Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

46 Анастасия. Не начинай

46 Анастасия. Не начинай

Барс тормозит прямо у входа в особняк. Двигатель стихает. В тишине слышно, как мелко стучит дождь по крыше машины.

– Сидите, – бросает Барс через плечо, выбираясь наружу.

– Барс… – Егор с плохо скрываемым стоном поднимается.

Вертикальное положение дается ему с трудом: он хватается и за спинку переднего кресла, и за ручку над дверью, чтобы сесть ровно.

– Так точно, – парирует Барс, не дожидаясь приказа. – По дому распоряжусь. Врача встречу. Периметр проверю. Потом можете увольнять.

Барс предельно тихо закрывает водительскую дверь, чтобы не доставлять еще больше неудобств нашим и без того больным головам, и с наслаждением тянется до ветвей старого клена, разминая плечи.

Я всматриваюсь в Егора. В темном салоне почти ничего не видно, но его лицо из-за бледности отсвечивает, как луна за облаками.

– Он тебе хамит, – в шутку подначиваю его, чтобы подогреть в нем азарт.

– Он выжил после удара по башке. Теперь считает себя бессмертным.

– А ты себя?

– Уже давно.

– Зря.

Я выхожу из машины прежде, чем он успевает ответить. Холодный воздух бьет в лицо. Я делаю вдох и вдруг понимаю, что только сейчас по-настоящему покинула дом Николая.

Нет, физически мы уже за добрую сотню километров, если не дальше. Но внутренне… меня только сейчас перестал преследовать привкус пепла на языке.

Особняк, в котором до этого были освещены только пара окон, теперь вспыхивает наружными огнями, словно он наконец-то заметил возвращение хозяина и обрадовался. Яркий свет дробится в каплях дождя, превращая двор в сверкающее, холодное полотно, от которого режет глаза после долгой темноты салона.

Егор поднимается из машины ожидаемо медленно. Я бросаюсь к нему, обегаю вокруг внедорожника, но он останавливает меня одним только взглядом.

– Я могу идти.

– Заметно. Прямо триумф воли. Егор Волгин – новый киборг. Но если упадешь, я не понесу. Предупреждаю сразу.

– Зато будешь командовать спасательной операцией.

– Разумеется. Надо же хоть кому-то сохранять голову на плечах.

Он почти улыбается. И эта почти улыбка почему-то бьет мне прямо в сердце.

Внутри дом встречает нас прохладой, запахом дерева, чистого льна и той самой сладковатой амбры, которую я уже не смогу забыть. Так пахнет жизнь, которой я не знаю, но очень хочется узнать. В этих стенах я чувствую себя абсолютно защищенной.

В прихожей появляется невысокий незнакомец с аккуратной бородкой и в очках. Он не здоровается, оттесняет меня плечом и кивает Барсу:

– В кабинет. Там свет лучше и диван удобный.

– Лазарь, только без рук, – хрипит Егор.

– Заткнись. Сколько пальцев видишь?

Он водит кистью перед лицом Егора.

– Три.

– Твой ранг?

– Подполковник.

– У тебя определенно сотрясение, – Лазарь качает головой.

Он цепляет на палец Егору маленький белый датчик и щупает глазницы и под челюстью. Потом маленьким фонариком подсвечивает глаза и проверяет реакцию.

– Зрачки разные, Волгин. Где это ты так приложился?

Под резким светом люстр Егор кажется почти прозрачным.

Приборчик противно пищит, Лазарь бросает быстрый взгляд на дисплей и хмурится.

– Пульс сто десять. Сатурация девяносто четыре. Егор, ты дышишь как загнанная лошадь. Если сейчас найду кровь в брюшине, мне придется кромсать тебя прямо на обеденном столе.

Учитывая состояние Егора, мы как-то стремительно проходим по коридору: Барс практически несет его эти метры на себе. Кабинет встречает нас убойным духом спиртового дезинфектора. Стол идеально чист, Лазарь успел разложить на нем инструменты.

