Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

10 Анастасия. Катастрофа

10 Анастасия. Катастрофа

Пробуждение ощущается медленным и вязким, словно я все еще барахтаюсь в плотной соленой воде. Первое, что чувствую, – это не солнечный свет, а чужое тепло. Оно исходит со спины, окутывая меня тяжелым, уверенным коконом.

Замираю, боюсь даже вздохнуть. Память возвращается вспышками: темнота, удушающая паника, ледяной ужас и сильные руки Егора, выхватившие меня из… смерти? А потом… он нес меня в спальню. Я помню шероховатость его рубашки под щекой и свое отчаянное “нет”, которое сорвалось с губ, когда он укладывал меня на подушки.

Осторожно поворачиваю голову. Так и есть. Егор лежит совсем рядом. Даже во сне его лицо не кажется расслабленным: меж бровей пролегла глубокая складка, а челюсти плотно сжаты, словно он продолжает невидимый внутренний бой. Лежит прямо поверх покрывала, и в его руке, закинутой за голову, между пальцами – прядь моих волос.

Тихонько отстраняюсь, локон беспрепятственно выскальзывает. Егор, кажется, не слышит движения рядом, и у меня есть момент рассмотреть его совсем близко. Высокий лоб, упрямые густые брови, педантично контурированная трехдневная небритость. Склоняю голову на бок и пытаюсь себе представить, как нужно ухаживать за почти бородой и прической, чтобы они даже во сне выглядели идеально.

За последние два дня я так привыкла к этому суровому мужчине, что мне кажется, мы знакомы всю жизнь.

Мой телефон коротко тренькает где-то рядом. Звук в утренней тишине кажется слишком громким.

Приподнимаюсь, стараясь не разбудить Егора, и выхватываю аппарат из сумочки. Еще одно новое сообщение с неизвестного номера. Пальцы мелко дрожат, снять блокировку получается только с третьего раза.

На экране фото.

Зернистое, снятое явно с высокого ракурса. Дергаюсь вперед: Егор ведь сказал вчера, что ставни закрыты. Но теперь солнце заливает панорамное окно белым утренним светом. И шторы задернуты только на треть. На снимке отчетливо видно кровать и две фигуры. Я, свернувшаяся калачиком, и Егор за моей спиной, как гора, прикрывающая меня. Его рука лежит на моем бедре, как собственнический жест захватчика.

Под фото подпись: “Экспертиза через постель? Какова цена вашего слова теперь, профессор? Если это фото уйдет в печать, мир узнает, как именно вы подтверждаете подлинность камней”.

Одно такое фото, слитое в академическую сеть или в СМИ, и мое имя будет навсегда стерто из списков уважаемых экспертов. Никто не станет слушать про “панику в капсуле” и “счастливое спасение”. Все увидят только то, что захотят увидеть: продажного специалиста, купившегося на харизму и деньги заказчика.

Это не просто шантаж. Это публичная казнь, когда годы работы стирают одним жестом – положив твое тело поверх твоего имени. Без суда, без права на слово. С одним-единственным приговором: “она сама виновата”.

– Что там? – голос Егора, хриплый со сна, заставляет меня напрячься еще больше.

Мне очень хочется его прибить. Прямо сейчас, этим самым телефоном. Но я молча поворачиваю экран к нему.

Егор вглядывается в изображение несколько секунд. Его лицо каменеет, как в первый день нашего знакомства. Он медленно выдыхает, и в этом выдохе столько угрозы, что меня пробирает озноб.

– Это пришло сейчас?

– Какая разница, когда?! – мой голос срывается на крик. – Ты лег в мою постель! Я ведь сказала “нет”, Егор! Я же просила! А теперь у них есть это. Ты понимаешь, что мне конец? Моя работа, мои исследования, дело Сергея… всё пойдет прахом, потому что ты… – случившееся внезапно накатывает на меня невероятной тяжестью, я поворачиваюсь к нему, и произношу каждое слово отдельно. – Что ты вообще делаешь в моей постели?!

Он взъерошивает свои волосы и прячет взгляд. Вскакиваю с кровати, путаясь в полах длинного халата. Меня трясет от ярости и осознания собственной беспомощности .

