощая густую похлебку из порубленных свиных ребер с томатом и чесноком.

– Не могу, – произнесла она тихо и подавленно. – Поколотят.

Видимо, бить прислугу в ходу у местного управленца. Вот такая нематериальная мотивация к труду.

– Садись, поешь, – вместо всяких расспросов произнесла я. – Потом расскажешь все в подробностях.

Она даже не двинулась, и я пожала плечами.

– Ну, как хочешь.

Сейчас мне главное самой набраться сил. А потом, сытой, уже и решения принимать. Сперва надо осознать, что я все же умерла… Да-да, это так просто в голове не уложишь. Вроде и понимаешь все, а осознание задерживается – кажется, будто все исправимо. Но нет – умерла, так умерла.

Во-вторых, надо бы разобраться с обстановкой. Про мир я вообще молчу. За пределы дома выходить пока не хочется. Это как улететь в страну, где не знаешь ни языка, ни законов, ни местных традиций. Ничего, в общем. А я уже не так молода, чтобы адаптироваться и подстраиваться.

И, в-третьих, хорошо бы прояснить ситуацию со слугами.

Не успела я доесть, как на кухню влетел управляющий. А за ним две его дочери. Ханна была старше. Ей, наверное, лет тридцать. Ее сестре, Эдне, около двадцати пяти. А самому управляющему точно за полтинник. Он мужик довольно крепкий, плечистый и жилистый. Короткие темные волосы, квадратный подбородок и цепкий взгляд светло-серых глаз.

– Таша! – прорычал он.

Служанка вжала голову в плечи, а я равнодушно отправила в рот очередную ложку похлебки. Закинула туда же остатки хлеба, отряхнула руки и воззрилась на управляющего.

– Отведи ее обратно в спальню, – скомандовал Родерик служанке. – Не видишь – госпожа не в себе. Я отправил Клода за доктором.

Ханна тоже осмелела, подошла ближе, оглядела стол и даже заглянула в котелок.

– Ну надо же, она умудрилась столько съесть! – посетовала она. – Разве ей это положено, Таша? Господин Родерик не велел кормить ее мясом! Ты не видишь, что это не идет ей на пользу!

– Чего застыла? – присоединилась Эдна. – Убери ее с кухни!

Таша неуверенно подошла ко мне, а я поправила одеяло, смахнула с лица волосы, и сказала просто:

– Не трогай!

А потом посмотрела на управляющего, поднялась на ноги, морщась от того, что каменные плиты пола, несмотря на тепло очага, были все еще холодными.

– Я буду находится здесь столько, сколько захочу!

И глаз не отвела, когда управляющий посмотрел мне в лицо свирепо, точно разъяренный буйвол. Но вместе с тем, его лицо приобрело крайне изумленное выражение.

– А-ну пошли, – он дернул меня за руку, потащил за собой к двери.

Я едва не выронила одеяло, но решила, что лучше не сопротивляться.

То, что теперь я ниже ростом и выгляжу иначе, поняла сразу. Еще бы – меня назвали баронессой Мэдок, смотрели мне в лицо и узнавали меня. То есть, прежняя я, Алевтина Курагина, канула в небытие. Как я к этому отнеслась? Капец, как! Ощущения непередаваемые – никому не пожелаю.

Родерик потащил меня по коридору в спальню, и сердце у меня сжалось от тревоги.

Он распахнул дверь в мою холодную спальню и швырнул меня на пол так, что я выпала из одеяла и покатилась кубарем, сбивая об пол острые костлявые колени и локти. Задохнувшись на секунду, ощутила вспышку боли.

И часто он меня так, интересно?

Не потому ли я тут загнулась? Голодом заморил и заморозил. И зачем? Чем я ему не угодила?

– А ну полезай в кровать! – зашипел он.

Я поднялась, потирая ушибленное плечо. Молча огляделась по сторонам. Комната и в первый раз показалась мне полупустой. Кровать, правда, была добротная. Все остальное скудное: сундук, туалетный столик с небольшим мутным зеркалом и узкий шкаф. Напротив кровати располагался камин.

– Быстро! – бросил Родерик.

Я метнула в него взгляд, но послушно забралась на кровать, уселась и вновь уставилась на Родерика. А он пристально так посмотрел, аж похолодело все внутри.

