Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

48 Егор. Так

48 Егор. Так

Выбираюсь из капсулы почти живым. Смываю плотную соль под душем, едва заставляя себя двигаться от нахлынувшей мышечной слабости. Ребра все еще горят, плечо налито тупой тяжестью, зато голова абсолютно ясная. Жар отступил. Внутри больше нет этой мутной дрожи, из-за которой мир расходился краями.

Натягиваю мягкие штаны, набрасываю халат и останавливаюсь у двери.

Из кухни доносится смех. Настоящий, не короткий нервный смешок, не вежливое светское “как забавно”, которым она обычно отгораживается от людей. Низкий, живой, с такой соблазнительной хрипотцой.

В моем доме смеется женщина.

Моя женщина.

Слова возникают сами, без разрешения, и я не спешу их гнать. Уже поздно делать вид, что это временно. Случайные женщины не остаются на моей кухне после сделки, которая могла закончиться смертью. Не спорят с моим врачом. Не мажут вазелином мои царапины так, будто это редкость под угрозой исчезновения.

И не смеются так, что хочется остановить время.

Загадкой остается, с кем она так развлекается. Ненадолго.

– Нет, Палыч, это не омлет, это архитектурный проект, – хохочет Настя. – Я не уверена, что его можно есть без разрешения комиссии.

– Анастасия Петровна, у нас с вами не комиссия, а высокая кухня, – невозмутимо отвечает Палыч. – Главное – воздух внутрь загнать. Тогда он поднимается. Как хорошая репутация после правильно поданного скандала.

Я захожу на кухню.

Палыч стоит у стола в кипельно-белом парадном кителе, сухой, седой. Обычно к моему возвращению прислуга уже растворяется в стенах, но сегодня, видимо, особый день. За пятнадцать лет я впервые вижу, как он пытается скрыть улыбку. Похоже, Настя умудрилась взломать даже его оборону.

И, если уж быть до конца честным, кажется, я никогда не слышал, как смеется она сама. Этот смех звучит почти отчаянно – так сбрасывают напряжение после пробежки над пропастью.

Перед ней – тарелка с омлетом, который действительно выглядит так, будто его долго уговаривали стать облаком, и почти уговорили. Рядом зелень, ягоды, тонкие ломтики сыра, тосты, маленький соусник.

Она оборачивается.

Смех уходит не сразу. Еще держится в глазах, на губах, в расслабленной линии плеч. Потом в ней мгновенно собирается привычная конфигурация. Профессор возвращается на пост. Женщина, которая испугалась за меня, прячется глубже. Но не успевает спрятаться полностью.

Теперь я ее вижу. Всю.

– Я смотрю, без меня тут уже сменили власть, – чуть прищуриваюсь, чтобы она не догадалась об этом.

Палыч склоняет голову.

– Власть не сменили, Егор Борисович. Власть покормили, – он бросает на меня быстрый профессиональный взгляд, убеждается, что я уверенно стою на ногах, и отступает собирать посуду.

Настя отворачивается к столу, но я успеваю заметить улыбку.

– Как самочувствие? – спрашивает она деловым тоном.

– Жив.

– Это не медицинский показатель.

– Для сегодняшнего дня достаточный.

Она хмурится. На правой руке у нее тонкие красноватые царапины. Корочки еще свежие. Я задерживаю взгляд на ее руке дольше, чем нужно. Она считывает это и быстро убирает посеченную осколками кисть за спину.

Гордая. Упрямая. Храбрая до смешного. И ранимая именно там, где делает вид, что у нее броня.

– Садись, – говорит она, делая шаг назад и давая мне больше пространства. – Тебе надо поесть.

И смотрит так, будто от первого кусочка зависит дипломатический статус кухни.

Я пробую омлет. Нежный. Горячий. Пушистый. Сыр расплавился, зелень не перебивает вкус.

– Ну, как?

Выдерживаю паузу.

– Голодному есть можно.

Настя медленно поднимает брови. Палыч, все это время безмолвно стоявший у края столешницы, аккуратно кашляет в кулак.

– Егор Борисович, – говорит он с почтительным осуждением, – иногда молчание сохраняет человеку больше, чем репутацию.

– Палыч, ты уволен.

– До завтра, как обычно?

– До завтра.

Палыч кланяется Насте теплее, чем полагается, бросает на меня короткий взгляд и исчезает в служебном коридоре.

