Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

– Да.

Настя медленно поднимает голову.

– То есть британцам ты отдал не самое ценное.

– Я отдал им более, чем достаточно.

Она смотрит на меня так, будто сейчас швырнет в меня этим сердцем.

– Более, чем достаточно? Ты это серьезно? Егор, если Хартвелл поймет...

– Не поймет.

– А если поймет? – теперь ее уже несет. – Если кто-то когда-нибудь сопоставит вес, огранку, архивы, старые акты, экспертизы? Если это всплывет через пять лет, через десять, через двадцать? Ты вообще понимаешь, что такое артефакты подобного уровня? Это не просто твоя семейная драгоценность, это политический динамит!

Она задыхается от ярости. И от страха.

Я выпрямляюсь, не спеша. Подхожу к ней, останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.

– Стаси.

– Не называй меня так, когда я пытаюсь не убить тебя.

– Тогда просто слушай.

Она стискивает зубы.

– Хартвелл получил гарнитур примерно на сто миллионов фунтов. Плюс шкатулку, которая сама тянет минимум на половину этой суммы. Это нижняя цена, Стаси. Не аукционная.

Настя моргает.

– Что?

– Они получили достаточно, чтобы считать себя победителями. И достаточно дорого, чтобы больше не копать.

Она молчит. Ее дыхание заходится, руки дрожат.

– У них на руках свидетельство о том, что “Монарх” уничтожен, – продолжаю я. – При этом у них есть дупликат из прошлого века, который никто не рискнет оспаривать. Гигантский сапфир.

Она упирается в меня тяжелым взглядом.

– Теперь вспомни формулировку заключения экспертизы, которое ты подписала. Там ни слова о туманности.

Сомнение просачивается в ее сознание. А я продолжаю уже тише:

– Этот вопрос для них закрыт. И закрыт красиво.

– Красиво? – выдыхает она с неверящим смешком. – Ты называешь это красиво?

– То есть, ты намерена обсуждать со мной риски и цифры, лишь бы не говорить о главном?! – меня уже разбирает злость.

Она смотрит на сердце у себя в руках так, будто оно жжет ей пальцы.

– Что может быть сейчас важнее?! – она с силой сжимает сердце в кулаке. – Каким образом, Егор? Объясни!

– Да, я подменил сердце заранее. Второй гарнитур был собран по тем же чертежам. Колье должно было совпасть полностью. Остальное – уже вопрос мастерства и времени. Ты сама видишь, огранка бриллиантов здесь другая.

Она дергается, будто я подцепил ее профессиональный нерв крючком.

– Но… как?! Каким образом он оказался у тебя?! Ведь я…

– После нашей первой встречи, – я внимательно наблюдаю за ней, мне кажется, она близка к обмороку. – У меня был код доступа к вашему сейфу. Всего лишь дело техники. А для страховки от любопытных у меня был сертификат о синтетическом происхождении камней.

– Который я уничтожила, – Настя опускается на край кровати так резко, будто ноги перестали ее держать. – Ты выкрал его… чтобы отдать мне? – Настя выдыхает, кажется, весь воздух и закрывает лицо руками. – Я сейчас не знаю, что сильнее: желание поцеловать тебя или ударить.

– Начни со второго. Так честнее.

– Боже мой. Замолчи, – шепчет она, не поднимая головы. – Просто помолчи минуту.

Она чуть покачивается, не отводя взгляда со своих рук, сцепленных в замок. Там, в ладонях спрятано ее сокровище. Ведь она хотела его? Я уверен, что хотела.

– И что, по-твоему, я должна с этим делать?

– Что решишь.

– Ты понимаешь, что вообще переложил на меня?

– Да.

– А если я заявлю о находке?

– Значит, заявишь.

– И ты не остановишь?

– Нет.

Она молчит. Я вижу, что у нее впервые сердце дрогнуло не от страха.

– Почему?

– Потому что я слишком долго решал за всех. И слишком дорого это обошлось.

Повисает пауза. Потом она встает и отходит к окну.

– Почему ты так странно назвал сет?

– Думаю, ты и сама понимаешь. Только неидеальное на самом деле ценно.

Она долго смотрит на дождь и на капли, стекающие по стеклу.

– Ты сейчас говоришь не только о камне.

