Текст книги "Новая хозяйка старой фабрики (СИ)"

Автор книги: Елена Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Глава 42

Они явились без предупреждения и принесли вещи – добротные и качественные. Соответствующие жене богатого человека. И я, просидевшая в монастыре миллион лет, не меньше, сразу все поняла – моя отсидка закончилась.

Хорошо это или плохо узнать мне довелось многим позже, когда меня усадили в карету, провезли через половину города и доставили в здание при императорском дворце. Сопровождало меня сразу несколько мужчин, не считая охраны.

Я озиралась по сторонам, не позволяя себе пасть духом. Боялась? Да. Злилась? Еще бы. Решилась стоически вынести все и выжить? Безусловно.

Помещение, где меня должны были судить было округлым, словно небольшой амфитеатр. Меня поставили перед членами магистрата – высшего органа, способного принять решение относительно моей виновности. Здесь собрались богословы, важные дворяне, советники и прочие аристократы, для которых я была лишь средством дотянуться до моего мужа.

Из зрителей допустили только придворных. Они глазели на меня, словно на редкий экспонат. Наверняка, нечасто им удается так развлечься.

Я заметила знакомое лицо – Миранда Фолк, весь вид которой транслировал победу зла над добром. А рядом с ней – смазливый аристократ, который, вероятно, пользовался ее расположением. Или купивший ее с потрохами.

Я улыбнулась краешком губ – безумно и хладнокровно. Взгляд Миранды на секунду застыл и резко наполнился паникой, словно кто-то схватил ее за горло.

Место в магистрате занял епископ, а император расположился на троне. Взгляд последнего одобрительно скользнул по моей одежде, но, когда пал на мое лицо, сделался заметно горячее. Мы столкнулись взглядами, и долго – неприлично долго – разглядывали друг друга.

И тут император поднялся.

Весь зал всколыхнулся следом – реверансы, поклоны, шепоток. А он, не обращая внимания, пошел ко мне, словно его ничего вокруг не заботило. Подошел близко, не отрывая взгляда – колючего и раздраженного.

Выглядел он, наконец-то, как государь.

Теперь в нем был и лоск, и роскошь. Одежда, родовые амулеты, золото и парча – делали свое дело отменно.

– Твоего мужа здесь не будет, – сообщил он.

И принялся жадно искать в моих глазах панику или отчаяние. А я лишь констатировала:

– Он никогда не любил бесполезно тратить время, ваше величество. А здесь все заранее предрешено.

Император поджал губы, его ресницы дрогнули, а взгляд углубился.

– Хороша же ты, баронесса, – сказал он скорее с сожалением, нежели с восхищением. – Я не желаю тебе вредить. Будь послушной и прими, наконец, постриг.

– Это ваше императорское повеление? Или совет доброго человека?

– Я давно не человек, – вымолвил он. – Очень давно. И нет больше женщины, способной воскресить его во мне. Поэтому не упрямься. Не хочу видеть, как тебя разденут и будут лупить у столба, словно паскудную девку. Ославишь мужа, и между мной и им расколется мир.

– Поэтично.

– Да, но это правда.

Я повернула голову, давя в себе злую усмешку. Солнечный луч падал через весь зал на пол – дрожал и напитывался сверкающими частицами.

– Вероятно, я должна пройти и через это, – сказала убежденно.

Что-то капнуло с моих ресниц. Надо же – слеза! Она впиталась в плотную ткань моего богато украшенного платья.

Рука Себастиана дрогнула, словно он хотел стереть мокрую дорожку на моей щеке.

– Видит Бог, я не хотел этого, – вымолвил он.

И вернулся на свое место хмурый и злой, облокотился локтем на подлокотник, сев боком, словно происходящее его мало трогало. Он посмотрел в окно и взмахнул пальцами, разрешая начать.

И вот тогда я узнала, что случилось пока я коротала дни и ночи в келье. Ко мне, наконец, был допущен законник и личный писарь. И они периодически комментировали, протестовали или опровергали вылетающие в воздух, как конфетти из хлопушки, обвинения.

Ведьма.

Лгунья.

Опороченная.

Изменница.

А я стояла, выпрямив спину. С лицом, вытесанным из камня.

И дрогнула только тогда, когда меня спросили:

– Нарушали ли вы клятву верности, данную перед ликом Всевышнего? Вы были верны собственному мужу, госпожа Корнуэлл?

