Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

19 Анастасия. Надежный берег

19 Анастасия. Надежный берег

Не чувствую ног. Просто переставляю их одну за другой.

Хвоя под подошвами похожа на лаковые иглы рутила, пронизывающие мутный камень. Хрусткие, ломкие, тонкие, как нити отмершей жизни.

Дорога едва заметна, если бы не жухлая трава по обочинам. Хочется просто опуститься на землю, накрыться с головой и позволить инею покрыть меня целиком, превратить в подобие камня.

Главное – не оборачиваться. Как я могла это допустить?! Как умудрилась завязнуть в этой трясине по самое горло?!

Чувствую себя выпотрошенной куклой.

Сесть нельзя.

Если сяду – заплачу.

Если заплачу – не встану.

Гордость – единственное, что сейчас держит меня вертикально.

В груди пусто и горячо одновременно. Слова Егора крутятся внутри, как ржавые шестеренки: женился на твоем даре… инструмент… искал тебя…

Я сжимаю зубы.

Нет. Лучше не думать.

Позади раздается шелест. Сначала тихий, потом отчетливый – земля под шинами. И утробный, бархатный рокот мотора. Статусный автомобиль крадется следом, как сытый хищник, который не хочет нападать, но и добычу из виду не выпускает. Егор держит дистанцию. Дает мне иллюзию свободы. А на самом деле просто ждет, когда я сломаюсь.

Не дождешься. Гордо вздергиваю подбородок и расправляю плечи.

Вокруг – пустота. Ни домов, ни людей. Только бесконечные луга, подернутые седой дымкой, и стена сосен на горизонте. Бежать некуда. Прятаться негде. Поэтому я просто шагаю дальше, глядя прямо перед собой.

Пусть думает, что я справляюсь.

Через какое-то время – не знаю сколько, потому что оно распадается на куски, – впереди появляется машина. Шашечки на капоте кажутся мне самым прекрасным знаком на свете. Выруливает навстречу, останавливается. Открывается задняя дверь.

Выдыхаю: он всё-таки вызвал такси.

Конечно вызвал. Он не чудовище. Не совсем.

Сажусь. Дверца закрывается. Внутри тепло. Пахнет дешевым освежителем, но сейчас это действует на меня успокаивающе. Напряжение в плечах чуть-чуть отпускает.

– Доброе утро, – стараюсь казаться приветливой.

– Доброе, – бросает водитель, не оборачиваясь.

Машина трогается.

Выдыхаю и прислоняюсь виском к холодному стеклу. Память – испорченный калейдоскоп, в котором вертятся осколки вчерашнего дня.

Заботливые руки Егора. Его губы. Соленая горькая вода, обжигающая горло. Моя разгромленная квартира. Сосед на полу подъезда. Гохран. Петр Саввич. Олег. Выстрел. Лицо Егора, искаженное чем-то, что я не хочу называть яростью. Его тело, холодное и горячее одновременно. Снова губы. Таинственный дом. Плед. Телескоп. Фото. Дарственная.

“Моя. Верну.”

У меня начинает дрожать подбородок. Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Только не распускаться!

Внезапно я осознаю: такси идет на приличной скорости, мы уже на трассе, а водитель даже не спросил, куда ехать. Мне разом становится душно и шумно: пульс шарашит по барабанным перепонкам, как отбойный молоток. Голова пылает, кишки наматываются на невидимый кулак.

Он не спросил направление.

Я цепляюсь за подголовник переднего сиденья, подтягиваюсь ближе к водителю, бросаю взгляд на дорогу и потом долго изучаю его профиль. Надо запомнить. Мало ли, что.

Мощный подбородок, под носом рыжая щетка усов, скулы худые и выпирают над ввалившимися щеками. В ухе серебряное колечко с гравировкой рунами.

Он даже не думает глянуть на меня, хотя, совершенно точно, слышит мое сорванное дыхание рядом.

– Куда мы едем? – стараюсь, чтобы голос не дрожал, и получается слишком резко. – Вам сообщили адрес?

– Да, – спокойно отвечает усач. – Москва, Панферова?

Голос обычный. Ничего подозрительного.

Конечно. Я резко выдыхаю и нервно икаю. Егор сказал.

Конечно.

Откидываюсь назад.

– Нет, – сглатываю вставший в горле ком. – Везите на Остоженку.

И называю адрес Марка. Мне больше некуда. Домой никак.

– Понял, – кивает водитель и перестраивается.

Я оглядываюсь. Темный „Майбах“ всё так же висит на хвосте, сохраняя неизменную дистанцию. Егор не оставил меня.