– Стаси, послушай меня, – он встает, тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь и срываюсь на почти звериный рык, потому что только так могу скрыть слезы. – Ты же помнишь. Вчера ночью нас уже атаковали. Оставить тебя одну в этой комнате значило подставить под прямой удар. Я лег здесь, потому что переживал за твою безопасность.

– И как, помогло?! – я тыкаю пальцем в экран телефона. – Они сняли именно то, что хотели! Ты дал им идеальное оружие против меня. Марк был прав, ты не спасаешь, ты захватываешь территорию. И сейчас ты разрушил мою жизнь эффективнее любого снайпера. Скажи честно! Ты специально?!

Егор подходит вплотную. Его тепло, которое еще пять минут назад казалось уютным, теперь – удушающая хватка.

– Если ты действительно думаешь, что я позволю им это опубликовать, ты меня совсем не знаешь, – цедит он сквозь зубы. – Я найду источник. Каждого, кто к этому причастен.

– Поздно искать гада, когда яд уже в крови, – я отступаю, хватаюсь за спинку стула, потом за голову. – Мне нужно уехать. Сейчас же. Я не могу оставаться здесь ни секунды.

– Ты никуда не поедешь. Это небезопасно.

И в этот момент я понимаю: фразы могут быть разными, но смысл у них всегда один: ты больше ничего не решаешь.

– Ты мне не тюремщик! – вскидываю подбородок. – Мне нужно в архив. У меня есть зацепка по документам, которые ты мне показал вчера. Там сбой в логике. Я должна проверить оригиналы актов ревизии. Если я докажу, что цепочка была подделана еще тогда, этот компромат потеряет смысл. Мое слово будет подтверждено документами, а не через постель.

На самом деле мне для полной картины немедленно нужны бумаги Сергея.

– Я пошлю своих людей, они привезут всё, что нужно, – отсекает Егор.

Его циничная попытка отстранить меня от дел выводит меня на грань самообладания.

– Нет! – я почти выплевываю это слово ему в лицо. – В спецфонд допускают только по биометрии и личному ключу. Твои люди там только двери вынесут и наделают административных проблем, а мне сегодня уже нужны факты! Без твоей великодушной “опеки”!

Чем дольше я истерю, тем мрачнее становится он, тем жестче сжимаются его челюсти, тем мертвеннее взгляд. Между нами искрит, как оборванный провод под напряжением.

– ХВАТИТ! – Его голос взрывается в тишине спальни, как пушечный залп, и я мгновенно трезвею. – Ты сейчас замолчишь и сделаешь, как я сказал.

Это не просто крик. Это властный, животный рев человека, чей хваленый титановый контроль окончательно пошел трещинами. Стекло в панорамном окне жалобно и тонко звякает, а я физически чувствую, как звуковая волна бьет мне в грудь, заставляя сердце пропустить удар и провалиться куда-то в желудок.

Я замираю, сжимаюсь внутренне. Воздух в комнате будто мгновенно выгорает.

Егор делает шаг ко мне – быстрый, хищный. Он не кричит больше, но его шепот сейчас страшнее любого крика.

– Сядь. На. Место, – цедит он, делая внушительные паузы, отчего каждое слово падает, как кипящий свинец, и я плюхаюсь на кровать быстрее, чем успеваю сообразить.

Он замолкает резко, будто сам услышал свой голос со стороны. Взгляд скользит по моему лицу – и на секунду темнеет.

– Ты не в институте, Стаси, и это не научный диспут. Нас вчера пасли как дичь на отстреле. Ты понимаешь, что до архива ты просто не доедешь? Тебя упакуют в машину на первом же светофоре, и я даже не буду знать, в какой канаве тебя искать!

Он нависает надо мной, загораживая свет. Его глаза сейчас – два провала, в которых нет ни тени того тепла, что согревало меня всю ночь. Сейчас он выглядит как человек, способный убить. Или, по крайней мере, стереть в порошок любого, кто встанет у него на пути. И в этот момент я впервые по-настоящему пугаюсь Егора Волгина.

– Никаких выходов, – повторяет он, и его челюсти сжаты так, что кости на лице кажутся высеченными из камня. – Ты останешься здесь под моим присмотром, пока я не зачищу этот периметр. Это не обсуждается.