Мужчины укладывают Егора на диван. Наконец, врач замечает меня.

– Вот, что, дамочка, если не собираетесь падать в обморок – стойте в углу и не дышите. Если собираетесь – делайте это в коридоре, мне некогда вас ловить. Чтоб я не слышал ни звука.

С этими словами он берет атравматичные ножницы и просто вскрывает водолазку Егора снизу до ворота, обнажая черную гематому, и потом то же самое проделывает с рукавом.

– Выглядит скверно, – констатирует Лазарь, натягивая перчатки. – Но судя по тому, что ты еще не потерял сознание от болевого шока, это просто массивный забой мягких тканей.

Егор пытается что-то возразить и приподняться, но док прижимает рукой его здоровое плечо:

– Лежи и не дергайся, – и кивает Барсу, который уже держит в руках планшет.

Выдавливает на кожу гель для ультразвука – Егор все же дергается от холода – и начинает водить датчиком по самому темному месту.

– Дыши глубже. Давай, не симулируй, – Лазарь пристально смотрит на экран, где мерцают тени и белые пятна.

Когда он надавливает датчиком на самом воспаленном месте, Егор вцепляется в обивку дивана, и у него на шее вздуваются вены.

Одно дело – знать, что мужчина силен. Совсем другое – видеть, как эта сила держится на одной только воле. Ловлю себя на том, что хочу провести пальцами по его коже там, где не болит.

Господи. Очень своевременно, Стеблова.

– Тебе сказочно повезло, Егор, – провозглашает врач в итоге и вытирает гель. – Свободной жидкости в брюшине нет, кости целы. Завтра ты позеленеешь. Но внутренние органы не задеты. Жар – это реакция на размозжение тканей. Твоему организму нужно переработать весь объем крови под кожей.

Когда он отворачивается к столу, чтобы набрать в шприц лекарство, я делаю шаг из своего угла.

– Мне нужно в капсулу, – глухо говорит Егор, глядя в потолок.

Лазарь замирает с шприцем в руке.

– Хочешь “обнулиться”? Рискованно. Если у тебя поплывет давление, ты там просто захлебнешься в двухстах литрах рассола.

– Барс присмотрит.

– Барс пойдет спать, – отрезает врач. – Но, строго говоря, для мышц это сейчас лучшее лекарство. Магний вытянет из тканей токсины и поможет снять спазм, – он поворачивается ко мне. – Справитесь? Каждые десять минут проверяйте, не заснул ли он. Если начнет бредить или прерывисто дышать, кнопка экстренного слива справа под рукой.

Вопрос звенит у меня в ушах так, будто мне только что вручили не инструкцию, а чужую жизнь. Справлюсь? Смотрю на свои руки – дрожат. Это не укрывается от взгляда Лазаря. Он достает из саквояжа тюбик, холодовый пакет и блистер таблеток.

– Мазь два раза в день. Холод сейчас. Обезболивающее после еды. И покой.

– Покой, – эхом отзываюсь я, глядя на сизую гематому.

Егор переводит на меня тяжелый, воспаленный взгляд.

– Не начинай, Настя.

– Я ничего такого не сказала.

– Ты орешь. У тебя в глазах уже целое отделение реанимации и расписание прогулок по саду, – он делает попытку усмехнуться, но это превращается в судорожный вздох.– Я пойду в капсулу. И пойду сам.

Лазарь окидывает меня беглым взглядом, потом вперивается в Егора, мрачнеет и бросает на стол банку вазелина.

– Если на нем есть хоть одна царапина, – обращается он ко мне, но избегает смотреть в глаза, – замажьте этим. Слоем в палец. Иначе от соленой воды он взлетит до потолка, несмотря на отбитые ребра.

Пока док укладывает свои вещи в саквояж, повисает какое-то неловкое молчание, потому что он явно выглядит недовольным. И я отчего-то чувствую себя виноватой.