Настя садится к столу напротив и наблюдает, как я поглощаю омлет, а потом пододвигает ко мне стакан воды и таблетку. Выжидательно складывает на груди руки и вздергивает подбородок.

– Редко встретишь женщину, которая может командовать молча, – усмехаюсь я.

– У меня опыт общения с мужчинами, которые переоценивают собственную живучесть.

– Это оскорбление или комплимент?

– Диагноз.

Она следит, чтобы я выпил всю воду. Только после этого удовлетворенно кивает и берет со стола тюбик с мазью.

– Теперь плечо. Надо разогреть связки, пока гематома не встала колом.

– Здесь? – выразительно смотрю на мраморный стол, уставленный посудой.

Она скептически окидывает взглядом кухню. Оценивает жесткие стулья, на которых мне не откинуться назад с моим поврежденным плечом.

– Придется перейти в спальню. Там хотя бы есть, обо что опереться.

Сказанное повисает между нами. Она произносит это безапелляционным тоном, но воздух между нами мгновенно густеет. Мы оба понимаем, как это звучит после всего, что мы прошли.

На секунду в ее глазах мелькает то самое движение назад – попытка выставить ментальный щит.

– Исключительно в терапевтических целях, Егор, – добавляет она чуть тише, но взгляда не отводит. – Я же не Лазарь, чтобы раскладывать тебя на столе.

– Хорошо, – я осторожно поднимаюсь.

Тело протестует, но уже не так грязно и глухо, как до капсулы. Настя тут же оказывается рядом, готовая помочь, но рук не тянет. И на том спасибо.

В спальне горит мягкий боковой свет. За окном хлещет дождь. Постель уже разобрана, подушки сдвинуты к изголовью. Никаких лишних вещей. Ничего, за что можно зацепиться взглядом и спрятаться.

Я сажусь на край кровати и развязываю халат. Освобождаю здоровое плечо, а левое подводит – сустав словно заклинило. Настя аккуратно стягивает с меня шелк, обнажая спину. Ее пальцы едва касаются кожи, но вдоль позвоночника все равно пробегает ток.

Она забирается на кровать сзади, встает на колени слева от меня. Движется деловито, почти строго, если не обращать внимания на ее дыхание и игнорировать, как она замирает на полсекунды перед тем, как коснуться.

Холодная мазь. Потом тепло ее ладоней.

Я смотрю перед собой. Плечо ноет. Ребра тянут. Но это всё далеко. Гораздо ближе – ее колени у моих бедер. Она старается быть осторожной.

– Больно?

– Терпимо.

– Ненавижу это слово. Мы слишком много вытерпели за эту неделю.

Ее пальцы проходят по краю гематомы. Боль вспыхивает бело, резко. Вопреки ей я удерживаю дыхание ровным. Но Настя все равно чувствует – под ее ладонью дергается мышца. Мягче распределяет мазь. Через пару минут отстраняется.

– Теперь грудь.

Я поворачиваюсь к ней.

Она смотрит на меня, потом на тюбик, потом на мое плечо и раздраженно выдыхает.

– Нет, так неудобно.

– Могу лечь.

– Ты уже лежал. Мне хватило. Сядь нормально. К подушкам.

– Я сижу нормально.

– Ты сидишь как раненый бронзовый истукан. Отодвинься.

Я подчиняюсь. Медленно отодвигаюсь к изголовью и опираюсь на подушки. Ребра напоминают о себе выразительно. Настя замечает, но не суетится. Только чуть сильнее сжимает тюбик в руке.

– Теперь довольна?

– Нет.

– Профессор, вы требовательны к больным.

Она снова устраивается рядом и тянется к синяку. Поза получается неустойчивая. Ей приходится наклоняться, удерживать равновесие одной рукой, мазь ложится неровно.

– Черт.

– Проблемы?

– Ты слишком большой.

– Исправить не смогу.

– Я заметила.

Она хмурится, будто решает сложную научную задачу. Потом, не глядя мне в глаза, переносит вес и осторожно садится мне на бедра. Сосредоточенно, будто нашла единственно верное положение для процедуры.

От неожиданного давления внизу живота мышцы пресса рефлекторно сокращаются, и ребра мгновенно прошивает. Я невольно каменею, шумно выдыхая сквозь стиснутые зубы.