– Возможно.

Настя медленно поднимает правую руку. Смотрит на кольцо так, будто видит его впервые по-настоящему. На безымянный палец. На то, как точно я выбрал размер. На то, как естественно камень сидит на ее руке. На то, как нелепо теперь делать вид, будто это просто драгоценность.

– Егор... – теперь в ее голосе нет ни злости, ни паники. Только потрясение. – Подожди.

Наконец-то. Я вижу, как мысль доходит до нее.

Сначала в глазах – пустота. Потом ужас. Потом ярость. Потом что-то совсем другое, от чего у меня под ребрами вдруг тянет сильнее, чем от ушиба.

– Егор.

– Да.

– Это помолвочное кольцо?

– Да.

– Ты надел мне помолвочное кольцо, пока я спала.

– Ты не спала.

Она снова хватается за голову и быстро проходит из угла в угол.

– Ты нормальный? Ты сделал мне предложение во сне?

– Ты узнала меня, улыбнулась и поцеловала. Для меня этого достаточно, чтобы считать тебя проснувшейся.

Она моргает сердито. Я застал ее врасплох в самой уязвимой ситуации.

– Ты... – у нее дрожат губы. – Ты вообще умеешь делать хоть что-нибудь так, чтобы у меня каждый раз не рушилась картина мира? – она хлопает себя по лбу и возмущенно добавляет. – Ты понимаешь, что это шантаж, а не предложение? Ты снова решил за всех. А должен был спросить!

Она делает шаг ко мне, решительно снимает кольцо, берет мою ладонь и кладет кольцо на середину. Потом закрывает мои пальцы поверх кольца. Сил, чтобы сжать их в кулак, у нее, конечно, не хватает, но намерение предельно ясное.

Таращусь на свою горсть, в ушах шумит кровь, сердце ухает за кадыком. На секунду внутри все обрывается.

– Еще раз, – требует она.

Поднимаю на нее глаза.

– Что?

– Сначала вопрос. Потом кольцо. Не наоборот! Даже если очень хочется продемонстрировать тяжелую форму наглой самоуверенности. У тебя чудовищная привычка решать за других.

Медленно сжимаю кольцо в кулаке.

Вот она, моя женщина. Никому не позволит украсть собственное “да”.

Резко выдыхаю и опускаюсь на одно колено. Ребра тут же взрываются, в глазах темнеет, и я едва не теряю равновесие. Дурацкое решение в моей ситуации, но плевать.

Настя резко подается ко мне.

– Егор!

Останавливаю ее жестом. Ее щеки стремительно становятся пунцовыми, и она сжимает ладонью горло. Смотрю на нее снизу вверх. В моей руке кольцо. За окном мокрое утро. Впереди ад, люди, протоколы, неизвестность и последствия.

К черту.

– Выходи за меня.

Она моргает так часто, будто ей в лицо метет колкий снег, и прижимает пальцы к пылающим щекам. Рот открывается и закрывается беззвучно.

– Ты понимаешь, что я не буду удобной женой? – у нее наконец получается сказать это с третьей попытки.

– Я не заказывал удобную.

– Я не брошу работу.

– Попробуешь – отвезу обратно в институт.

– Я буду спорить с тобой при людях.

– Рассчитываю. Иначе заскучаю.

– Я могу быть невыносима.

– Ты повторяешься.

– Я могу испортить тебе жизнь.

– Даже не надейся.

В ней снова бурлит невозможная смесь: аристократка, упрямица, девочка со спутанными волосами, женщина, которую я хочу всю сознательную жизнь, эксперт, способный уничтожить меня одним точным выводом.

– Встань, пожалуйста, – она протягивает мне раскрытую ладонь как помощь.

– Ответ, – напоминаю я.

– Егор…

– Ответ, Стаси.

Она закрывает глаза. Вздыхает.

– При одном условии.

– Слушаю.

– Ты никогда больше не назовешь меня Стаси. Стаси утонула, – хмурится она. – Двадцать лет назад.

– Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

Она долго смотрит на меня. Потом устало пожимает плечами.

– Выбирай сам. Только не из прошлого.

Я смотрю на сапфировое сердце в ее руке.

– Царица.

– Ты невыносим, – она закатывает глаза, полные слез. – Бронзовый истукан, – добавляет шепотом.