Посмотрела на императора. Он все так же безучастно пялился в окно, но играющие на щеках желваки его выдавали.

Ждет.

На кой черт ему мои признания? Желает уколоть Кристиана именно так – мол, поглядите-ка, даже такому успешному мужчине, рьяному любовнику и почитателю порока, изменяет его некрасивая и несуразная жена, ища удовольствие в кроватях других мужчин.

– Нет, не была.

Смогла бы я сказать это «нет», если бы муж был здесь?

Если бы сидел среди этих алчущих зрелищ людей?

Смогла бы произнести это пресловутое «Нет», когда искала бы в его взгляде хоть что-то? Толику симпатии, восхищения, участия? Того, что когда-то было между нами. Пусть и недолго.

И снова одно и то же – обвинения, допрос, какие-то колкости в мой адрес.

Я смотрела на солнечный луч, который ближе к полудню перебрался на стену, и мне казалось, что упади я в него, растворилась бы без остатка.

После обеда в зал начали приглашать свидетелей. И я увидела, наконец, Клода Бэзила. Занять свое место за небольшой трибуной ему помогла стража. Сам он едва ли бы смог добраться – избитый, с синяками и порезами. На голове – ужасный шрам.

Я тихо взмолилась.

И тут, даже не взглянув на меня, он принялся рассказывать. Все, как на духу. И про Родерика, и про нас с ним – про то, что любил безбожно. Говорил он шепотом, дрожащим голосом и с такой болью, что в зале сделалось тихо. А потом сказал, что позабыл все и даже собственное имя, и лорд Ханнэм велел ему меня оболгать, внушал всякие гадости.

Тут, конечно, началась шумиха. Император заулыбался, с интересом на меня поглядывая. Ему Клода было не жаль. Ему стало весело, что все так складывалось.

Впервые Клод на меня посмотрел, когда признался, что убийца его сестры – человек по фамилии Никсон, который занимал место доктора и лечил всю знать в Фавре.

После этого Бэзил взгляд сразу отвел.

Помолчал.

А следом сказал, что Кристиан Корнуэлл взял Фавру мечом. И лично всех допрашивал, сам доставил его, то есть Клода, и других свидетелей в столицу.

Мне было горько смотреть на него.

Знал ли он, вообще, что любим? Что Таша души в нем не чает, что давно и безответно в него влюблена. Знает ли, что носит его ребенка…

– Клод!

Мой голос, точно звенящая стрела, рассек пространство.

Бэзил взволнованно поднял голову. Губы его распахнулись, втягивая воздух.

– Ты не виноват!

И ступив на шаг назад, он взволнованно схватился за голову, где виднелся шрам, закатил глаза и лишился чувств.

А я и не поняла, что за порыв вынудил меня сказать ему это. Наверное, потому что я его оболгала, признав нашу связь, которой не было. Или потому что помнила его прежним – бойким, смешливым и тянущимся ко мне беззаветно. А теперь он искалечен.

Дальше в зал пригласили гвардейца по имени Мартен. И он, конечно, навел страху – мол, баронесса, как ему казалось, была мертва, а потом вдруг воскресла. Но то ли он сам в это плохо верил, то ли ему сделали внушение – не разобрать. Но все свои слова он сам в какой-то момент назвал домыслами.

Факт за фактом обвинение рассыпалось на глазах.

Но то, что императору было нужно, осталось – я все еще была лживой предательницей. А за измену в Ниваре полагалось наказание – искупление. Если хочешь и дальше быть замужней, получай плетей. Нет – принимай постриг.

Я себе не изменила – под ропот дворян выбрала стояние у позорного столба и плети. Все это с моих слов записали на бумагу.

А после, уже ближе к вечеру, меня вновь посадили в карету и вернули в келью. И конечно, на том ничего не закончилось. В магистратский зал меня привозили еще трижды, и я стояла в центре, словно истукан, говоря одно и тоже. Без еды, воды и устали.

Решение было вынесено на четвертый день.

Специальной милостью императора количество плетей было сокращено до двадцати пяти.

Процедуру мне тоже разъяснили – надлежало вынести все это, стоя босой и почти раздетой на помосте. Народ будут созывать на это мероприятие всякие скоморохи и глашатаи, и любой желающий может полюбоваться, как меня будут сечь.

На молитву дали трое суток.