Настя останавливается. Ее ладони, испачканные мазью, зависают в сантиметре от моей груди. Я чувствую, как ее бедра сжимают мои, и этот жар перебивает любую боль.

– Больно? – ее голос срывается, теряя всю профессорскую уверенность.

– Уже нет, – вру я, глядя на нее снизу вверх. – Продолжай.

И тут она внутренне обмирает.

Поздно, Стаси.

До нее медленно доходит, где она оказалась. Вспыхивают скулы, горло чуть дергается – она сглатывает и заставляет себя смотреть на гематому, а не мне в глаза.

Мазь холодит кожу, но под ее пальцами все равно жарко. Она делает вид, что занята синяком. Я делаю вид, что верю.

Но моя грудная клетка ходит ходуном. Сердце лупит по ее ладони так, что этот бешеный ритм невозможно проигнорировать. На третьем круге ее пальцы сбиваются.

– Не смотри так, – говорит она.

– Как?

– Как будто уже всё решил.

Я смотрю ей в глаза.

– Я решил.

Она замирает.

– Опять? За меня?

– За себя.

Ее губы чуть приоткрываются. Ответ готов. Колкий, гордый, спасительный. Но она не произносит его.

Я беру ее правую руку. Провожу большим пальцем рядом с царапинами.

– Ты всё еще думаешь, что пришла сюда временно? – прижимаюсь губами к нежной коже.

Ее вздох не сбрасывает напряжения.

– Завтра ничего не станет проще. Будут вопросы. Проверки. Твои люди. Люди Хартвелла. Этот твой… Молочаев? Черт знает, кто еще. Возможно, нас обоих размажет по стенке, и все это, – она обводит глазами комнату, – окажется просто красивой паузой перед новым допросом.

– Да.

– И ты сейчас не имеешь права делать вид, что все решено.

– За всё – нет, – я держу ее руку и смотрю на следы произошедшего. – За себя – да.

Она долго молчит.

– И что ты решил? – спрашивает наконец.

– Мне не нужна другая. Мне нужна ты. Со всем, что было до меня.

Ее лицо меняется.

– С твоей стороны, как минимум, бестактно напоминать мне о возрасте.

Вижу, куда попал. В мужа, его смерть, ошибки, гордость, страх оказаться не той, не вовремя, недостаточно... хорошей.

Она прищуривается.

Да. Вот так. Лучше злиться, чем прятаться.

– Не перебивай, – даже не пытаюсь защищаться. – Мне не нужна легкомысленная пустышка, Стаси. Мне нужна женщина, которая может поставить на место лорда Хартвелла, Николая, Марка, меня и половину правительства. Особенно меня. Одним словом – мне нужна ты.

Она фыркает, но глаза у нее снова блестят.

– Самоуверенно.

– Точно.

– Вдруг я не хочу?

– Тогда ты сейчас встанешь и уйдешь в свою комнату. Я не остановлю, – и с этим отпускаю ее руку.

Это стоит мне больше, чем должно. Но я все же разжимаю пальцы.

Настя не двигается. Моя ладонь падает на покрывало, а она продолжает сидеть на моих бедрах. Гордая, упрямая, пойманная в ловушку. Уйти сейчас – значит сбежать. А Профессор сбегать не умеет.

Она смотрит на свою ладонь. Потом на меня.

– А если останусь? – она старается держать тон ровным, но я все равно слышу под ним дрожь.

– Тогда я больше не буду притворяться, что мне достаточно твоей медицинской помощи.

Она опускает взгляд к моей груди. Потом снова поднимает.

– Но тебе же нужна эта помощь.

– Уже меньше.

– Ты самонадеянный.

– Да.

– Властный.

– Да.

– Невозможный.

– Тоже да.

Она медленно кладет тюбик на тумбочку рядом и рефлекторно вытирает остатки мази о свою футболку, не сводя с меня потемневшего взгляда. При этом ее ладонь очерчивает грудь, талию, живот, а потом касается моего лица.

Неуверенно – только в первую секунду. Дальше пальцы ложатся тверже. На скулу. На щетину. На угол рта.

Я не двигаюсь. Пусть сама.

Она наклоняется и целует меня. И в этом поцелуе читается женщина, которая слишком долго запрещала себе хотеть, и наконец устала подчиняться собственному запрету.