Я сжимаю губы.

– Нельзя ли побыстрее? – снова окликаю водителя.

Он приподнимает ладонь, не выпуская руль, смотрит на спидометр и прижимает педаль газа. Машина поднатуживается и летит быстрее. Только черная тень сзади не отстает. И я обреченно понимаю, что не отстанет.

Ненавижу.

Лжец.

Надсмотрщик.

Спаситель.

Кто ты, черт тебя побери?

Его преследование бесит, но сейчас, когда в моей жизни образовался жуткий вакуум, его присутствие, как ни странно, кажется единственной нитью, связывающей меня с реальностью.

Страшной, позорной, невыносимой. Очень хочется плакать, но глаза предательски сухие, в них будто горячего песку сыпанули. Даже моргать больно.

Каждую секунду ожидаю, что он вот-вот вырвется вперед и посмотрит на меня, и я сжимаюсь в комок, будто он может меня убить одним взглядом, и прячусь в угол.

Когда мы останавливаемся у знакомого дома, силы меня почти покинули. Я прошу водителя подождать, выхожу, оглядываюсь. Черного “Майбаха” нигде не видно. Непроизвольно выдыхаю с облегчением, и замечаю, что плечи, которые я всю дорогу тянула вверх, пряча голову, как черепаха, рухнули вниз. Но вместо радости внутри образуется холодная сосущая тишина. Я инстинктивно “поджимаю хвост”. Померанцев переулок кажется мне слишком широким и незащищенным.

Каждую секунду ожидая выстрела в спину, бегу к нужному подъезду, нажимаю кнопку видеосвязи, едва дожидаюсь ответа и почти кричу фамилию.

Ждать приходится не долго. Тяжелая дверь медленно открывается, и меня овевает запах полироля и свежесваренного кофе. На пороге появляется Марк. Заспанный, в шелковом халате, он молчит и изучает меня, разглядывая с ног до головы. Понимаю, что вид у меня, скорее всего, дикий.

– Заплати за такси, пожалуйста, – мне кажется, что мой голос иссяк так же, как и силы. – У меня с собой ни копейки.

Он кивает, достает из кармана мобильный и выходит к машине. А я переступаю через порог, не дожидаясь его, и направляюсь к лифту. Марк не обидится. Просто у меня перед глазами уже летают черные мухи, и я опасаюсь, что вот-вот хлопнусь в обморок.

Консьерж приветствует меня кивком и сдержанно улыбается. Документов не спрашивает. Память на лица в этом доме так же безупречна, как огранка бриллианта.

Я знаю код. Так что дверь легко поддается под рукой.

Вхожу в его идеально чистую, пахнущую дорогим парфюмом прихожую, сбрасываю сапоги и иду в гостиную. Здесь тихо. Здесь безопасно. Я забираюсь с ногами на глубокий диван, заворачиваюсь в мягкий плед и закрываю глаза. Тишина обволакивает меня, как вата. Я чувствую, как напряжение наконец отступает. И не замечаю, как проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений.

Прихожу в себя от тихого звона ложечки о фарфор. Рядом, на столике, дымится чашка моего любимого чая с лимоном. В красивой вазочке – печенье.

Напротив, в кресле, сидит Марк. Уже переоделся. В одном ухе у него белый наушник, в руках – планшет. Он выглядит как само воплощение стабильности.

– Спасибо, – я приподнимаюсь, притягивая плед к подбородку, и делаю глоток.

Горячая жидкость согревает горло.

Марк откладывает планшет и смотрит на меня. В его глазах – странная смесь сочувствия и чего-то похожего на азарт коллекционера.

– Ну что, Настя? – в его голосе слышится некоторая издевка. – Пришла в себя?

– Я... я не знаю, Марк. Всё так запуталось. Егор... он приемный сын Сергея.

Марк едва заметно усмехается и кивает, глядя на носки своих туфель, будто его это вовсе не удивляет.

Когда я сейчас об этом думаю, то, действительно, нахожу сходство. Высокий лоб, линия бровей… и эти темные глаза. Но мне и в голову не пришло бы. Сергей звал его Жоржем… А потом он пропал. Это все так неожиданно и так странно. И так больно…

– Значит, пасынок все же обломал тебе рога.

Хотя между нами нет светской условности, и я привыкла к тому, что мы не прячемся за излишний пиетет друг с другом, эта фраза ощущается, как оплеуха.

Пасынок?! Вот, как это выглядит со стороны. Вот, почему Марк так точно назвал нашу разницу в возрасте.

– Ты… знал?! – до меня только сейчас доходит, почему Марк так странно себя вел все это время.