Надо было ограничиться в еде, дабы очистить тело и дух. Но Себастиан распорядился меня баловать – присылал вино, мясо и сладости. И даже служанку мою позволил впустить.

В ночь перед наказанием дверь в келью распахнулась, и в комнату влетела Таша.

Врезавшись в меня, долго обнимала и целовала. И даже какую-то настойку принесла – против боли.

– Слушай, я лазерную шлифовку делала, что мне твои плети! – хмыкнула я, стирая слезы с ее щек.

Но пузырек взяла.

А потом усадила Ташу на кровать, села рядом и ощутила себя… кому-то нужной. Таша стискивала мои руки, мягко лепетала что-то о Фавре, о том, как Корнуэлл разбил войско Ханнэма, как с ней самой говорил… привез в свой дом в Сольвере – огромный и красивый, получше, чем в Фавре.

– Он что-нибудь просил мне передать? – спросила я.

И внутри все сжалось.

Таша качнула головой, покраснела и увела взгляд.

– Ясно, – сказала я. – Еще бы. Наверно, он рассержен. Жена – гулящая…

– Зачем же ты так сказала, Ивушка? – нахмурилась Ташка.

Я только вздохнула – так быстро не объяснишь, что я попала между молотом и наковальней.

– Все пустое это, – сказала Таша. – Не ему тебя винить!

И вдруг поднялась с кровати, вцепившись пальцами в лиф платья.

– Прости, – промямлила она, боясь на меня смотреть.

– У него женщина?

Таша некоторое время молчала, а потом сердито выпалила:

– Молодая и наглая. Ничего не стесняется. На колени к нему лезет, целуется…

На секундочку – короткий миг – меня накрыло такой яростью, что скрипнули зубы. А потом я дала себе мысленную оплеуху – ведь Кристиан дал четко понять: «верность хранить не собираюсь». Следует своим заветам. А я своим – решила его не любить. Всем своим естеством – нет, и все тут. А оно, естество это, похоже не спрашивает.

– Слушай, – улыбнулась я, показывая, что ничуть этими новостями не расстроена. – Живот-то уже видно.

– Немного, – потупилась Таша.

– Клод твой… дурак! – выдала я. – Ну и мужики нам достались! Один хуже другого!

А потом я легла на свою койку, а Ташка села рядом и долго перебирала мои волосы. Я не могла избавиться от навязчивых картинок в голове: холодный помост, запах кожи, кровь, брызжущая на снег…

Выдержу ли я?

Смогу ли?

И вновь тот же самый вопрос куда-то в небеса: «Для чего я, вообще, здесь?»

Глава 43

Холодное утро.

Около десяти, наверное.

Пасмурно и снег – все мазками. Черный ворон вскинулся на шесток и замахал крыльями.

Колючая серая рубаха на белоснежном теле, лицо без грамма пудры и румян, гладкие темные волосы и обнаженные узкие ступни – на фоне свинцового неба, с которого срываются редкие снежинки, хрупкая женская фигурка на деревянном эшафоте.

Ветра нет.

Воздух густой и стоячий, словно кисель. Но сегодня тепло, не ниже нуля.

Хотела бы я сказать, что в моей голове была лишь стойкая уверенность в своей правоте и бесстрашное упрямство. Нет – я боялась, как любой человек, которому пришлось бы терпеть боль и унижение.

Я взошла по ступеням спокойно, не опуская глаз.

На людей, которые столпились вокруг, даже не взглянула. На трибуне, отведенной для знати, собрались те, кто меня судил. Под широким навесом с молодой красивой женщиной, которая была одета в белую шубку, восседал император.

Как только я посмотрела на Себастиана, он поддался вперед с вниманием, достойным коршуна. И помрачнел, словно вид женщины, которую он сам обрек на страдания, затронул какие-то струны в его душе.

– К столбу! – приказал императорский глашатай.

Обнаженные ступни чертовски замерзли.

С меня не сдергивают рубаху – император смилостивился, разрешив мне быть битой, но со всеми приличиями, ведь я – урожденная баронесса.

На столбе располагалась перекладина, к которой должны привязать мои руки. Я приблизилась к нему, сглатывая сухими губами.

Перекрикивая ропот толпы, глашатай зачитал обвинение.