Отвечаю не сразу. Секунду держу себя на месте, потому что во мне еще живет ее голос, короткое “не так”. Сегодня она должна почувствовать разницу прежде, чем я позволю себе забыться.

А потом притягиваю ее ближе, перехватывая за бедра и усаживая так, как удобно мне. В боку вспыхивает боль, но ее уже почти не слышу. Потому что Настя ближе, чем была когда-либо. Теплая. Живая. Упрямая. Моя.

Ее ладонь ложится на здоровое плечо, пальцы скользят к затылку.

– Не геройствуй, – напоминает она хрипло, когда напрягаются мои мышцы.

Я усмехаюсь ей в рот и целую уже в полную силу.

Ее оборона ломается не сразу, но я чувствую этот момент всем телом. Еще секунду назад она сдерживалась – и вот уже отвечает жадно, яростно, без остатка. Словно злится на меня за то, что я так долго ждал. На себя за то, что не позволяла себе. На весь мир – за то, что он равнодушно существовал до этой минуты и мешал нам добраться сюда раньше.

Я знаю этот гнев. Я сам из него сделан.

Ее пальцы путаются в моих волосах, тянут, заставляют поднять лицо. Она целует так, будто спорит. И я принимаю спор. Моя правая рука жестко ложится ей на поясницу, зарывается под край футболки, впиваясь в горячую кожу. Притягиваю ее к себе, вжимая в свое тело, и плечо тут же резко простреливает. Плевать. Я просто хочу ее ближе.

И этого у меня темнеет в глазах сильнее, чем от боли.

– Стаси, – выдыхаю я ей куда-то между ключиц.

Она замирает на мгновение. Смотрит сверху вниз. Волосы выбились из прически, на щеках румянец, губы соблазнительно припухли. А в глазах – вызов.

– Что?

– Сейчас – так?

Она понимает сразу.

Вижу, как вопрос проходит через нее. Как касается того самого места, где раньше была паника. Она снова наклоняется так близко, что ее губы почти касаются моих.

– Сейчас – я сама.

– Пока, – хрипло соглашаюсь я.

И это последнее, что мне нужно услышать, чтобы дать желанию выйти из-под замка.

Конечно же, она ощущает это каждым невидимым нервом, но все еще упрямится. Потом сдается. Комкает край своей футболки, резким, почти раздраженным движением стягивает ее через голову и швыряет на пол. На секунду надо мной в полумраке проносится изгиб ее налитой груди и ребер. Она прижимается ко мне и медленно опускается, вздрагивая от каждого нового прикосновения. Я не выдерживаю и сильнее сжимаю ее, направляя, не давая ей больше мучить ни себя, ни меня этой медлительностью. Хватаю ртом ее гладкую кожу, пока она скользит по мне, и едва не вою от того, как близко эта безумная женщина.

Она смотрит так, словно предупреждает: не вздумай торжествовать.

А я сгораю.

Чувствую ее руку у края моих штанов и едва сдерживаюсь, чтобы не поторопить и не толкнуться навстречу. Помню: она хочет сама.

Грубое трение ткани о ткань между становится невыносимым. Тело требует жесткого, резкого рывка вверх, но стоит мне приподняться с подушек, как мятые ребра отзываются глухим, парализующим спазмом.

Я инстинктивно шумно выдыхаю сквозь зубы. Настя тут же хмурится. Ее ладони упираются мне в ключицы, мягко, но непреклонно вдавливая меня обратно в подушки, в изголовье.

– Лежи, – шепчет она. – Я сказала – сама.

– Попробуй, – выдыхаю я, удерживая ее на себе. – Только не думай, что я отдам тебе все.

Она избавляется от оставшейся одежды, медленно, нарочно мучительно, и я даю ей эти несколько секунд власти – ровно до того момента, пока не перехватываю ее бедра и не заставляю опуститься так, как мне нужно.

Когда она принимает меня полностью, я не удерживаюсь и глухо рычу, вжимаясь затылком в подушки, потому что внутри всё мгновенно стягивается в тугой, раскаленный узел. Настя прерывисто вздыхает, запрокидывая голову, ее шея выгибается, а по телу пробегает крупная дрожь. Она замирает на несколько секунд, привыкая, давая нам обоим выжить в этой критической близости, а затем делает первый порывистый, скользящий толчок.