– Я все еще жду ответа. И надеюсь, не сдохну раньше.

Она смотрит на меня еще несколько долгих секунд. Потом закрывает глаза. Я вижу, как дрожат ее ресницы, губы, подбородок. Потом она открывает глаза и кивает. По щекам катятся горошины слез, но она улыбается.

Мой мозг, приученный за долгие годы десятки раз перепроверять информацию, отказывается верить.

– Да? – уточняю на всякий случай.

Настя слабо, почти бессильно усмехается.

– Да, Волгин. Пока ты не устроил еще один международный скандал – да, – и протягивает мне пальцы, чтобы я надел кольцо.

Оно садится идеально и тут же ловит “солнечного зайчика”. Я доволен. Оно достойно своей хозяйки. Умная вещь.

Поднимаюсь медленно, со скрипом и искрами в глазах. Не важно. Настя тут же хватает меня, помогает встать и одновременно смотрит так, будто собирается прибить за героизм. Потом вдруг льнет ко мне. Осторожно, чтобы не задеть ребра. Лбом в грудь, руками за талию.

Прижимаюсь губами к ее ароматной макушке, потом заставляю поднять лицо, беру его в ладони и целую. Медленно, глубоко и долго.

Сапфировое сердце горит в утреннем свете. Почему-то мелькает мысль, что оно вынуто из моей груди, и внутри живет одна непокорная женщина, которая даже счастье принимает только после протокольной поправки.

50 Анастасия. Без букета

50 Анастасия. Без букета

Я стою на небольшом постаменте посреди кабинета императрицы Александры Федоровны и уже ненавижу слова “еще чуточку”.

За высокими окнами – розы и море. Внутри – белый мрамор и мягкий июньский свет, в котором Ливадия выглядит декорацией к чужой безупречной жизни.

И я в ней – центральный объект экспозиции.

Лидочка расправляет помпезные складки, а я после пяти часов укладки, макияжа и примерок изображаю статую, вокруг которой суетится эта старательная помощница Лолиты.

– Не дышите так трагически, – доносится ее голос откуда-то из-под юбки. – У меня от вас булавки нервничают.

– Это не я, – нервно отшучиваюсь и снова вглядываюсь в чистый горизонт за окном. – Это платье переживает за свою судьбу.

– Еще бы ему не переживать, – язвит Лолита из планшета, подключенного через закрытый спутниковый канал в обход глушилок. – До него дошли слухи, как ты обошлась с предыдущим.

– Я знаю, что нет мне прощения, – вздыхаю я. – Мне его тоже до слез жаль, Лола.

– Не убивайся, – великодушно разрешает Лолита. – Оно отработало на двести процентов. Количество новых клиентов позволило мне поднять цены в полтора раза.

Лолита снова превзошла себя. Тяжелый жемчужно-серый шелк микадо утопает под расшитыми мелким жемчугом цветами. Стоит мне сделать вдох, и лепестки на корсете едва заметно шевелятся, создавая иллюзию, что платье дышит вместе со мной. Но самое главное – глубокие, незаметные, спрятанные в скульптурных складках карманы. Идеально. Можно спрятать не только платок, но и свидетельство о праве пожизненного пользования, к примеру. Или дамский пистолет.

Нервно хмыкаю от этой мысли.

Я не хотела этого приема. Сама необходимость держать осанку, улыбаться вовремя, быть безупречной женщиной при важном мужчине слишком фонит прошлым, о котором так хочется забыть.

И все-таки прием важен и как знак, что война действительно закончена, и как подтверждение, что я не тень при Волгине, не трофей и не удачно подобранная деталь к его новой биографии.

Это наш общий статус.

Эта мысль до сих пор звучит внутри непривычно. Почти неприлично.

– Правый каскад ниже, – командует Лолита. – Нет, Лидочка, не так. Он должен падать свободно, а не извиняться за свое существование.

– Я сейчас сама начну извиняться, – бормочет Лидочка, забираясь на маленькую скамеечку. – Анастасия Петровна, не двигайтесь.

– Поздно. Мысленно я уже сбежала.

На мое счастье в открытое окно залетает плотный порыв вечернего бриза. Приносит запах нагретой хвои, соленого моря и роз и холодит мои плечи и тугой корсет.