И тут я посмотрела вокруг – дети, сопливые и грязные, с любопытством висящие на заграждении, перешептывающиеся горожане, бедняки и торговцы, служанки и работницы разных мастей, дворовые слуги и воины. Я увидела рыдающую на плече Маршала Ташу, нескольких моих работниц, Исаака Ханта. Сквозь толпу протиснулся мальчишка-Радим и закричал во все горло:

– Не троньте ее, собаки!

Толпа всколыхнулась, и сразу, как заводной механизм, задвигались гвардейцы.

Радим юркнул куда-то прочь, и я резко выдохнула.

Было объявлено количество ударов, и палач слегка натянул плети, издавшие характерный скрип замерзшей кожи. Взглянула на его руки – мощные, жилистые. Медленно и протяжно выдохнула, пытаясь успокоится.

Я подошла к столбу, дотянулась до перекладины – она была высоко, под мужской хват – и приготовилась к тому, что к ей привяжут мои руки.

Пусть это просто быстрее закончится.

Закрыла глаза.

Но вдруг доски эшафота заскрипели – раздались твердые шаги.

Толпа взорвалась возгласами – рокот нарастал, как шум прибоя.

Я коротко обернулась.

Знаете, что случается, когда умираешь в собственном кабинете от чертового инфаркта? Когда живешь в надежде только на саму себя? Когда воспринимаешь собственные промахи, как данность, не перекладывая на других? Когда боишься кому-то поверить и вручить себя?

Случается… он.

Кристиан Корнуэлл поднялся на помост.

Видела ли я кого-то, кроме него? Слышала ли я хоть что-то? Все перестало существовать и иметь значение.

Блистательный Кристиан Корнуэлл, безупречно и богато одетый, поклонился императору и скинул с себя черный добротный плащ. В этот момент один из мужчин, которые пришли с ним, зачитал постулат о возможности получения наказания мужем вместо жены.

Себастиан подошел к перилам, облокотился на них локтями, глядя на происходящее с усмешкой, поднял руку и бросил:

– Замените плети кнутом!

Корнуэлл молча снял куртку. Его взгляд, наконец, столкнулся с моим, и я провалилась в эту бездну.

– Как поживаешь, Ив? – спросил мягко, накидывая куртку мне на плечи. – Смотрю, интересно проводишь время.

Его голос, взгляд и ирония вернули меня к жизни, словно я впервые за долгое время смогла сделать полноценный глоток свежего, живительного воздуха.

– Еще нет, – отозвалась. – Ты как раз все испортил.

Следом за курткой Корнуэл снял камзол и бросил мне под ноги, чтобы я на него встала. А потом он стянул через голову белую сорочку, раздевшись по пояс. От его плеч вверх потянулся легкий пар. Это те самые плечи, за которые я цеплялась пальцами, когда мы занимались любовью.

Он потеснил меня к столбу, взялся руками за перекладину и бросил:

– Привяжите!

И подмигнул мне, словно происходящее его ничуть не пугало.

Когда его руки были крепко привязаны веревками, он бросил мне:

– Иди, Ив.

А я все еще стояла между ним и столбом, ощущая, как внутри все бьется от дикой боли, и уходить не собиралась – нет, я останусь!

Корнуэлл знал, что делал. Продумал это. Но меня терзало ощущение, что так быть не должно.

Между тем палач сменил плети на кнут, остановился в нескольких шагах и бросил взгляд на спину Корнуэлла, словно оценивая фронт работ. Перехватив за рукоять, распустил кнут и щелкнул им по доскам.

Кристиан сильнее сжал перекладины, опустил голову, цепляясь взглядом за мой взгляд. А я увела руки назад, касаясь напряженными пальцами столба, и вжалась в него спиной.

Первый удар был неожиданностью – я вздрогнула и закрыла глаза.

Раздался лишь короткий, резкий свист – кнут лег хлестко. Кристиан дернулся, но не издал ни звука. Только его пальцы сжались на перекладине до побелевших костяшек.

Палач, между тем, отступил на шаг и выдержал паузу, давая зрителям оценить его профессионализм.

А потом последовал второй удар…

Третий…

Я усилием воли заставила себя открыть глаза и тотчас провалилась в магнетический взгляд карих глаз. Корнуэлл смотрел на меня безотрывно.

А кончик хлыста взбивался в воздух и опускался на его спину – снова и снова, полоса за полосой. На снег брызнули алые капли и побежала струйками кровь.

– Не так уж и больно, Ив, – прорычал Кристиан, хотя на его лбу и груди, несмотря на холод, засверкали капли пота.