Марк усмехается почти с удовлетворением.

– Узнал сразу. Порода, Настя. Ее не спрячешь ни за бородой, ни за новой фамилией, ни за чужими деньгами.

– И молчал?

– Хотел, чтобы ты сама расшиблась об эту скалу. Ты же у нас взрослая. Независимая. Сама решаешь, с кем спать и кому верить.

Я зажмуриваюсь.

– Не смей.

– Что именно? Называть вещи своими именами?

Он откидывается в кресле, и в этом движении столько спокойного превосходства, что мне хочется швырнуть в него чашкой.

– Ты несправедлив, – зачем-то защищаю я того, кого придушила бы своими руками. – Ты его совсем не знаешь.

Я злюсь на Егора. И зачем-то оправдываю его.

– Да? – Марк едва заметно морщит нос, будто унюхал падаль, прищуривается и складывает пальцы домиком у груди. – Зато я знаю, что такое переходящий трофей.

Это так хлестко, что я зажмуриваюсь от очередной вербальной оплеухи.

– Что ты себе позволяешь, – шиплю я.

– Правду, – он достает из кармана платок и вытирает им ладони.

Жест слишком красноречивый. Мне и самой хочется смыть с себя все произошедшее.

– Значит, княжич, получил, что хотел? – добавляет он с усмешкой.

– Княжич?!

Брови Марка ползут вверх, и он недоверчиво приценивается, глядя на меня сверху вниз, будто я только что призналась, что не умею читать.

– Только не говори, что ты до сих пор ничего не поняла.

– Объясни нормально.

– Нормально? – Он медленно проводит большим пальцем по краю чашки. – Хорошо. Сергей усыновил его по той же причине, что женился на тебе. Вы оба экономили ему усилия. Егор был ему нужен. Как ключ.

– К чему?

– К камню.

– Бред.

– Конечно бред. Семейные легенды всегда звучат как бред, пока вокруг них не начинают умирать люди.

– Какая легенда?

Марк смотрит почти ласково. Почти.

– Что «Синий Монарх» когда-то принадлежал предкам Егора. По одной версии – линии Великого князя Константина. По другой – боковой ветви, которую так старательно вымарали из бумаг, что она стала еще интереснее для таких людей, как Сергей.

В груди вспыхивает и лавой разливается злость.

– Не расстраивайся. Мальчик только подтвердил, что Сергей не просто так выставил его из дома.

– Ты не знаешь, что произошло.

– Знаю достаточно. Такие мальчики не исчезают просто так. Особенно если в них просыпается то, что взрослый мужчина однажды уже видел в зеркале.

Я молчу.

Он подается вперед.

– Я не прошу тебя верить, – говорит Марк тихо. – Просто посмотри, кто из нас сейчас рядом. Кто открывает тебе дверь. Кто всегда появляется там, где ты теряешь почву под ногами.

Он делает паузу.

– И к кому ты идешь, когда твой мир снова разваливается.

Слишком правильно сказано. Слишком вовремя. И бесконечно мягко. Так со мной говорил анестезиолог перед тем, как вырубить.

В прихожей щелкает замок. Я вздрагиваю и шарахаюсь в сторону. Марк замирает.

– Ты кого-то ждешь? – у меня внутри все снова напрягается и обрывается.

Он медлит.

В коридоре слышатся шаги. Чужие. Мужские. А Марк смотрит не на дверь.

На меня.

20 Анастасия. Дракон

20 Анастасия. Дракон

Пальцы сжимаются в складках пледа с такой силой, что ткань тихонько трещит. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова колотится в горле, как воробей в силках.

Марк даже не думает встать и пойти в прихожую, узнать, кто пришел. Сидит и изучает меня, будто выжидает момент, когда придется вскочить и не дать мне сбежать.

Неужели все?! У меня мгновенно холодеют руки и ноги, лед сковывает внутренности. В мыслях проносятся картинки последних дней. И чаще всего перед внутренним взглядом появляются чувственные губы Егора. Его глубокий тревожный взгляд. И снова губы. Ненавижу. “Ненавидь!” – отзывается память. – “Только не смей закрывать глаза!”

Странно, что в момент, когда я прощаюсь с жизнью, больше всего боли доставляет мысль о том, что мне было мало. Мало его.

В прихожей раздается сухой кашель. Ручка двери поворачивается, и я перестаю дышать и опускаю ресницы. Предпочитаю смотреть в себя. Не хочу видеть свой последний момент.

– Добро пожаловать, дядя, – произносит Марк с таким почтением, которого я от него никогда не слышала.