– На связи, – бросает он угрюмо, не поднимая головы, и выходит из комнаты.

Барс выходит следом, на мгновение задержавшись в дверном проеме. Его взгляд, тяжелый и предостерегающий, на секунду прикалывает меня к месту, а затем дверь слабо щелкает. И мы остаемся одни.

Когда смолкают шаги и звук удаляющегося мотора, нас оглушает тишина. И она кажется поразительно чужеродной после сумасшедшей гонки. Я все еще ощущаю себя пустоголовой, как осенняя муха, бьющаяся в стекло чисто по инерции. И не понимаю, что надо делать.

Егор с усилием садится на диване, а потом встает слишком резко. На мгновение темнеет глазами, и я уже дергаюсь к нему, но он останавливает меня жестом и удерживается сам.

Стягивает с себя остатки водолазки и бросает на диван к другим обрезкам. Потом берет со спинки дивана темный халат, набрасывает на плечи, но не завязывает. Голая грудь остается открытой, и я очень стараюсь не смотреть туда чаще, чем позволяют приличия, медицина и здравый смысл.

Наконец, я выдыхаю, сбрасываю куртку на спинку кресла, беру вазелин со стола и подхожу к нему.

– Тебе придется опереться на меня, – заявляю твердо, глядя ему в глаза.

Он притягивает меня здоровой рукой за плечо и прижимает к боку. Я обхватываю его за талию. Шелк скользит, и мне приходится поднырнуть под халат. Егор невыносимо горячий.

– Только не торопись, – почти умоляю его. – Если ты рухнешь по пути, я не смогу тебя поднять.

– На стене, в коридоре, есть коммутатор для связи со службой безопасности. Но я надеюсь, нам не придется никого звать.

К моему облегчению, Егор, и в самом деле, делает небольшие шаги и не торопится. Но шагает он очень неуверенно, поэтому я выдыхаю только тогда, когда мы переступаем порог ванной комнаты.

Капсула, похожая на футуристический космический корабль, после нажатия стартовой кнопки начинает гудеть и качать воду. Меня пробирает озноб от одного воспоминания о том, что тут приключилось в прошлый раз.

– Раздевайся, – стараюсь придать голосу командирский тон, но он все равно выдает предательскую хрипотцу. – Я должна тебя осмотреть.

Он стоит передо мной, титанически огромный, и не шелохнется. Тогда я подхожу к нему и дергаю за рукава вниз. Шелк слетает с него и с оглушительным шелестом ложится к ногам.

В его глазах плещется темное, настороженное любопытство. Помогать мне он, видимо, не собирается. Только мышцы медленно перекатываются под кожей, живот вздымается и опадает, как сонное море на рассвете.

Мне ничего не остается, как самой взяться за ремень его брюк и не думать о том, что дрожат у меня уже не только пальцы.

47 Анастасия. Пост номер один

47 Анастасия. Пост номер один

Металл пряжки нервирует пальцы холодом, контрастируя с жаром его кожи. Я чувствую, как под моей ладонью дрогнула мышца на его животе – короткий, рваный спазм, который выдает его сильнее любых слов. Егор молчит, но его присутствие заполняет всю комнату, вытесняя воздух.

Расстегиваю ремень и пуговицы, и вдруг понимаю: он же обут.

Егор прослеживает мой взгляд, и уголок его губ дергается вверх. В глазах читается: “Что ж, профессор, сама начала, сама и заканчивай.” Усмехаюсь этой мысли и опускаюсь на колени. Кафель обжигает холодом, но я его почти не чувствую – только жар, исходящий от Егора, горячит лицо.

Перед глазами – его тяжелые, побитые жизнью берцы. Мои пальцы касаются шнурков. Они жесткие, въевшаяся грязь царапает кожу, и я чувствую, как сильно дрожат мои руки. Это нелепо. Я – взрослый человек, ученый, но сейчас я чувствую себя так, будто совершаю священнодействие.