Я крепко сжимаю ее пальцы левой рукой, блуждаю правой по ее животу, груди, шее, ловлю ее губы, когда она наклоняется за поцелуем, и схожу с ума от ее ритма.

Но ее “сама” хватает ненадолго. Я чувствую момент, когда у нее сбивается дыхание, когда жадность становится сильнее контроля. И уже сам задаю ритм – глубже, жестче, не давая ей снова спрятаться. Настя вскидывает на меня потемневшие глаза, будто хочет возмутиться, но вместо этого только рвано выдыхает и вцепляется мне в плечи. Вот так. Теперь уже я веду.

Она дышит рвано, горячо, со всхлипами. Ладони скользят по вспотевшей коже, а внутри живота скапливается такая плотность, от которой сводит челюсти. Ребра горят адским пламенем, плечо разрывается, но эта чистая, концентрированная животная химия между нами глушит любые сигналы мозга.

Нас накрывает одновременно – резко, жестко, как будто в теле не осталось ни одной живой нитки, которая не была бы натянута между нами. Настя вскрикивает и порывисто выдыхает мне в губы. Сжимает мои пальцы так, что хрустят суставы, и это сносит последние остатки моего контроля. Вспышка слепит, выжигая все, что мы пережили за эту неделю. Остается только наше общее, хриплое дыхание.

Настя обессиленно падает мне на грудь, утыкаясь носом в шею с “целой” стороны. Ее тело все еще бьет мелкая дрожь как послевкусие.

Проходит короткая вечность. Мир вокруг нас начинает медленно остывать, возвращаясь к реальности. Дождь за окном все так же хлещет по стеклам.

И тут Настя резко трезвеет. Она приподнимается надо мной, и смотрит округлившимися, хоть все еще слегка пьяными глазами. В них отчетливо читается паника.

– Черт, – шепчет она, и ее голос срывается. – Врач же строго-настрого прописал тебе полный покой! Капсула депривации должна была снизить тонус, а мы… я…

Она в панике оглядывает мою грудь, и на ее лице написано такое искреннее, отчаянное раскаяние, что я не выдерживаю.

– Стаси, – прихватываю ее за затылок, принуждая опустить голову ниже, к моему лицу. – Спокойно. Я цел. И, кажется, впервые за неделю вообще ничего не болит.

– Это эндорфиновый шок, – строго, но уже со слезами в голосе бормочет она, пытаясь включить привычную броню. – Завтра ты не встанешь. И твой Лазарь меня вышлет к чертовой матери. За причинение тяжкого вреда здоровью пациента.

– Пусть только попробует, – усмехаюсь я, прижимая ее к себе. – Ты теперь здесь главная. Привыкай.

Она выдыхает что-то похожее на ругательство, на секунду обмякает в моих руках и тут же отстраняется.

– Погоди. Что ты сказал?

Улыбаюсь и молчу. Нет смысла повторять. Она все правильно услышала.

– Завтра ничего не станет проще, – тихо говорит она. – Скорее всего, завтра начнется очередной ад.

– Знаю.

– Я могу быть невыносимой, Егор. Я не умею подчиняться правилам.

– Уже проверил.

С минуту она молчит. Опускает голову, упирается лбом мне в подбородок. Потом говорит почти неслышно:

– Я боюсь раствориться в тебе. Потерять себя после всего, что выстроила.

От этой фразы во мне все сжимается сильнее, чем от боли.

– Не растворяйся. Мне не нужна тень. Мне нужна ты. Со всеми твоими косяками, непокорностью и способностью уложить на лопатки даже британского лорда. Не касаясь его при этом даже пальцем.

Она долго смотрит на меня. Так, будто проверяет, не спрятана ли в моих словах очередная политическая ловушка.

Нет ловушки, девочка. Всё по-честному.

– А если я всё-таки начну убегать? – устало спрашивает она. – Если инстинкт самосохранения сработает раньше, чем разум?

Я слегка сжимаю ее худенькую ладонь.

– Догоню, – обещаю спокойно. – И напомню, куда ты шла. Сама. Ко мне.

Вдох у нее получается неровный, судорожный, но спина наконец-то полностью расслабляется. Настя медленно опускается рядом на подушки, подтягивая одеяло до подбородка, потом перебирается мне на плечо и снова утыкается носом в шею.

– Я еще пожалею, – сонно бормочет она, засыпая прямо у меня на груди.

– Скорее всего.