У меня гудит голова и ощущение такое, будто реальность нереальна. Щеки горят, в ушах шумит. Холод в затылке – тот самый, из прошлой жизни – парализует. Знакомый алгоритм: сначала тебе приказывают, потом тебя запирают “для твоего же блага”. Я чувствую, как невидимый ошейник затягивается на горле, лишая возможности возражать.

Мое лицо горит, а сама я задыхаюсь. Спохватившись, осознанно замедляю дыхание и разжимаю рефлекторно сжавшиеся кулаки.

Я сама тоже явно перегибаю палку. В сущности, он же не виноват. Он просто хотел меня защитить.

Все это время Егор пристально наблюдает за мной, и в какой-то момент злость в его лице прячется за привычную непроницаемость. Кажется, он сам понял, что его реакция – как-то слишком.

Но извиняться Волгин, видимо, умеет еще хуже, чем просить.

– Кофе или чай? – спрашивает он так буднично, словно минуту назад не вдавил меня обратно в тот самый страх, из которого сам же вчера вытаскивал.

От неожиданности я на пару секунд совсем перестаю дышать и даже не мигаю. А Егор разворачивается к двери и через плечо добавляет:

– Завтрак будет готов через четверть часа. Зубная щетка на правом умывальнике – твоя, – он запинается, на мгновение задерживается, чуть склоняет голову и исправляет сказанное. – В смысле, новая.

И выходит.

Оставшись в одиночестве, выдыхаю весь скопившийся от возмущения в легких воздух. Сдуваюсь, будто стравленный воздушный шарик.

Еще вчера все выглядело так четко и ясно. Я была хозяйкой ситуации. А теперь я на полном ходу влетела в катастрофу и не представляю, как буду выбираться.

Уныло плетусь в ванную. Мало того, что на меня какой-то гад собирает двусмысленные материалы, орет заказчик, втершийся ко мне в доверие, так сейчас еще одеваться придется во вчерашнее.

Противно от одной мысли, что вещи так и остались брошенными на полу. И я пугаюсь, когда этой кучи не нахожу, даже больше, чем вида черной капсулы посреди комнаты.

Обмираю и начинаю хаотично рыскать. Вещи обнаруживаются в шкафчике, в идеальном порядке. От них пахнет свежестью и чужим домом. Кто-то входил сюда, пока я спала. Кто-то трогал мое белье, раскладывал по линейке. Эта беззвучная забота невидимого персонала кажется мне изощренной формой слежки. Меня мутит от одной мысли, что неизвестно, чьи руки прикасались к самому интимному…

К черту. Останусь в халате.

К завтраку я все же опаздываю, потому что Егор уже сидит за столом, листает свой планшет и смакует кофе из маленькой чашечки. Увидев меня, он вскидывает брови, мерит меня взглядом с босых ног до головы, которую я все же соизволила привести в относительный порядок, встает и отодвигает барный стул, приглашая меня сесть.

Кажется, этот человек никогда не улыбается. Выглядит свежим и собранным, будто едет на раут, как минимум: накрахмаленная рубаха, галстук и атласная жилетка. Только смокинга не хватает.

Сажусь и запахиваю плотнее полы халата. Впрочем, Егор больше не смотрит на меня. Подвигает стул, возвращается на место и спустя мгновение – он полностью погружен в происходящее на экране планшета.

Но я чувствую, нет, я знаю: он фиксирует каждое мое движение, каждый сбитый вдох.

– Пей, – он пододвигает ко мне чашку, не поднимая головы. – Черный, без сахара.

Запах настолько крепкий, что на мгновение кажется, будто он прочищает мозги лучше любого нашатыря.

Я делаю глоток. Горечь обжигает язык, возвращая чувство реальности. Боже, как я голодна! Отламываю кусочек теплого круассана.

Но сначала о деле.

– Мне нужно забрать архив Сергея, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Он в спецфонде Института геммологии. Я сдала его туда под опись сразу после похорон. Тогда я не могла… не хотела это открывать. Но теперь я думаю, там ключи. К камню, к документам, к тому, почему его убили.