На столике у зеркала лежит открытая шкатулка. Я стараюсь не смотреть туда, но взгляд все равно возвращается к сапфировому сердцу. Фото– и видеосъемка на церемонии запрещены, но я все равно рискую.

В этих стенах частная жизнь автоматически становится частью большой истории.

Лолита будто слышит мои сомнения.

– Настя, жестокосердная, ты так великолепна в этом платье, что у меня чесотка. Мне непременно нужно сделать пару кадров для канала! Пожалуйста! Этот шедевр должны видеть все!

– Не должны. Лола, мы договаривались: публикация только через месяц, после официального релиза. И фон на фото заблюрить в ноль.

– Я все понимаю про безопасность, милая. Но платье в чем виновато?

– Я же обещала тебе пару красивых снимков. Имей терпение.

– Официальный фотограф уже готов, – вставляет Лидочка. – Но материалы сначала пойдут в отбор.

– Отбор! – с отвращением восклицает Лола. – Это надругательство над искусством! Мне нужны самые горячие новости!

– Хорошо, сдаюсь, – прячу улыбку, но ее все равно слышно. – Вот, Лидочка закончит, и я потерплю еще пару минут, лишь бы ты была счастлива. Но использовать их ты сможешь только послезавтра, слышишь?

Я не произношу это вслух, но мысль отдается в висках тупым стуком. Какой-нибудь удачный ракурс, но без колье. Не дай Бог, если оно попадется на глаза британцам. Я не имею права надевать его. И не могу не надеть.

Это сердце Егор отдал мне как свое. Это важно для него. Это важно для меня.

Полгода назад я сказала «да» мужчине, которого знала всего неделю. В здравом рассудке я бы так не поступила: взяла бы паузу, составила список рисков и закрылась бы в своей “башне”. Но тогда у меня на ладони оказалось сердце “Синего Монарха”, на пальце – его кольцо, а передо мной стоял Егор, признавший за мной право решать самой за себя.

И я выбрала жизнь, а не безопасность.

– Всё, Анастасия Петровна, мы почти готовы, – Лидочка осторожно трогает меня за локоть. – Колье?

Я киваю.

Сапфир ложится тяжело и неизбежно. Поднимаю глаза к зеркалу и на секунду перестаю узнавать женщину перед собой.

– Вот теперь, – негромко говорит Лолита, – платье знает, для кого его шили.

Оно, и в самом деле, волшебное – вдруг дает призрачно-васильковый отлив, будто ткань заразилась цветом от драгоценного камня. Строгое, царственное и одновременно чуть легкомысленное. Лола права: настоящее произведение искусства.

Лидочка быстро моргает и деловито возвращается к юбке.

– Так. Не плачем, – бормочет она. – Никто не плачет. Слезы по расписанию после церемонии, шампанского и строго после фотографий.

Стук в дверь звучит по-свойски уверенно, но я все равно вздрагиваю всем телом.

Я ведь знаю, что в безопасности, что у Егора все уладилось в управлении, его восстановили. Обошлось без конфискации. Формально закон на нашей стороне. «Царский изъян» теперь числится особой государственной ценностью, переданной мне в пожизненное хранение и пользование.

Тонкий юмор разведчика – сделать свадебный подарок абсолютно легальным и поставить меня под защиту президентского указа.

И все равно у меня под ребрами дрожит беспокойный нерв.

– Кто это? – оборачиваюсь назад.

– Барс, – щеки Лидочки предательски розовеют.

– Войдите, – уже громче отзываюсь я.

Он появляется на пороге в строгом сером костюме. Официальный протокол, судя по виду, попытался договориться со службой безопасности и проиграл. В руках у него тонкая папка. Взгляд быстро скользит по комнате, задерживается на окнах, мраморном камине, на мне – и тут же уходит в сторону с безупречной корректностью.

– Егор Борисович просил передать, что все готово, – докладывает он. – Вещи погружены, все на мази. И он будет ждать, сколько потребуется. Сегодня ваш день.

– Так и сказал? – я скептически веду бровью.

– Барс! – Лолита прищуривается и вдруг взрывается фейерверком эмоций. – Мой любимый мужчина и в чужом костюме! А ну-ка, повернитесь.

Барс даже не моргает. Лишь коротко склоняет голову в знак приветствия.