– Ненавижу твою честность.

– Привыкай, – усмехаюсь в потолок, целую ее в макушку и прикрываю глаза.

Даже не знаю, как она отреагирует завтра. Скорее всего, я снова все испорчу. Но не сделать не могу.

49 Егор. Царский изъян

49 Егор. Царский изъян

Она спит, уткнувшись мне в плечо, закинув руку мне на живот и ногу на мои голени, будто всегда имела на это право. Брови чуть сдвинуты, губы расслаблены, волосы рассыпались по подушке и по моей груди. Некоторое время лежу неподвижно и не решаюсь вдохнуть глубже. Смотрю на нее и невольно усмехаюсь: та самая женщина, которая не подпускает к себе мужчин.

Но усмешка быстро сходит.

До этой ночи именно так и было. Она ускользала всегда – ловко, спокойно, с тем упрямством, которое сначала кажется холодом, а потом оказывается страхом. Даже в доме прабабки, когда между нами уже почти не осталось воздуха, она сумела меня остановить. И двадцать лет назад не подпускала тоже. Ни на шаг ближе, чем сама считала допустимым. Иначе просто не умела выживать.

До Сергея, похоже, так и не дошло главное: ее нельзя взять наскоком. Можно только дождаться, когда она придет сама. Или попытаться сломать. Он выбрал второе – то, что проще и понятнее.

Скольжу взглядом по ее лицу и только теперь до конца понимаю: этой ночью треснула не только ее броня. Моя, похоже, тоже дала скол.

В этой постели до сегодняшнего дня не ночевала ни одна женщина. Секс – да. Где-то на стороне. Близость – никогда. Я всегда уходил первым. И это казалось правильным, и так нас учили: ничего личного.

А сейчас уже с трудом верится, что это когда-то было моей жизнью, настолько естественной кажется ее тяжесть на мне, ее дыхание у моего горла, ее нога поверх моих.

Я осторожно высвобождаюсь. Настя недовольно шевелится во сне, чувствует потерю тепла. Поправляю ей одеяло, наклоняюсь, коротко, почти невесомо касаюсь губами ее лба. Она, не просыпаясь, рефлекторно задирает подбородок и подставляет губы. Мягкая, манкая, доверчивая.

У меня внутри вздымается темная волна, накатывает стремительно и жадно. Больше всего мне хочется снова притянуть ее к себе и целовать, пока она не забудет, как дышать.

Трудно не вести себя как голодный идиот. Я ждал эту женщину двадцать лет. Но ей нужно время на восстановление. Нам обоим нужно. Поэтому целую мягко и бегло. Всего один раз.

– Спи, – шепчу ей в губы. – Еще рано.

Поднимаюсь с кровати, проглатывая рвущийся стон. Ванная встречает меня прохладой и тишиной. Несколько секунд стою, упершись ладонями в край раковины, и смотрю на собственное отражение. Вид у меня такой, будто меня сначала долго трепали, потом пытались утопить, а под конец зачем-то воскресили. Непорядок.

Фитнес-зона тут же, за стеклянной дверью. Там ждут темная груша, тренажеры, гладкая поверхность бассейна. Голова еще не успела ничего решить, и я автоматически иду туда, босиком, в одних штанах, будто сегодняшнее утро вообще ничем не отличается от любого другого.

Опускаюсь в упор. Переношу вес на руки. И на первом же движении вниз плечо простреливает так, что на секунду темнеет в глазах. Я застываю, повиснув на руках, стискиваю зубы, потом медленно поднимаюсь на ноги.

Что ж, придется заняться тем, что еще поддается контролю: душ, бритва, щетка. Через двадцать минут из зеркала на меня смотрит человек, с которым можно иметь дело.

Потому что момент настал. И если сейчас я промолчу, потом это будет выглядеть как ложь.

Делаю пару шагов по коридору и недоверчиво принюхиваюсь. Странный, непривычный аромат. Щекочущий, влажный, живой. Слишком легкомысленный для этого дома. Несколько секунд стою, прислушиваюсь и иду на запах.

На пороге кухни останавливаюсь, как вкопанный.

На столе – пузатая расписная ваза. И откуда только в моем доме взялась такая?! А в ней – роскошные пионы и неправдоподобно крупные тюльпаны на длинных стеблях.