Егор наконец отрывается от планшета. Его взгляд – холодный, лишенный сочувствия – сканирует мое лицо.

– Напрасный труд, – отрезает он.

– Почему?!

– Потому что в этом мире ничего ценного не лежит без присмотра пять лет. Если в этом архиве было хоть одно слово, способное пролить свет на “Синего Монаха”, его оттуда вычистили на следующей неделе после того, как ты закрыла замок.

– Ты проверял? – я подаюсь вперед, забыв о голоде. – Скажи прямо: это сделал ты? Это твои люди “облегчили” папки Сергея?

Егор медленно ставит свою чашку на блюдце. Стук фарфора о фарфор звучит как выстрел в висок.

– Если бы это сделал я, Стаси, ты бы увидела почерк своего мужа в моем архиве. Не так ли? Ты сейчас мыслишь категориями обиженной вдовы, а не эксперта.

Я чувствую, как внутри закипает холодная ярость.

– Тогда скажи мне, умник, где искать оригиналы? Если институтские копии – липа, если архив Сергея пуст… где та точка, в которой правда зафиксирована официально?

Егор молчит. Он задумчиво проводит пальцем по краю планшета.

– Странный вопрос для эксперта международного уровня, – произносит он наконец. – Ты и сама прекрасно знаешь. Государственное хранилище. Там лежат не копии. Там лежат оригиналы, акты приемки и передачи 1920-х годов. Фототаблицы на стекле. То, что нельзя подправить в фотошопе или переписать на современной бумаге.

Я криво усмехаюсь, чтобы скрыть боль уязвленного самолюбия. Безжалостная сволочь этот Волгин.

– Гохран? Ты серьезно? Ты же знаешь процедуру. Официальный запрос от Минфина или ФСБ. Согласование три месяца. Группа сопровождения. Я буду работать в комнате с тремя камерами и офицером, который будет дышать мне в затылок. К тому времени, как мне вынесут эти папки, мы оба будем либо в чьем-то подвале, либо в овраге, если следовать твоей логике.

– Есть и другой путь, – Егор понижает голос, и в его глазах мелькает опасный блеск. – ГАРФ. Государственный архив РФ. Описи “Антикварного экспортного фонда”. Там пыльно, скучно и… доступно для тех, у кого есть правильное удостоверение.

– Нет, – я качаю головой. – ГАРФ даст нам только общие списки конфиската. “Предмет №412, сапфир, вес такой-то”. Мне нужны технические пометки. То, что писал хранитель на полях, когда у него в руках были оригинальные подтверждения. Ты прав. Такое есть только в секретных фондах Гохрана.

Егор откидывается на спинку стула, изучая меня.

– Ты сейчас требуешь невозможного. А я не фокусник.

– Ты сам сказал, что ты человек, который всегда берет свое, – я смотрю ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – У тебя есть там свой сотрудник? Кто-то из старой гвардии, кто помнит Сергея?

Егор долго молчит. Я слышу, как тикают часы в холле.

– Не припомню, чтобы я когда-либо заявлял подобное о себе. Но не важно. Я одного не понимаю. Вчера мы вроде бы договорились о том, что работаем на одной стороне. То есть, вместе. А ты пытаешься водить меня за нос даже в сложившейся кризисной ситуации. Есть причины?

– Ты о чем?! – у меня снова леденеют внутренности.

– Такой человек есть у тебя, – наконец говорит он, и я готова провалиться сквозь землю. – Не так ли?

Мысли хаотично скачут, лица мелькают перед внутренним взором, там же назойливо мигает неоновая вывеска “Гохран”.

– Петр Саввич… – наконец вспоминаю я, – Нас познакомил Сергей на каком-то закрытом мероприятии. Хранитель первой категории. Очень пожилой, но милый человек.

– Он самый. Старый лис. Но это риск. Если тебя там возьмут, я не смогу вмешаться. Тебя просто “сотрут” из системы. Ты готова стать соучастницей должностного преступления ради бумаги столетней давности?

Я смотрю на свои руки. Они больше не дрожат.

– Я стала соучастницей в ту секунду, когда зашла в твой дом, Егор. Давай свой план.