Лидочка медленно поворачивается к экрану.

– Ваш… любимый?

– О, да! – забавляется Лолита. – Я его одевала к приему у британского посла. Великолепный объект! Стоит прямо, молчит, терпит. Почти идеальный мужчина.

Барс ловит мой взгляд с выражением “И это все я терплю исключительно для вас.”

А Лидочка излишне прилежно выглаживает складку у моего бедра.

Я смотрю на Барса через зеркало.

– Сколько их?

Он понимает сразу.

– Сорок семь. Не считая персонала и охраны.

В горле снова дергается какая-то настырная мышца.

Сорок семь. Значит, не регистрация, а маленький Венский конгресс с шампанским.

– Кто?

Барс открывает папку.

– Из высоких гостей – княжеская чета де Полиньяк-Гримальди из Монако. Шейх Мансур аль-Хамдани с сыном. Махараджа Синхаджи Рао Сингх с женой и дочерью. Один из принцев Лихтенштейна с матерью, принцессой Анной-Марией. Наше руководство, представители фонда...

– Кира здесь? – нетерпеливо прерываю его.

– Да. Прибыла с мужем. Просила передать, что счастлива присутствовать на бракосочетании, и уже взяла под контроль дамскую часть гостей. Кажется, они там организуют какой-то благотворительный фонд.

Лидочка резко поднимает голову.

– Дамы – это моя часть ответственности.

– Теперь у нас двое ответственных, – невозмутимо возражает Барс.

– На смотрины приехали, – сухо резюмирует Лолита.

Я закрываю глаза.

– На чьи?

– Милая, это же аристократы. Вдруг на чужой свадьбе подвернется своя историческая необходимость? Или юной индийской принцессе приглянется наш Барс? Перед таким красавчиком даже я не устояла бы.

– У нас свадьба или дипломатический брачный рынок? – мрачно спрашивает Лидочка.

– В высшем свете это часто одно и то же, – отвечает Лолита. – Просто цветы дороже.

Лидочка, кажется, хочет сказать что-то убийственное, но в этот момент тянется выше, чтобы поправить крупный цветок на лифе. Скамеечка под ее каблуком едва заметно уходит в сторону.

Дальше все происходит молниеносно.

Каблук соскальзывает, Лидочка взмахивает рукой, булавки летят во все стороны и с шорохом осыпаются на пол. Я только успеваю пискнуть, прищуриться и прикрыть глаза ладонью.

А вот Барс в одну секунду оказывается рядом, подхватывает Лидочку за талию и удерживает под локоть, почти снимает ее со скамеечки. Ее рыжие локоны бьются ему в лицо, но он даже не уклоняется.

В комнате становится до звона тихо.

– Спасибо, – шепчет Лидочка и краснеет еще больше.

– Не за что.

Лолита довольно улыбается во весь экран.

– Лидочка, держитесь за него.

– Лолита! – возмущается пунцовая ассистентка.

Барс помогает ей устойчиво встать на пол и отступает на полшага. А она тут же начинает хаотично искать булавки в складках моего платья.

Я не комментирую. У каждого человека должно быть право на катастрофу в личной жизни и счастливое спасение без протокольного вмешательства.

– Все, – Лидочка резко выпрямляется, будто вернула себе право на суверенитет. – Остался только букет.

Она берет молочные пионы с кресла и подает мне. Красивые. Нежные. Безупречно собранные.

– Нет. Он мне не нужен.

Лидочка замирает.

– Но это же обязательный атрибут. Он согласован…

– Даже королевы несут цветы, когда идут к алтарю, – вставляет Лолита. – А ты даже от фаты отказалась.

Я встречаю свой взгляд в зеркале.

– Пусть несут.

Букет сделал бы меня невестой в привычном смысле. Милой. Трогательной. Уместной. Им можно было бы прикрыть грудь. Он дал бы мне хоть что-то, за что можно держаться.

Но я сегодня не хочу прятаться.

– Оставьте его себе, Лидочка.

– Мне?

– Да. Вы сегодня единственный человек, способный удержать под контролем цветы, гостей и международную обстановку.

Она прижимает букет к груди.

– Это может быть истолковано превратно.

– Считайте, что я его бросила через голову, а вы поймали. Идет?