Он стиснул зубы и облизал губы.

И палач промедлил, взглянул на трибуну. Император коротко кивнул и удары продолжились – еще и еще…

С губ Корнуэлла сорвался рычащий стон. Вены на шее вздулись жгутами, а на руках и груди обозначились жилы.

В нос мне ударил запах металла. Воронье с громким карканьем закружило над помостом. А удары все сыпались и сыпались, не переставая. И палач безмолвно хлестал, не меняя ритма, доводя дело до конца.

И наконец, взгляд Кристиана поплыл, дыхание участилось. Он поморщился и стиснул зубы, сдерживая стон. Сердце у меня сжалось от тревоги. Его рваное дыхание в такт ударам кнута, алые брызги на снегу, дрожь в руках приводили меня в состояние слепой ярости.

Я бросилась ему под руку и встала перед очередным ударом, получая его сполна – вскрикнула от боли. И тотчас услышала возглас Себастиана:

– Хватит! Довольно!

Он стоял у перил, сжимая их пальцами так, словно желал расколоть в щепки.

Мы пересеклись взглядами. Себастиан был хмур, желваки на его щеках ходили ходуном. Его взгляд опалял.

– Вы искупили свою вину, госпожа Корнуэлл! – бросил он. – Корона прощает вас!

И он пошел прочь, дернув свой плащ – его шаги раздались в полной тишине и, наконец, стихли.

Глава 44

Маршалл тепло притянул меня к себе, накинул плащ и тотчас крикнул в сторону:

– Сюда скорее!

На предплечье, плече и спине, куда попал кнут образовалась неприятная рана. Он опустился передо мной на колено, надевая мне на ноги теплые меховые сапожки. А потом придерживая за руку, усадил в карету, укутал колени одеялом. Ташка влетела следом, припадая ко мне в ноги, и принялась согревать дыханием мои замершие пальцы.

– Где Кристиан? – спросила я, в суматохе потеряв его из вида.

В экипаж взобрался седовласый мужчина, молча поставил врачебный чемоданчик на сидение, извлек некие растворы и попросил меня оголить спину, дабы хорошо обработать раны.

Взглянув на них, он заключил, что мне несказанно повезло отделаться так легко. И посему, смазав разными мазями, он выпорхнул в зиму, плотно захлопывая дверь.

Карета тронулась.

– Господин Корнуэлл велел везти вас в городское имение, – сообщил Маршалл. – Он тоже туда приедет…

Зажмурилась.

Его рваное дыхание, стиснутые зубы, блеск глаз… и звуки ударов… – не могу не представлять это ежесекундно.

От пережитого и легкой слабости, а может от сытого тепла, меня начало вести в сторону. Таша села рядом, позволив мне опустить тяжелую голову на ее плечо.

– Все закончилось, Ивушка… Господин Корнуэлл больше тебя никуда не отпустит…

Я вздохнула, сцепив зубы.

Не думаю, что ему нужна такая жена.

Пока мы ехали, я почти ничего не чувствовала, а когда Маршалл повел меня в дом – мне стало дико больно. Рана на спине была рванной, смазанной, хоть и не глубокой.

А ведь Кристиану досталось больше двадцати ударов!

«Ну, это ты зря, Себастиан! Не стоило… – хладнокровно подумала я. – Может, Ивушке и довольно, но с Алевтиной Курагиной ты еще не знаком!»

Я не смотрела по сторонам, лишь под ноги – ступени, ковры, блестящий пол из светлого дерева.

– Я возьму вас и отнесу наверх, – произнес Маршалл. – Держитесь крепко, госпожа.

– Мальчика… найдите Радима, – прошипела, позволив управляющему отнести меня в комнату и уложить на бок в теплую постель.

Меня окутал аромат чистых простыней, уюта и, наконец, я действительно ощутила – все ужасы заточения позади.

В комнате суетились.

Я вновь увидела доктора, он велел напоить меня чем-то мятно-горьким.

Мне растерли ступни – запахло алкоголем. Таша мягко укутала мои ноги, любовно поправила подушку и погладила ладошкой по волосам.

– Поспи… поспи, Ивушка.

Солнечный свет скрылся за портьерами, в мягком полумраке я буквально затерялась и утонула. Слышался только девичий плач, хлопки дверей, шум внизу… в холле. Мне померещились хриплые мужские стоны, и вскоре моя подушка намокла от слез.