11 Анастасия. Рисковый план

11 Анастасия. Рисковый план

Звонок старожилу Гохрана дается мне труднее, чем должен был бы. Я ухожу в кабинет, подальше от тяжелого взгляда Егора. Но он заходит следом. Не спрашивая разрешения, просто вваливается в моё временное убежище и становится у окна, спиной ко мне.

Широкие плечи перекрывают половину обзора. Приходится признать: в его доме у меня нет и не может быть укрытий. Егор не просто наблюдает – он теснит меня, заставляя дышать тем же наэлектризованным воздухом, что и он. Каждое его движение, даже неподвижность, отдает властью.

Номер старика отзывается длинными, заунывными гудками. Я представляю его: в синем халате, среди пыльных стеллажей и специфического запаха, который за десятилетия впитывается в поры тех, кто работает в Гохране. Мне представляется, что это запах латекса, часто дезинфицированной поверхности и дряхлой вечности.

– Алло? – голос Саввича дребезжит, как треснувшее стекло.

– Петр Саввич, это Анастасия Стеблова.

Ожидаемо, сначала в воздухе повисает осторожная пауза.

– Ах, Анастасия Петровна, наш Ферсман в юбке! Как же, как же! – голос старика на мгновение теплеет. – Спасибо, что помните меня, руину архивную. Чем обязан, госпожа “Спектр”?

Старик пытается шутить, но тревожная настороженность звучит громче смеха. Люди его склада чувствуют беду за версту.

– Мне нужна Ваша помощь, Петр Саввич. Срочно.

– С премногим удовольствием! Чем могу служить?

– Мне надо попасть в архив, посмотреть документы по одному камню из Императорской коллекции. За двадцатые годы. Можно это сделать через вас? В обход официального запроса?

Старик аккуратно кашляет и надолго исчезает с линии. Он не кладет трубку, но тишина становится абсолютно глухой. Я почти физически вижу, как он там, в своем архивном царстве, прижимает трубку к груди и оглядывается по сторонам. Страх – это инфекция, и Петр Саввич только что ее подхватил от одного моего вопроса.

– На это нужно будет пару недель, – его голос наконец возникает в трубке вместе с далеким шумом московских улиц. Видимо, открыл из предосторожности окно. – И некоторые… скажем так, вложения. Накладные расходы.

Егор за моей спиной удовлетворенно хмыкает. Этот звук бьет меня по нервам не меньше, чем вымогательство старика.

– Само собой, Петр Саввич, – торопливо соглашаюсь я, ловя одобрительный кивок Егора в отражении окна. – По поводу денег не беспокойтесь. Но мне нужно срочно. Точнее, сегодня.

– Нет, что вы! Побойтесь Бога! – смеется тот, но смех выходит сухим. – Это же надо все раскопать по разным разделам, отсортировать. Копии снять. Да чтобы никто внимания не обратил. Пожалейте старика. Я не хочу под расстрельную статью.

– Вам не составит труда, я знаю, – я давлю, чувствуя на затылке взгляд Егора. – Достаточно экспертного архива по особо крупным камням. Особый реестр уникальных самоцветов. Речь идет о “Синем Монахе”. Том самом.

Пауза. Тяжелая, как сейфовая дверь.

– С ума сошла? – Саввич переходит на торопливый, свистящий шепот. Дыхание его становится тяжелым. – Настенька… Зачем ты меня в это впутываешь? По Москве такие слухи ползут… Говорят, ты связалась с Волгиным... А этот “олигарх” не чист на руку…

– Кто говорит? – сердце пропускает удар.

Мое имя уже полощут в кулуарах. Так быстро?! Внутри всё обрывается с тупой, ноющей болью. Неужели крамольное фото уже пошло по рукам?

– Ты же знаешь, у нас небольшое сообщество… Слухи распространяются быстрее, чем свет в бриллианте.

– Слухи меня не интересуют, – отсекаю эту тему, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость. – Меня интересует дело. И только оно.

– Настя, я старый человек. Мне до пенсии всего ничего…

– Егор Волгин гарантирует вам безопасность. И достойную старость. Я не прошу выносить документы. Мне нужно тридцать минут. В пересменку.

– Ты просишь меня о преступлении, – шепчет старик.