Вскидываю голову. Марк поднимается со своего места и складывает ладони одну в другую, будто заявляет “готов служить”. Досадно, что я только теперь увидела его таким. Слишком поздно.

В комнату входит величественный старик, и я с некоторым усилием признаю в нем Петра Саввича.

Строгий, по фигуре скроенный костюм, тонкая трость из макассара – дерева с глубоким полосатым рисунком, который выглядит как застывший шоколад с золотом. Он будто стал выше ростом. Откуда-то появилась военная выправка. Подбородок высоко вздернут, а вечно всклокоченные седые букли идеально зачесаны назад и, кажется, схвачены в хвост.

Он переступает порог с четким стуком каблука, как у опытного танцора. А я таращусь на носки его туфель, отполированных до такой степени, что в них отражаются резные ножки антикварного комода, стоящего рядом.

На секунду мне кажется, что это галлюцинация. Ведь он всегда шаркает и создает раздражающую звуковую кулису.

Он упирается своими водянистыми глазами в меня, и это, наверное, единственное, что не изменилось со вчерашнего дня.

– Анастасия Петровна, – произносит он сухо. – Вы доставляете слишком много хлопот.

Я выпрямляюсь.

– Простите?

– Вчера из архивного бокса исчезли документы. Вы можете объяснить это?

Марк резко подается вперед и перекидывает изумленный взгляд с меня на старика. Видимо он не в курсе.

– Вы не оставили мне выбора, Петр Саввич, – отвечаю спокойно. – Пара лишних секунд – и мне не пришлось бы брать бумаги с собой. А так вы мне даже не дали собраться. Неужели в этом была нужда?

– Вы же слышали шум в коридоре, – он упрямо склоняет голову и смотрит на меня исподлобья. – Нас могли рассекретить.

– Бросьте, Петр Саввич, – не знаю, откуда у меня берется столько наглости и хладнокровия. – Намного загадочнее выглядит моя экстренная “эвакуация”. Не находите? Вы же не ожидаете, что я поверю в то, что вы испугались. Вы, хозяин архивного подземелья, – зачем-то позволяю себе скептическую улыбку.

Раз уж он показался мне без привычной маски, значит игра пошла ва-банк. И мне ничего другого не остается. Только блеф.

Он прищуривается и пару секунд изучает меня, опершись обеими руками на свою трость.

– Где документы?

Выдерживаю паузу. Тут главное – не сболтнуть лишнего. Хотя о чем я. Он в курсе всех моих открытий последних дней.

– Не у меня.

Это правда. И это неожиданно приятно.

Его взгляд становится острее.

– У него?

Он не называет имени, но все мы понимаем, о ком речь.

Молчу. Если честно, я даже не помню, где они. Кажется, остались в машине у Егора.

– Марк, – произносит старик, не отрывая взгляда от меня, – оставь нас.

Марк тут же коротко кланяется, выходит из гостиной и тихо закрывает за собой дверь.

Кажется, я попала в зазеркалье, куда доступ только у избранных.

Пётр Саввич делает пару шагов по персидскому ковру и опускается в кресло напротив. Его ладонь скользит по трости ниже и обнажает круглый набалдашник из уникального раухтопаза. Минимум четыреста карат. Это не камень, а вызов здравому смыслу, который старик просто вдавливает в ладонь при ходьбе. Ему место в музейной витрине, а не на трости.

– Вы понимаете, что сделали? – спрашивает он и прокручивает трость, отчего свет гуляет внутри наконечника, меняя цветовые пятна от золотого до цвета горького шоколада.

– Нашла правду? – пожимаю плечами. – Или ту ее версию, которую мне позволили обнаружить?

Кажется, он специально вертит набалдашник, отвлекает меня и не дает сосредоточиться. Заставляю себя перевести взгляд выше. Его губы едва заметно поджимаются.

– Марк сообщил мне, что камень подвергался переогранке, но вы уверены, что это “Синий Монарх”. Он сильно пострадал, как я понял?

Видно, что старик сильно встревожен и не знает подробностей.

– Теперь я уже не уверена ни в чем. Особенно после вчерашнего.

И это настолько правда, что сказанное звучит предельно искренне.

– Этот бастард обязан вернуть камень домой, – вдруг взрывается он, и я снова напрягаюсь.

Его пальцы судорожно сжимают подлокотник, глаза горят. Он будто дракон, который считает сокровища своей плотью.

– Собственно, я собиралась подать заявку на реституцию, Петр Саввич. Но что, если этот сапфир, и в самом деле принадлежит Волгину по праву наследования? Вы же, наверняка, слышали эту историю.