Егор молчит. Его тишина давит на плечи сильнее, чем если бы он кричал. Я чувствую его взгляд на своей шее – тяжелый, лихорадочный. Чтобы удержать равновесие, он опирается ладонью на мое плечо. Когда я наконец стягиваю первый ботинок и отставляю его в сторону, Егор делает резкий, прерывистый вдох сквозь зубы.

– Настя, – его голос звучит так, будто он долго молчал под палящим солнцем.

Хрипло, на грани шепота.

Я не поднимаю головы. И берусь за второй ботинок.

– Молчи, Егор. Просто молчи.

Когда я справляюсь со вторым ботинком и касаюсь его лодыжки, Егор запускает пятерню в мои волосы, поглаживает, как кошку, и пропускает их сквозь пальцы. И эта неуклюжая ласка кажется мне интимнее любого поцелуя.

Глаза на секунду застилает моим собственным жаром. Меня слегка ведет, поэтому поднимаюсь, цепляясь за него. И когда наши взгляды пересекаются, мне кажется, что пол уходит из-под ног.

– Сначала голову, – шепчу я.

В ответ он склоняется так низко, что его макушка утыкается мне в грудь. Когда моя ладонь ложится ему на затылок, Егор шумно втягивает в себя воздух. И я тоже. Жадно хватаю ртом запах его волос, которые ерошу против роста в поисках возможных ран. Упрямые, льнут к пальцам. Я ищу ссадины, но нахожу только бешеный, четкий ритм пульса у основания его черепа.

Егор вздрагивает под моими руками, будто впервые позволил к себе прикоснуться.

Заставляю его выпрямиться. Пальцы скользят по лбу, по вискам, скулам, шее. Он шумно дышит через нос. А я стараюсь сконцентрироваться на сантиметрах его кожи и не отвлекаться. Чтобы унять дрожь, веду по его руке ладонью и вдруг замираю.

На внутренней стороне предплечья, прямо у локтевого сгиба кожа кажется неровной. Тонкие белые линии, которые я почти приняла за царапины, вдруг складываются во что-то иное. Шрам? Клеймо? Нет. Парусник и ровные, выверенные белые буквы с тонкой красной “тенью”. Отстраняюсь и читаю слово “Дыши”.

Сердце спотыкается. У меня перехватывает дыхание: когда-то у меня была старая зажигалка с такой надписью. Поднимаю глаза. Егор уперся взглядом в стену, и челюсти сжаты так, что под кожей перекатываются желваки.

Хочу что-то сказать, но не получается проглотить колючий ком. И я просто прижимаюсь губами к его груди, а потом ухожу ему за спину. Утыкаюсь лбом меж его лопаток и дышу через рот.

Двадцать лет он носил это на коже. Пока я жила в уверенности, что между нами ничего нет, что его нет. Все это время. Каждый день. Он смотрел на меня сквозь пропасть между нами и беззвучно просил меня жить.

Все это время.

Черт. Глаза жгут слезы, но расплакаться сейчас – большая ошибка.

От его спины идет такой жар, что мне трудно дышать.

Его запах пробирается через гортань и будоражит мои нервы. Ярко, безжалостно, намного сильнее, чем парфюм. Я стою, уткнувшись лбом в его лопатки, и чувствую, как по моим щекам все-таки ползет соленая вода. “Справитесь?” – строго спрашивает Лазарь в моей голове. Шмыгаю носом и зажимаю эмоции в кулак.

Зачерпываю вазелин из баночки – вязкий, мутно-прозрачный. На всякий случай намазываю почерневшее плечо полностью, потому что ничего толком из-за слез разобрать не могу.

Потом берусь за пояс штанов и останавливаюсь, прикусив губу.

– Хватит. Дальше я сам, – хрипло предлагает Егор.

– Лазарь сказал... – шепчу я, не узнавая собственный голос. – Он сказал проверить всё. Нельзя пропустить ни одной царапины.