Выбираться надо. Как пить дать, когти рвать!

Родерик поджал верхнюю губу, шаря по мне взглядом, но все-таки вышел за дверь, оставив одну.

Ну что ж.

Вот теперь есть время все обдумать.

Глава 2

Ну что сказать?

Я была худой, бледной и молодой. С темными гладкими волосами, большими серыми глазами и измученностью узника Бухенвальда.

Зато мне явно не больше двадцати. Вся жизнь впереди – это радует. Задача номер «один» – эту жизнь сохранить. А для этого любые средства хороши.

В одиночестве я просидела недолго. Вскоре в комнату ввалились трое: Эдна и два незнакомца. Один молодой, другой в возрасте.

– Стучать надо, – пробурчала я, а Эдна, кажется, перекрестилась с испугу.

– Поглядите, господин-доктор, – заговорила она, обращаясь к мужчине с сединой в темных волосах. – Она никогда так себя не вела!

– Зажгите лампу, – лишь вымолвил тот.

Он поставил зажженную лампу на прикроватную тумбу, а сам сел на табурет рядом с моей постелью. Плащ он отдел Эдне, и та взяла, скривившись, ибо с плаща все еще текла дождевая вода.

Второй мужчина стоял в дверях, как истукан. Волосы у него были темные и волнистые. Молодой, жилистый и темноглазый он не знал, куда себя деть.

– Когда доктор закончит, отвезешь его обратно, Клод, – приказала Эдна и вышла за дверь.

Доктор устало выдохнул, уставился на меня и сказал в сердцах:

– Так больше не может продолжаться, Иветта!

К чему это относилось разобраться было сложно. Тут на помощь пришел второй незнакомец. Он быстро зашагал ко мне, сел на постель и порывисто схватил мои холодные руки.

– Прости, Ив… прости… – с горечью заговорил он. – Я не знаю, как нам быть. Отец тебя изведет. Все из-за меня…

– Так, – произнесла я, сделав глубокий вдох. – Что у вас тут происходит?

Лицо молодого мужчины удивленно вытянулось.

– Отец боится, что все узнают… – покраснел он. – Если ты расскажешь…

– Что расскажу?

– Клод, сейчас не время, – оборвал доктор, схватил того за плечо, поднял его с постели и увел в сторону.

Я видела, как они шипели друг на друга, решая какой-то вопрос. А потом оба вернулись, но Клод на постель не сел, а стоял мрачный и красный, как помидор.

– Вы ничего о себе не помните? – спросил у меня доктор.

– Мне не особо важно, кем я была раньше, – откровенно ответила я. – Но мне важно знать, почему меня пытаются прикончить?

Доктор в молчании рассматривал меня. Он был вполне приятным и даже сочувствующим.

Он тронул лампу, придвигая ближе к краю тумбы, чтобы лучше осветить мое лицо.

– Я хотел бы помочь вам, Иветта, но не знаю как. Любое обнародование ударит по вашей репутации.

– Яснее можно? – мрачно спросила я.

И тут Клод не выдержал, бросился на колени к постели, схватил меня за руку, стал жарко целовать мои пальцы.

– Пожалуйста, Ив… прошу, давай поженимся! – зашептал он. – Доктор нам поможет. Мы сбежим!

– Погоди бежать, – отмахнулась я. – Вы по порядку можете рассказать? Я сама решу, что делать.

– У вас не так много вариантов, – произнес на это доктор. – Если вы не выйдете замуж за Клода, вам придется принять постриг.

Я флегматично вскинула брови. В голову стали закрадываться нехорошие мысли. Вспоминаю, как этот «Уродерик» на меня смотрел. Морщусь от отвращения.

– Так. Раз уж вы такие несговорчивые, я буду вопросы задавать, а вы отвечайте. Я что, девичью честь потеряла?

По окаменевшим лицам поняла – да.

– Год назад вы раньше срока разрешились от бремени мертвым младенцем, – мрачно сказал доктор. – Если бы о том прознал ваш опекун, то отправил бы вас в уединение до конца ваших дней. Вы молили меня никому не рассказывать.

– Вы здесь сума посходили? – взорвалась я. – А ты чего смотришь, влюбленный?