Петр Саввич фыркает и отмахивается от сказанного, как от зловонного облака.

– Тот факт, что Великий князь Константин – возможно! – он тыкает сухим и крючковатым пальцем в потолок, – обрюхатил танцовщицу… Так это ничего не значит. Обычное дело. Кто за балетными только не волочился! Тогда это считалось признаком доброго здравия. Иначе на ком, помилуйте, прикажете мальчикам из Семьи набираться опыта?! Не на немецких же принцессах, с которыми им потом всю жизнь скучать в спальнях!

– И все же…

– Это недоказуемо! – старик звонко хлопает ладонью по лаковому подлокотнику. – Не осталось ни одной метрики. Мальчик просто из интеллигентной академической семьи. Ничего более.

Звучит с такой определенностью, что становится очень не по себе. И я хочу вытянуть из него все, что можно.

– А как получилось, что Сергей усыновил его, Петр Саввич? Вы же наверняка все знаете…

Он закатывает глаза и потирает сухие ладони с шелестом, напоминающим шорох змеиной кожи.

– Несчастный случай, – наконец отрывисто бросает он. – Официально известно, что родители погибли в автомобильной катастрофе, ребенка определили в детдом. А Сергей перехитрил сам себя. Хотя, нельзя отрицать, он был опытным игроком. Ставил только на редчайшие самородки, – он усмехается, упираясь в меня многозначительным взглядом.

Прикусываю губу изнутри и понимаю, что не могу скрыть той боли, которой отзываются во мне его слова. Возможно, я слишком устала, но мой панцирь дает трещину, и я судорожно втягиваю в себя воздух, чтобы удержать подкатывающие слезы.

Нет. Не сейчас. Я позволю себе быть слабой, когда все закончится. Если закончится.

– Скажите, – осторожно спрашиваю я, – а у Сергея был доверенный ювелир? Кто работает в условиях типа государственной тайны? Не думаю, что переогранку делали за рубежом. У мастера русская школа. Скорее всего, он в городе.

Он снова превращается в настороженного хищника.

– Вы хотите спросить, кто способен работать в абсолютной тишине? – наконец произносит он.

Киваю.

– В столице есть пара теневых мастеров нужного уровня. Но доступ к ним может стоить жизни.

Расслаблено откидываюсь на спинку дивана и обхватываю свои плечи: меня морозит. Ладони не особо согревают, но помогают сдержать эмоции.

– Знаете, – возможно, звучит обреченно, потому что я внутренне уже сдалась на волю судьбы, – вчера меня дважды пытались убить. И я уверена, что попытаются снова. Думаю, прятаться бесполезно. А так я хотя бы узнаю что-то полезное... и помогу вам вернуть камень домой. Только, – снова поднимаю взгляд, – мне нужен такой мастер, который работает под крышей высшего эшелона. Другой не взялся бы.

Дракон довольно хмыкает. Ему явно импонирует то, что он услышал. Я старалась.

– Хорошо, – он складывает пальцы домиком и самодовольно улыбается, и в этот момент я точно вижу их сходство с Марком. – Таких на всю Москву человека три. Я устрою вам встречу с одним из них, кто мог бы. Кто способен переогранить сапфир, не превратив его в серый булыжник. Не знаю, что вы хотите узнать, но мне тоже любопытно, что он расскажет. Если пойдет на контакт, конечно.

– Спасибо.

– Вам придется идти без сопровождения, но говорить будете только то, что я разрешу.

Мне с трудом удается сдержать улыбку в духе: “Интересно, как он будет проверять, что сказано, а что нет?!” На всякий случай киваю на столько подобострастно и покорно, как могу. С этим “доном” нужен максимум лояльности.

– Если попытаетесь вести собственную игру, я ничего не могу гарантировать.

Опять торопливо киваю и делаю испуганные глаза. Впрочем, у меня, наверняка, и так вид перепуганной дурочки. Именно так я себя чувствую.

– И все же, – не сдаюсь я, – если камень родовой, то у наследника есть формальное основание на него претендовать.

– Формальное, – усмехается старик. – В современном мире формальности решают меньше, чем вы думаете. И потом, не забывайте: наследника нет. Нигде в мире.

Он поднимается, давая понять, что разговор окончен, и направляется к дверям. Только на пороге задерживается и добавляет с нажимом:

– Убедите его вернуть документы.

Не знаю, почему меня внезапно радует его требование. Похоже, старик не контролирует ситуацию. И это пугает его больше, чем варварская переогранка легендарного сапфира.