А потом я проснулась – солнце все также светило в щель между портьерами. Я чувствовала себя идеально выспавшейся. Кожа на спине была стянута. Кажется, эшафот, кнут и плети – это что-то из прошлого, причем далекого и чужого. Мне захотелось встать и начать действовать – внутри полыхала жажда воли, жизни и движения.

– Ивушка?

Я повернула голову, увидев, как Таша спускает с кресла ноги – она спала в нем свернувшись, как кошка.

– Ты хочешь воды?

– Предпочла бы что-то покрепче…

Она удивленно застыла, потупилась и пробормотала:

– Сейчас принесу.

– Я шучу, краса моя, – осторожно спустив ноги на пол, я заметила, что ступни у меня красные и неприятно шершавые. – Мне бы помыться, а потом я бы встретилась с господином Корнуэллом. Как он?

– Хорошо.

– Кувыркается с женщинами и исполняет сальто с седла? Я серьезно, Таша. Как он себя чувствует?

– С ним эта его… ну.

Кивнула.

– Ну раз там «эта», то буду надеяться, что любовь животворящая быстро поставит его на ноги.

Я поднялась, медленно пошла в ванную.

Таша полила мне на руки из кувшина, и я умыла лицо и шею.

– Я позову доктора, – произнесла она. – Он сказал, что нужно перевязать.

Да-да…

Я постаралась привести себя в порядок – насколько это было возможно. А после того, как явившийся доктор, вновь намазал мне чем-то спину и замотал рану, я сказала:

– Мне нужно увидеть господина Корнуэлла. Он может меня принять?

– У него жар, но он в сознании и держится хорошо. Но я бы не советовал…

– Значит – может.

Так я и поступила.

Таша, конечно, смутилась, потому что я оделась небрежно – приказала принести мне мужнину хлопковую рубашку, которая не должна была сильно прикасаться к спине. С Ташиной помощью одела одну из нижних ее юбок я. Волосы попросила собрать повыше.

И вот такой прекрасной я дошла до покоев хозяина и вместе с доктором заявилась к нему.

Одна портьера была распахнута – стоял запах трав, меда и золы. Комната была большой – даже не совсем спальня, скорее внутреннее рабоче-спальное пространство. Но кровать была внушительной, роскошной и высокой.

Кристиан лежал на животе, под грудью была подложена подушка, чтобы создать небольшой уклон. А перед ним на полу сидела хрупкая, нежная девушка в красивом, но вполне простом платье. Она коротко обернулась и, увидев меня, испугалась – даже слезы в глазах высохли.

На пороге я остановилась лишь на секунду, а затем смело прошагала к постели.

– Привет, – это я сказала незнакомке, а потом обошла кровать и взглянула на спину мужа.

Содрогнулась.

Он был в сознании, его лоб блестел от пота, его лихорадило. Но он не сказал ни слова, поэтому я бросила:

– Кристиан, это всего лишь пара царапин.

– Рад, что ты пришла их оценить.

В его голосе не было злости или обиды. Напротив – нечто сладкое, пробирающее до мурашек.

– Оценить? Ну ок. На все сто по десятибалльной шкале, – ответила я.

Оставив его, подошла к столу, на котором стояли всякие баночки и мази. На секунду прикрыла веки, пытаясь унять сердцебиение – на самом деле, раны были ужасные.

– Доктор, что это за средства? – спросила я. – Расскажите, как и чем вы лечите моего мужа.

Кажется, произнесенная фраза, а особенно слова: «моего мужа» вынудили девушку на полу вздрогнуть.

Я не обратила на это внимание. Сейчас меня заботило, не навредит ли Кристиану это лечение. Знаю я эту их медицину! Еще пиявок притащат или каленным железом начнут жечь.

Правда, доктор попался толковый. Единственное, что я потребовала, делать перевязки чаще и давать господину Корнуэллу питье. И больше никакой золы…

А потом я вернулась к мужу, бесцеремонно уселась совсем близко к нему, отчего его любовница посторонилась. Я коснулась его руки, нежно погладила грубые пальцы и сказала со всей искренностью, на которую была способна:

– Спасибо тебе.

Его темный взгляд в этот момент старался проникнуть в меня, прочесть, ухватиться за мою суть и вкусить ее.

– На тебе моя рубашка, Ив, – констатировал он, словно мои благодарности его мало заботили.

– Хочешь, дам тебе взамен мою? – пошутила я.