– Я прошу о справедливости для Сергея. Потому что мертвые за себя просить не могут.

Слышу, как на том конце что-то падает. Имя моего покойного мужа сработало как таран. Егор медленно поворачивается и чуть склоняет голову. В его глазах странная смесь уважения и холодного расчета. Он знает, что старик сдастся. И я тоже это чувствую.

– С этим проклятым “Монахом” иначе не бывает, – выдыхает Петр Саввич. – Ладно. В полночь. У четвертого входа. Придешь одна. Если увижу хоть одну лишнюю тень – не открою. И передай своему Волгину… если он меня сдаст, я заговорю. Старикам всегда есть что сказать. А мне и терять уже нечего.

– Волгин услышал, Петр Саввич, – голос Егора, низкий и вибрирующий, врывается в разговор. – Благодарю за содействие. Финансовую сторону мы решим без Анастасии Петровны.

Я отключаюсь. Руки мелко дрожат, и я прячу их в складках халата. Егор рассматривает меня, привалившись плечом к косяку. Он выглядит опасно довольным.

– Жестоко ведешь переговоры, – роняет он. – Сергей бы оценил. Ты научилась бить по чувствительным местам не хуже него.

– Я просто научилась выживать в твоем мире , – огрызаюсь я, пытаясь скрыть дрожь. – Мне надо домой. Немедленно.

– Нет. Ты не будешь шляться по городу у всех на виду. Исключено.

– Ты хочешь, чтобы я пошла в хранилище в банном халате?! – я взрываюсь. – Я не собираюсь напяливать на себя вещи, которые ночью трогали чужие руки! Мне нужны мои инструменты. Моя работа не делается на коленке!

– Тебе купят всё, что ты скажешь. Любое оборудование. Любую одежду. Назови марки, через час они будут здесь.

– Я не твоя содержанка, Егор! – этот крик копился во мне всё утро и теперь он прорывает плотину. – Даже если ты называешь это защитой. Ты не можешь поставить меня в витрину и одевать и раздевать по прихоти! Ты хочешь, чтобы меня все называли “куклой Волгина”? Тебе мало того, что ты уже натворил? Я отказываюсь. В конце концов, у меня есть гордость и принципы!

Его взгляд тяжелеет. В кабинете становится душно.

– Речь не о шмотках, Стаси. Речь о том, что ты должна быть там, где я могу тебя достать за секунды. За воротами этого дома на тебя открыта охота. И если ты думаешь, что твой старый свитер защитит тебя лучше, чем бронированное стекло моей машины, то ты либо очень наивна, либо просто хочешь со мной поспорить.

– Я хочу чувствовать себя собой! В этом доме я – никто. Призрак, которого ты кормишь. Если я не получу свои вещи, я просто сойду с ума в твоей стерильной пустоте!

– Я не собираюсь спорить с тобой на эмоциях. Либо ты аргументируешь, как взрослый человек, либо сидишь тихо и ждешь курьеров.

Я заставляю себя выдохнуть. Гнев – плохой союзник.

– Хорошо. Аргументы? Пожалуйста. Охрана заберет у меня мобильник на входе. Кроме того, там везде встроены генераторы электромагнитных импульсов. Цифра там умирает. Я уже видела, как файлы исчезают, будто их и не было. Пленка так не испаряется. Дома у меня есть надежный “Никон”. Маленький, пристреленный, он помещается в алюминиевый кейс из-под реактивов. С химией охрана обычно не связывается. Так что есть шанс, что не отнимут. Ты же умный человек. Ты же понимаешь, что мне нужны не мегапиксели, а доказательства, которые не исчезнут?

Мы молчим. Тишина в кабинете становится вязкой. Егор изучает меня, и я вижу, как в нем борется инстинкт контроля и признание моей правоты.

– Хорошо, – цедит он наконец, отступая от окна. – Ты поедешь. Но на моих условиях. Заходим в квартиру, берешь чемодан – и назад. Десять минут. Никаких прогулок. Поняла?

– Поняла. Но я поеду одна. Ты привлечешь лишнее внимание.

Вопреки ожиданиям, он не спорит. Просто кивает.

– Одевайся. Быстро.