– Прости, я… – осекается Клод, замирая на месте. – Я не знал… А когда отец тебя поколотил, и Ташка сказала, что… я привез доктора. Он у тебя роды принял… Но ты просила меня ничего не делать, боялась, что отец меня убьет. Он ведь знает, как я к тебе отношусь.

Человеческая глупость, как и подлость, не знает границ. Я легла на подушки и меланхолично вылупилась в потолок, слушая звон в ушах. Получается, я все сносила, глаз не поднимала и дышала через раз?

– Слушай, – почесала я лоб и воззрилась на Клода. – Ключи от дверей у тебя есть?

– Отец при себе носит, – удивленно ответил мужчина. – Но я могу выкрасть. Если бежать будем, я на все пойду.

– Да погоди ты бежать. Куда мы побежим с тобой, с голым-то задом?

Клод окаменел от моей откровенности, а я села, сердито подбила подушку и хмуро задумалась.

Девчонку-то жалко. Меня, то есть. Я хоть и не сильно жалостливая, но судьба у баронессы была тяжелой. А наследие мне досталось еще хуже. Расхлебывать теперь эту кашу нет никаких сил. А придется.

– Ключи забери, – велела я Клоду. – Где хранятся все важные документы?

– В комнате отца.

– Отлично. Доктор, – поглядела на слегка оторопелого мужчину. – Привезите сюда к утру кого-нибудь… хоть того мужчину, который здесь сегодня был, как там его…

– Лейтенанта императорской гвардии? – вспыхнул Клод.

– Что вы задумали? – нахмурился доктор. – Если кто узнает, что я молчал все это время…

– Расслабьтесь. Мы в одной лодке. Расскажете всем, что управляющий не чист на руку. Что вы отметили ссадины, и испугались, что моя жизнь может быть в опасности. А еще заметили, что в моей комнате не разжигают камин и, вообще, меня плохо кормят.

– Отец тебя очернит, – сказал на это Клод.

– Давайте-ка, вы господа, трястись перестанете, – раздраженно выпалила я. – Или ты, Клод, не сильно-то меня и любишь?

– Люблю! – тотчас с горячностью сообщил он.

– Тогда сделай, как прошу. А вы доктор, привезите сюда, как можно больше народа! И шумиху наведите. Мол, видели, как управляющий замыслил что-то недоброе.

Доктор побледнел.

– Если все получится, – твердо сказала я. – О вашей верности я не забуду. Уверяю, вы ничем не рискуете. Мне нет смысла раскрывать свои же секреты.

Он внимательно посмотрел на Клода и, кажется, в чертах его лица мелькнуло сомнение.

Глава 3

Ташка пришла ночью вся дрожащая и зареванная. Юркнула под мое одеяло в самых ногах и свернулась клубочком. Старалась не всхлипывать, чтобы меня не разбудить. Вздрагивала, глотала слезы, ерзала.

А я лежала молча и размышляла. А потом резко села:

– Ну что еще? – процедила сердито. – И так плохо, еще ты ревешь. Давай выкладывай!

Как только я выпроводила доктора и конюха, жизнь моя слаще не стала. Напротив, я начала думать. Думающая Алевтина Борисовна – женщина страшная.

Ташка в моих ногах застыла, затихла и притворилась спящей. И лежала бы так, наверное, до утра, но я жестко сдернула с нее одеяло и обнаружила ее избитой. И внутри у меня поднялась волна негодования.

Я эту девчонку, конечно, не знала. Кем она была, как жила и отчего все это терпела, но сама суть произошедшего меня за душу взяла.

– За похлебку что ли избил? – догадалась я. – Родерик?

Она села, шмыгнула носом и залилась краской стыда. А я прошлась взглядом по ее одежде – изодрана, а на шее алеют следы от пальцев. При том и губа у Ташки разбита, и волосы всклокочены, будто за них ее и мотали.

– Ничего, он за это ответит. Не переживай.

Не думаю, что Таша придала большое значение моим словам. Она снова улеглась, стараясь дать мне простор. Я видела, как ее лицо расслабилось, взгляд застыл, поймав за окном лунный лик.

Ташка лежала и глядела куда-то задумчиво, и я с горечью поняла – это с ней не в первый раз.

– Как давно он все это вытворяет? – спросила я тихо, и служанка моргнула, перевела на меня блестящие в лунном свете глаза, но промолчала.