– Да целый я.

– Звучит не убедительно.

– Тогда проверяй, – Егор тяжело опирается ладонями о борт капсулы, давая мне доступ.

Стоит, низко опустив голову, и я вижу, как раздаются его лопатки от каждого вдоха.

Мои руки скользят вперед, обхватывая его талию. Я чувствую жар его живота и холод металла пряжки. Мои пальцы касаются его кожи там, где заканчиваются приличия и начинается нестерпимая, опасная близость.

– Егор... – я опускаюсь на колени, потому что сил стоять ровно нет. – Пожалуйста. Только не падай.

Брюки нехотя спускаются к щиколоткам и стоят тяжелым комом. Пока я придерживаю ткань, он рвано выдыхает и осторожно вышагивает из них. Теперь его ноги открыты, и я нахожу пару ссадин на бедрах. Кожа содрана, выступила сукровица.

Стараюсь работать быстро. Жирные от вазелина пальцы скользят. Тело глянцево блестит, подчеркивая рельеф мышц. Егор напряженно сопит. Я набираю побольше воздуха в легкие, обхожу его и снова опускаюсь на корточки, чтобы осмотреть спереди. Мне сложно не разглядывать его, и я чувствую себя почти преступницей. Рефлекторно поднимаю взгляд, и почти перестаю дышать. Егор смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде столько вызова и темного голода, что у меня подкашиваются ноги.

– Всё, – шепчу я, поднимаясь. – Больше ничего нет.

И отступаю к двери, не в силах больше выносить этот электрический ток в воздухе.

– Настя.

– Отдыхай, Егор. Через десять минут я загляну.

– Меня будет слышно через динамик, – он указывает на небольшой усилитель сбоку. – Здесь, на дисплее, можно считать основные показатели. Не переживай. Теперь со мной уже ничего не случится. А ты пока поешь. На кухне наверняка что-то съедобное есть.

Переступаю порог на автопилоте. Иду по коридору, потом возвращаюсь. Хожу по дому, как привидение. В моей спальне на кровати разглажено белье из такого тонкого мако-сатина, что он кажется прохладным лепестком розы. Я касаюсь его и отдергиваю руку, чтобы не испачкать: мои пальцы все еще пахнут вазелином и Егором.

В его спальне – тишина и густой запах сандала и амбры. Огромное окно в пол, за которым шумит мокрый лес. Аскетично, ничего лишнего.

Здесь всё подчинено одной воле. А я чувствую себя лазутчиком, который пробрался в цитадель, пока хозяин обезврежен.

Возвращаюсь в ванную, чуть пристыженная. Долго стою около капсулы, не решаюсь позвать его. Таращусь на дисплей, и мой мозг долго упрямится и не хочет понимать буквы и цифры. Но в конце концов мне удается сложить буквы и выдохнуть: “ЧСС 58, SpO2 99%, темп. воды 34,9, темп. тела 38,2”. Вода на три градуса холоднее. Наверняка, сейчас впитывает его жар и охлаждает в ответ. Хоть бы ему полегчало. Из динамика слышно только мерное глубокое дыхание. Будто немного влажное. Похоже, ему все же удалось заснуть. Обратный отсчет времени показывает пятьдесят две с хвостиком минуты.

Надо чем-то себя занять.

Стоит мне переступить порог кухни, как тут сразу же зажигается свет, из серой блестящей панели с хищным шипением выезжает небольшая пиала с крекерами, включается кофе-машина и с диким визгом начинает молоть кофе.

Дергаюсь от неожиданности и застываю на месте, встревоженно оглядываясь по сторонам. Обхватываю себя за плечи, потому что внезапно становится зябко. Но когда мои ноздри щекочет запах свежего кофе, я вдруг вспоминаю, что дико голодна.