Цветы в моем доме – такой же абсурд, как смех в служебном коридоре или инициатива со стороны охраны. Первое, что включается во мне, – логика: кто притащил, по чьему распоряжению, какого черта вообще.

А потом во мне шевелится непривычное, теплое, похожее на… благодарность?!

Кто раздобыл пионы в ноябре, я, разумеется, выясню. Но сам факт сейчас почему-то не злит. Наоборот.

Она здесь меньше суток, а в доме уже сдвинулась тектоника. И, если честно, не только в доме.

И вот это, пожалуй, говорит о масштабе случившегося больше, чем все, что произошло ночью в моей постели.

В кабинет вхожу уже без колебаний.

Сейф открывается с привычным сухим щелчком. Несколько секунд просто смотрю внутрь, будто содержимое могло мутировать или потерять свой смысл. Черное дерево, благородный лак, золотая гравировка на крышке.

Еще можно все отложить. Вернуться к ней просто так. Дать ей проснуться спокойно. Сначала кофе, завтрак, пионы. А потом уже серьезный разговор.

Нет.

Молчание после этой ночи нельзя будет списать на осторожную недоговоренность.

Этого между нами и без того было слишком много. А я не умею делать важные вещи в белых перчатках. Идеального момента не будет. Правильной церемонии – тоже.

Возвращаюсь в спальню, тихо присаживаюсь на край постели. Замок шкатулки тихо щелкает, и Настя на секунду хмурится, приоткрывает один глаз, видит меня и сонно жмурится, улыбаясь. Пока она лениво потягивается, одеяло съезжает ниже, обнажая грудь, гладкую линию талии.

Черт.

Я заставляю себя смотреть ей в лицо.

– Стаси.

Сначала она морщит нос. Потом медленно открывает глаза. Несколько секунд смотрит куда-то сквозь утренний свет, словно возвращается из глубины, где еще нет ни меня, ни вчерашней ночи, ни боли в теле, ни стыда, ни счастья. Потом переводит на меня мутный от сна взгляд, подглядывает из-под ресниц. Губы трогает мягкая, еще не собранная улыбка.

Я показываю ей кольцо. Сапфир ловит утренний свет и вспыхивает глубокой, густой синевой.

– Что скажешь? Нравится? – кручу камень, поймав солнечный луч.

– Шикарный, – говорит она хрипло и тянется к нему.

Я перехватываю ее руку и надеваю кольцо на безымянный палец. Все. Для меня обратного пути нет.

Настя моргает.

Я склоняюсь к ее руке, целую теплые пальцы, потом тянусь к губам. Она тут же обвивает меня за шею, сонно, доверчиво, как будто ночью неведомые силы подменили гордую недотрогу.

– Доброе утро, – мурлычет она мне в губы.

– Доброе.

Она отпускает меня неохотно. Садится в постели, и одеяло сползает ей на бедра. Только теперь до нее, кажется, начинает доходить, что на ней нет ничего, кроме растрепанных волос, а я уже одет и собран.

На секунду в ее взгляде мелькает утренний диссонанс: она еще не вернулась из ночи, а я уже готов штурмовать день.

– Ты уже при полном параде? – она натягивает одеяло до горла.

Я молча подаю ей халат.

Она принимает его с короткой, почти благодарной хмуростью, набрасывает на плечи, но не сразу затягивает пояс – сначала все-таки смотрит на руку. На сапфир. На палец, который я выбрал осознанно. И, надеюсь, догадывается, что не случайно.

– Ну? Каков будет твой вердикт, госпожа эксперт с мировым именем?

Настя медленно поднимает взгляд.

– Камень исключительной чистоты, – тихо говорит она. – Натуральный. Васильковый. И, если я не сошла с ума, около двенадцати карат.

Она грустнеет, проводит большим пальцем по кристаллу, но смотрит уже не на него. Куда-то дальше. Внутрь себя. Потом отстраняется, чтобы полюбоваться кольцом и почти с детской, обезоруживающей честностью добавляет:

– Я не должна так говорить, – улыбка выходит почти виноватой. – Это непрофессионально. Неэтично. И совершенно глупо.

Я уже знаю, что она скажет.

– Но я скучаю по нему, – она гладит кольцо.

– Я знаю.

Настя вскидывает голову и всматривается в меня. Вздыхает. Снова переводит взгляд на кольцо.

– Странно.

– Что?

– Оно будто мое.