– Вам идет, – комментирует Барс, открывая двери.

Лидочка мгновенно прячет нос в пионах.

– У них волшебный аромат, – сообщает она.

– Разумеется, – Лолита словно празднует маленькую изящную победу.

Барс возвращается, подает мне руку, и я делаю шаг с постамента. Платье следует за мной, живое, великолепное. Сапфировое сердце холодит кожу. Серьги тяжело покачиваются. Меня лихорадит так, будто я вот-вот потеряю почву под ногами.

Руки дрожат уже заметно. Я опускаю их в карманы.

Никто не ведет меня к Егору. Никто не передает из рук в руки, не благословляет вместо родителей, не назначает мне роль.

Я иду сама.

В платье, которое выбрала. С сердцем, которое решила не прятать. К мужчине, которому сказала «да» вопреки всем правилам здравого смысла, – и впервые за много лет не пожалела, что нарушила правила.

Несколько метров от кабинета императрицы до парадной лестницы кажутся бесконечными. Я иду по мрамору и не оглядываюсь.

Останавливаюсь только на верхней ступени парадной лестницы.

Внизу – десятки обращенных ко мне лиц. Чужих, внимательных, безупречно вежливых.

И я едва удерживаюсь, чтобы не зажмуриться и не сделать шаг назад.

51 Егор. Свобода

51 Егор. Свобода

Я стою у парадной лестницы и в пятый раз проверяю время.

Барс рядом тихо вздыхает:

– Если вы сейчас еще раз посмотрите на часы, они начнут оправдываться.

– Следи за периметром.

– С периметром проще. Он хотя бы не женится, – иронизирует паршивец и добавляет. – Отлучусь на пару минут, посмотрю, как там обстановка.

– Только не торопи ее.

Мой печальный опыт доказывает: под давлением Настя стопорится полностью, нервничает и теряет доверие. Лучше предоставить ей сейчас все время мира, чем испортить ей праздник.

Ливадийский дворец закрыт для посещения со вчерашнего дня. Официально – санитарные дни. По факту – частное мероприятие с усиленным режимом безопасности. Ночь мы провели в Корпусе барона Фредерикса, где стены умеют молчать.

В течение последних двух часов я встречаю высоких гостей. В Белом зале Ливадии сейчас такое скопление титулованных особ, что у Барса, кажется, сводило челюсть от необходимости через раз произносить "Ваше Высочество". Ирония судьбы: у нас с Настей не осталось ни одного живого родственника, но сегодня нас пришли благословить те, кто привык управлять государствами.

Управление вернуло мне звание и закрыло глаза на мои прошлые "грехи" не за красивые глаза. Собрать в Крыму людей такого уровня – задача со многими неизвестными и еще большими ограничениями. Пришлось использовать не только личные связи, но все тайные ближневосточные и азиатские каналы, которые нарабатывал годами.

В результате это не столько свадьба, сколько демонстрация силы и одновременно место и время для заключения новых союзов. А если смотреть изнутри – это своеобразная плата за нашу с Настей свободу.

Шейх Мансур прибыл одним из первых. Сейчас подходит ко мне уже без свиты.

– Ваше Высочество, – коротко кланяюсь.

Он делает встречный шаг, полностью ломая официальный протокол, кладет тяжелую ладонь мне на плечо и склоняется к моей голове. Мы соприкасаемся носами в древнем бедуинском приветствии, от которого у стоящего поодаль принца Лихтенштейна наверняка дергается глаз. Во всяком случае, разговоры в этот момент немного стихают.

– Моя семья счастлива видеть тебя живым и победителем, – улыбается шейх. – Ты заслужил этот мир, брат. Судно на месте. Капитан получил инструкции, команда лишних вопросов не задает, – сообщает он мне приглушенным тоном.

– Ценю.

– Молодоженам полезно расстояние от мира. Вода дает его лучше стен.

– Сегодня вы философ.

Он усмехается, убирая руку с моего плеча.

– Сегодня я щедр, брат. Философия идет в подарок.

Рядом снова возникает Барс со словами:

– Мы готовы.

Опытному арабскому шейху перевод не требуется. Он кланяется и отступает обратно к своим. Впрочем, все в зале улавливают этот вайб и разворачиваются к лестнице, где пару секунд спустя появляется Настя. По залу проносится шепот, словно ветер проносится над кронами, заставляя их шелестеть.