Крекеры смешно хрустят уже от того, что я прижимаю их губами. Безумно вкусные. Вот, что мне нужно. Отхлебываю горячий кофе и начинаю трогать панели, как Егор в тот раз, когда выбирал вино. Мне даже удается найти шкафчики с приправами, тарелками и бокалами всех мастей, но ничего съедобного. Наверное, это глупая затея. Лучше просто сесть и подождать. Но время так невыносимо тянется.

В двух шагах от мойки меня застает врасплох незнакомый мужской голос:

– Вы что-то ищете, Анастасия Петровна? Я могу помочь?

От неожиданности взвизгиваю и подпрыгиваю на месте. Оборачиваюсь, но на кухне никого. Только открытые выдвижные шкафы.

– Не хотел вас напугать, – извиняется голос, и я наконец-то нахожу его источник: едва заметный динамик на соседней панели.

– Вы… – пытаюсь припомнить, как сказал Егор. – Служба безопасности?

– Да. Пост номер один.

– Как вас зовут? – чувствую себя глупо, разговаривая со стеной.

– Вы можете называть меня Серый. Я старший смены мониторинга.

Поднимаю глаза в “небо” с молчаливым вопросом: что это за люди, которые предпочитают странные клички вместо имен?! Неужели у Егора тоже есть что-то похожее? Каким животным он называется?!

Мужчина-невидимка терпеливо ждет.

– Серый – это Сергей? – вкрадчиво спрашиваю я.

Он молчит несколько долгих секунд.

– Угадали.

Мне почему-то становится легче от того, что у этого дома даже голос из стены звучит по-человечески.

– Сережа, – обрадованно и с облегчением выдыхаю я, – Егор Борисович в капсуле депривации. А я хотела бы пока что-то приготовить. Может, омлет?

Динамик щелкает и отключается. Потом снова включается.

– Ужин будет через десять минут.

– Нет-нет! – отчего-то пугаюсь я. – Мне хотелось бы самой. Знаете… надо руки чем-то занять.

“И голову”, добавляет кто-то внутри меня.

Серый снова берет паузу и уже веселее отзывается:

– Палыч… Простите. Повар заканчивает и через десять минут подойдет к вам, чтобы показать, что где, и объяснить, что куда.

– Замечательно. Спасибо.

Я как раз собиралась проведать Егора. Выходя замечаю, что на столе открылся люк и автомат подает блюда с нарезкой из сыров со свежими ягодами и вяленого мяса. Но мне некогда.

Открываю дверь ванной, крадусь на цыпочках. Тихо. Проверяю дисплей. Пульс 60, а температура у Егора упала до 37,5. Бишофит делает свое дело безотказно. Даром, что магниевая соль редко бывает прозрачной, часто скорее маслянистой и “грязной”, твердость вообще ни о чем – всего 1,5 по Моосу, можно ногтем раздавить. Но сейчас она для меня ценнее самого чистого бриллианта.

Чувствую себя так, будто с меня свалилась тонна шлака. Даже позвоночнику легче. Оставшееся время тридцать семь минут. Едва сдерживаюсь, чтобы не запищать, как обрадованный ребенок. Глажу черный глянцевый бок капсулы. Умница моя. Пластик кажется прохладным, а внутри – его жар и еще тридцать семь минут, в течение которых он обязан не сдаваться.

Зависаю над динамиком. Дыхание едва слышно, но оно вроде бы ровное. Топчусь некоторое время рядом и возвращаюсь.

Первым делом – к переговорному пункту на кухне.

– Сережа, – тихо зову я.

– Да, Анастасия Петровна.

– А можно сделать так, чтобы я тут слышала динамик капсулы депривации?

– Конечно, – кажется, он улыбается.

Пост номер один отключается, и я слышу Егора. Теперь его вдохи звучат громче, перемежаясь с тихим плеском воды. Видимо, он двигается во сне. Смеюсь и хлопаю в ладоши.

И не замечаю, что рядом беззвучно сдвинулась панель. В кухне стоит высокий сухощавый мужчина лет шестидесяти и смотрит на меня так, будто находится здесь давно.