– Оно твое, – позволяю себе краткую улыбку. – И было твоим всегда.

Поднимаю голову к потолку и командую негромко:

– Сириус, верхний свет. Режим “день”.

Кажется, она перестает дышать. Встает на кровати в полный рост и тянет руку к свету – ближе, еще ближе – и тут же впивается в меня взглядом. Густые брови поднимаются, глаза округляются, губы дрожат.

– Егор? Что… это?!

– Что ты имеешь в виду?

На ресницах уже сверкает соленая вода.

– Есть реверс! – почти кричит она и со смехом бросается мне на шею. – Это же он? Я права? Это он!

Все же, реакция у меня стала хреновая. Едва успеваю развернуться к ней здоровым плечом, ловлю и торможу за запястье протянутой ко мне руки. Но она все же врезается в меня, и я рефлекторно каменею. В глазах темнеет. Я непроизвольно охаю, кашляю.

– О, боже! – Настя подхватывается. – Прости, прости, прости! Я совершенно забыла!

– Все в порядке, – прижимаю ее за талию к здоровому боку. – Никто не пострадал.

– Конечно, пострадал! – жалобно возражает она и отползает от меня обратно к подушкам.

Отдышавшись, кладу перед ней массивную, увесистую шкатулку. Она удивленно рассматривает инкрустацию, гладит лаковую поверхность. Читает гравировку и снова поднимает на меня растерянный взгляд.

– «Царский изъян»? Что за мрачная поэзия?

– По бокам две кнопки. Нажми.

Она смотрит на меня еще секунду, будто ожидает подвоха, потом подчиняется. Крышка медленно поднимается, и жемчужно-серая замшевая подложка подается вверх на скрытом механизме, открывая содержимое.

Настя замирает.

Сначала просто смотрит. На колье. На сердце в оправе. На серьги и браслеты. Потом осторожно, почти неверяще, берет колье в руки. Сердце покачивается на цепи, ловя утренний свет, и синий огонь отражается в ее глазах.

Она молча соскальзывает с кровати и подходит к окну. Держит камень на свету. Чуть меняет угол. Щурится. Очень недолго. Но я даже отсюда вижу момент, когда она находит туманность.

Ко мне оборачивается уже совсем другая женщина. Цвет с лица ушел так быстро, будто его смыло. Губы размыкаются, но голос не сразу подчиняется.

– Егор... – Вот теперь она окончательно проснулась. – Что ты сделал?

– Ничего такого, о чем стоило бы сожалеть.

Переношу вес тела на другую сторону и опираюсь рукой на матрас.

– Не смей, – голос становится жестче. – Даже не пытайся сейчас говорить со мной так, будто мы обсуждаем погоду. Ты понимаешь, что это значит? Ты знаешь, что я вижу?

– Да.

– Нет, – отрезает она. – Это не просто похожий камень. Это не стилизация. Не удачная имитация. Это не копия, Егор.

– Верно.

Она бледнеет еще сильнее. Если это вообще возможно.

– Господи... – шепчет она и проводит ладонью по лбу. – Господи, ты с ума сошел.

Я молчу.

Она хватается за голову обеими руками.

– Господи. Господи, Егор. Нас посадят.

– Не посадят.

– Конечно, посадят! Тебя – за подмену предмета сделки. Меня – как минимум как соучастницу, потому что я была в комнате, я видела предмет, я эксперт, моя фамилия везде, где только можно. Ты понимаешь, каким скандалом это грозит? Международным. С межправительственными нотами, запросами, судами, арестами активов, допросами…

– Дыши.

– Нет! – Она выставляет руку вперед, будто пытается остановить нападение. – Молчи. Я сейчас думаю.

Она начинает ходить по комнате. Быстро. В моем халате, со всклокоченными волосами и помолвочным кольцом, которое до сих пор не идентифицировала как помолвочное. В другой ситуации я бы получил от этого удовольствие. Сейчас разумнее молчать.

Она смотрит на колье, потом на остальные детали, и я вижу, как профессионал в ней вопреки панике начинает считать.

– Этот гарнитур дороже, – говорит она глухо.

– Да.

– Бриллианты другой огранки. Чище. И их больше. Браслет... – она сглатывает и с усилием переводит дыхание. – Браслет тяжелее. И камня здесь больше. Намного больше. Это большая часть оставшихся осколков, так?