Уголок его губ дрогнул.

А взгляд по-прежнему жаждал, ловил, искал… Так горячо, что заболело в груди.

– Я всего-то оставил тебя одну на несколько месяцев, Ив.

– Непозволительно долго. Я заскучала.

Он замолчал.

Его челюсти напряглись, кадык дрогнул.

Грубые пальцы шевельнулись, указательный погладил мое запястье. И в груди у меня все заколыхалось – этот мужчина почти заставил меня заплакать, и я отвернулась.

– У меня странное предчувствие, Корнуэлл.

– Неужели?

– Кажется, ты здорово насолил императору.

Я знала, что Кристиан смотрит на меня – безотрывно. И мне хотелось прижаться к его сухим губам, шептать в них, касаясь ладонями его лица.

Я на секунду представила… а дальше… Наткнулась на внимательный, оскорбленный и пылающий взгляд девушки, что сидела чуть поодаль.

– Я его не украду, не волнуйся, – сказала ей без тени гнева. – Мне нужно сообщить ему одну тайну, за которую нам обоим отрубят голову. Тебе не стоит ее знать.

Кажется, она сотни раз представляла меня. Возможно, она пыталась разузнать, что я собой представляю, как выгляжу… лучше я или хуже, чем она. И теперь ее мир разбился вдребезги. Она поднялась, бросила взгляд на Кристиана, но осознав, что он не остановит ее, ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Вы тоже пожалуйста, – сказала я и доктору.

Какое-то время я смотрела в окно.

Мне больше не хотелось лгать, юлить и притворяться.

Внутри было спокойно, словно я обрела внутреннюю свободу. Возможно, я, наконец, осознала себя в новом, жестоком мире. Я заняла в нем место, укоренилась, вдруг поняв истинную ценность собственным решениям и выбору.

– Кристиан?

Это вышло легко – просто сказать ему по наитию простое и всем понятное:

– Я тебя люблю.

И посмотрела на него, ощущая, как румянец приливает к щекам.

– И знаю, что ты никогда не полюбишь меня. Но то, что ты для меня сделал… с самого начала, я не забуду никогда.

Он ничего не ответил, просто смотрел, слегка нахмурившись.

– И уж прости, но ты должен знать еще одну страшную тайну…

– Страшнее первой, Ив?

– Да, – я опять погладила его смуглую руку, очертила костяшки его пальцев. – Я действительно ведьма.

– Это даже не тайна, Ив. Я всегда это знал.

Мне было больно – кто бы знал, как. Но я рассмеялась.

– Но это правда.

Когда он понял, что я не шучу, его взгляд стал серьезным.

– Никому этого не говори, Ив.

– Иветта Мэдок умерла в том мрачном темном замке, – я опустила глаза, потому что мне сделалось неловко.

Впервые с момента моего появления в ее теле – это осознание жило где-то во мне. Осознание произошедшего.

– Я очнулась в ее теле.

Кристиан не перебивал, а я извлекала из себя каждое слово с трудом, но тем не менее, это давало мне свободу, словно я скидывала с себя оковы.

– У меня тяжелый характер. Никогда не было семьи, да я и не тянулась. Работала, как проклятая. У меня мать рано ушла, потом отец. И… знаешь, я верила только в себя и знала, что деньги и финансовая стабильность дадут мне уверенность и независимость. Меня раздражали все эти клуши, цепляющиеся за мужиков. Зависящие от них. Я не хотела быть такой. Но и другой я никому не нужна. Даже со своими деньгами… никому.

И замолчала, часто сглатывая.

Какая глупость, вот так ему душу обнажать.

Он иного склада, человек другой эпохи, воспитания, нравов.

– Я не понимала, зачем я здесь и хотела жить так, как жила раньше. Думала, что пойду по тому же понятному, надежному пути.

Облизала губы, почувствовав на них соль и тотчас быстро смахнула слезу.

– Знаешь, а я ведь образованный человек. У меня экономическое образование. И я жила в мире, где есть так много всего! Самолеты, например. Даже ракеты… Боже, смартфон! Ты бы знал, что это такое! Метро, автомагистрали, поезда! Ледоколы и атомная бомба! Там есть все, Кристиан, но…

И я, наконец, взглянула на него.

– Там нет тебя.

И закусила губу, потому что он смотрел на меня так, как никогда не смотрел – с искренней нежностью.