Точно давно. Лупят ее тут – будь здоров. Потому-то она такая малохольная и бледная.

– Чего в ногах там трясешься? Иди сюда, ложись рядом. Будешь меня греть.

Ташка подползла – холодная вся. Я схватила ее пальцы, потерла.

– Спи, давай, – прошептала.

Я ждала – долго ждала. А Ташка только и вздрагивала какое-то время, потом что-то бормотала и постанывала во сне. А только шум в замке затих, как в дверь коротко постучали.

Я потихоньку из кровати вылезла.

Пришлось влезть в Ташкины ботинки. Они у нее были ношенные, растоптанные и зашитые-перешитые.

Дождь уже перестал, но вот ветер периодически гремел где-то в башнях.

Дверь я растворила, а там бледный, как смерть, Клод. В напряженных пальцах сжимает связку ключей, пискнуть боится. Он молча просунул мне теплый домашний халат, который я надела поверх ночной рубашки.

– Покажи мне тут все, – я юркнула в коридор, тихонечко закрыла дверь и пошла вслед за Клодом.

Внизу были кухни, помещения для слуг, большая гостиная и приемный зал для подданых баронства. А на втором этаже – господские спальни, длинный коридор и баронская трапезная.

– Сейчас вот что сделаем, – прошептала я. – Ведешь меня в комнату Родерика и ждешь в коридоре. Ключи дай.

– Зачем это? – спросил Клод.

– Стоишь в коридоре, ждешь меня. На шум и крики не реагируешь. «Ферштейн»?

– Ив…

– Понял?

– Ну да.

Прежде чем скрыться в комнате Родерика, я показала Клоду жест «Т-с-с!», вошла в покои и заперла дверь.

Управляющий преспокойно спал у очага. Камин топился, тепло от него шло приятное и лучистое. Я даже немного разомлела. Правда, ни секунды не дала себе на сомнение.

Взяла кочергу, подошла к изголовью и взглянула в лицо спящего.

Ангелок, ей-богу.

Ну всяко в жизни бывает. У этого, видать, выдалось трудное детство. А, может, он просто осатанел от собственной безнаказанности. Я разных авторитетов знавала, без этого бизнес вести трудно. Даже у матерых были понятия чести и хоть какие-то рамки, а у этого «Уродерика» никаких тормозов.

Изогнутую часть кочерги я уложила в пламя камина, поддержала недолго, пока не накалилась, а потом приложила к физиономии Родерика, а когда он заорал, да задергался ужом, этой кочергой отходила.

Дверь тотчас сотряслась, а за ней послышался обеспокоенный и даже отчаянный голос Клода.

Ну, говорила же – не шуметь!

Опустила кочергу в стойку у камина и отряхнула руки. На столе заприметила книги с записями. Раскрыла одну из них под тихие стоны Родерика, ознакомилась – он вел учет всех расходов и собственно доходов. Этакая викторианская бухгалтерия. Методично облазила весь его стол, выискивая «скользкие» бумаги, письма и прочее.

Клод уже едва не выносил дверь с петель, и я все-таки распахнула ее.

– Вроде договорились же, – без обиняков выдала я.

– Что случилось? – мужской взгляд скользнул по мне с головы до пят. – Отец? Он в порядке?

Не думаю, что он в порядке. Надеюсь, что нет.

Я выскользнула в коридор, молча закрыла дверь на ключ и спрятала связку в кармане.

– Все, давай по кроватям. Надо поспать.

– А ключи?

– Утром отдам.

– И что теперь? – изумился он, провожая меня до спальни. – Мне страшно, Ив. Давай убежим. Мы ведь так мечтали об этом. Ты и я. И больше никого. Обо всем забудем.

«Эх, упустил ты свою Ив, дорогой мой товарищ!»

– Поговорим утром. А пока давай отдыхать.

Я вернулась в постель, улеглась под теплый Ташкин бок и задремала. Служанка, кстати, спала крепко, будто провалившись в параллельную реальность. И я придвинулась к ней, согреваясь.

Бедная девочка. Ну ничего… Поплачем мы с ней как-нибудь потом. Это даже полезно – посидишь, поревешь и на душе хорошо. В другой жизни так и сделаю. А сейчас не до этого. Засыпая, я уже обдумывала, чем займусь в этом мире.