Я возвращаюсь в спальню и смотрю на атласное платье. Это необъяснимо никакой логикой, но вчерашнее, даже мятое, я надела бы охотнее. Пусть мне было бы неприятно напяливать несвежее, но всяко лучше, чем непонятно кем и непонятно чем “освеженное”. От одной мысли, что кто-то неизвестный касался моих вещей, меня передергивает. Чувствую себя голой, чуть ли не облапанной портовыми пьяницами.

И поэтому возвращаюсь к Егору. На цыпочках. Он как раз заканчивает какой-то жесткий разговор по телефону.

– Что еще? – спрашивает он, отключаясь.

– Дай мне что-то из своего гардероба, пожалуйста. Хоть старый свитер.

Он медленно разворачивается ко мне всем корпусом.

– Зачем?

– Не спрашивай. Просто дай, – чувствую, что щеки медленно начинают гореть.

– И все же, я должен понять твою логику, – Егор испытующе смотрит на меня.

– Если я влезу сейчас во вчерашнее платье, меня стошнит, – тихо произношу я и смотрю в пол, потому что выдержать его взгляд сейчас невозможно.

– Тебе привезут вещи. Любые. Через сорок минут. Просто скажи, что тебе нужно.

– Нет.

Я понимаю, что сбиваю его с толку, но сама себя плохо понимаю. Он складывает руки на груди, и от этого будто становится еще выше и шире, чем обычно.

– Ты понимаешь, что просишь?

– Свитер, Егор. Это так много?

– Нет, – он качает головой. – Это пустяки. Но ты просишь не свитер.

Черт! Он прав.

У меня нет ни одного достойного аргумента. Я не могу объяснить, что со мной происходит. Единственное, в чем я абсолютно уверена, – мне нужна вещь, которую он носил.

– Пожалуйста, не спрашивай, – почти шепчу я. – Просто дай.

Он пару секунд молчит, разглядывая меня с ног до головы, но в конце концов соглашается:

– Идем.

Мы заходим в его спальню. Здесь всё такое же, как он сам – строгое, дорогое и холодное. Пахнет кедром и его фирменным брусничным дымом. Егор открывает массивный шкаф и просто сгружает мне в руки охапку вещей.

– Выбирай.

Я тащу этот “улов” к себе и вываливаю на постель. Огромный черный свитер из тонкого кашемира кажется мне самым уютным предметом на свете. Я натягиваю его через голову, и меня накрывает его запахом. Тяжелым, мужским, пряным. На секунду я даже закрываю глаза.

Чужая вещь вдруг оказывается ближе к телу, чем всё мое собственное. Ткань ложится на плечи мягко, почти властно, будто меня укрывают не свитером, а надежным молчаливым присутствием.

Свитер доходит мне почти до колен, рукава свисают, как у Пьеро. Я подворачиваю их, стараясь не создавать лишний объем.

В зеркале я вижу женщину, которая надела вещи своего мужчины. Эта мысль обжигает так резко, что я невольно отступаю на шаг.

Своего?

Нет. Конечно, нет. Просто мне нужно во что-то одеться. Вчерашнее платье кажется опасным, а новые вещи – очередной аккуратной клеткой, приготовленной без моего участия.

Этот свитер почему-то не требует от меня ничего. Только греет.

И именно это пугает сильнее всего.

В панике возвращаюсь к стопке вещей. В любых штанах из предложенных я тону окончательно. Безнадежная затея. Впрочем, свитер так хорошо подходит к моим сапогам, будто это современный ансамбль от культового стилиста.

Я выхожу в холл. Егор стоит у двери, проверяя часы, и держит мое пальто наготове. Когда он поднимает на меня взгляд, его зрачки на долю секунды расширяются.

Он не улыбается. И никак не комментирует то, что видит.

Но воздух между нами снова начинает искрить.

– Готова? – его голос звучит чуть более хрипло, чем обычно.

– Готова.

Он помогает мне надеть пальто, и мы выходим в промозглую московскую сырость.

Я запускаю руку под пальто и трогаю мягкий кашемировый кокон, и мне впервые за долгое время кажется, что я действительно под защитой. Даже если эта защита – самая опасная ловушка в моей жизни.