И у меня выбивает дыхание.

Я мало что понимаю в женской моде. Не любитель всех этих каталогов, кроя и названий тканей, которые Настя иногда произносила, обсуждая с топовой московской дизайнершей это платье.

Но у меня нет слов, чтобы описать его.

Это тотальное, абсолютное доминирование. В прохладном вечернем свете Ливадии тяжелая жемчужная ткань ловит блики сапфира и переливается, как живая, с каждым вдохом и выдохом. Настя кажется высеченной из драгоценного льда.

Строгая. Царственная. Непостижимая.

И при этом – абсолютно моя.

Задерживается там на несколько мгновений, обводит всех взглядом, словно мысленно здоровается с каждым, и делает первый шаг.

До меня не сразу доходит, почему она с первого взгляда заявляет, что хозяйка этого собрания. А потом я обращаю внимание, что ее руки спрятаны в карманах юбки, и это усиливает ауру ее спокойной силы.

Шаг за шагом, медленно и торжественно, с небрежной грацией королевы она идет вниз. Теперь ее взгляд прикован ко мне.

В зале царит такая тишина, что слышно шорох шлейфа по мраморным ступеням.

– Дыши, – тихо произносит Барс на ухо.

– Дышу.

– Не похоже, – иронично замечает он и отступает на шаг.

Наши гости понимают цену символам.

Где-то в глубине раздаются аплодисменты. Кажется, ее зовут Кира. К ней тут же присоединяется ее муж. Потом люди из фонда, генерал-майор Верещагин и все остальные.

У Насти теплеет взгляд, и на лице появляется намек на улыбку.

Дождаться ее в самом низу лестницы – то еще испытание. Я все же ставлю одну ногу на нижнюю ступень и подаю ей руку.

Она кладет свою поверх. Пальцы ледяные, и я прижимаюсь к ним губами больше для того, чтобы согреть, чем для поцелуя.

– Не смотри так, – шепчет она.

– Как?

– Будто сейчас забросишь меня на плечо и унесешь в свою пещеру.

– План уже составлен и одобрен.

Она крепко держится за мою ладонь, а я разворачиваю ее тыльной стороной вверх, словно веду невесту на тур вальса, и замечаю, как синие всполохи разлетаются по сторонам и касаются тех, кто стоит рядом.

Тридцать пар глаз, вершащих мировую политику, смотрят на нас. Они наши свидетели и гонцы. Каждый расскажет свое, когда вернется. Усмехаюсь, представляя себе лицо Хартвелла. Очевидно, что он запал на нее в тот день. Такое чувствуешь всем нутром, когда твоя женщина нравится другому.

Регистратор ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Микрофон на его лацкане ловит дыхание зала. В ушах наших гостей беззвучно активируются системы перевода.

Мы останавливаемся перед белым столом, на котором лежит гербовая папка. Дальше все происходит странно: я чувствую людей вокруг, слышу голос, понимаю порядок действий, но смысл слов вязнет где-то на полпути.

Весь мир сходится на одной фигуре: Настя. Живая. Упрямая. В платье, созданном для дворцов, с сердцем, из-за которого люди лгали, убивали и торговались с историей. И она стоит рядом со мной. И она моя.

Настя поворачивается ко мне, чуть склоняет голову и вопросительно поднимает бровь. И в этот момент я понимаю, что царит абсолютная тишина. Кажется, сюда даже доносится звук прибоя. Барс где-то сбоку аккуратно кашляет, глаза у регистратора выразительно большие, но он все еще держит лицо.

– Да, – произношу так громко, что рядом тихонько звякают хрустальные подвески на светильниках.

Вовремя. Почти.

Настино «да» звучит спокойно. Суховато даже. С такой интонацией она обычно подписывает заключение после того, как трижды проверила каждую формулировку и мысленно оспорила половину документа.

Зато руки у нее уже почти не дрожат.

Когда доходит до колец, я беру ее правую руку и надеваю простое кольцо из платины. Узкое. Строгое. Без камней.

И именно в этот момент все становится настоящим до боли.

Настя надевает кольцо мне. Ее пальцы задерживаются на моей руке на секунду дольше положенного.

Когда мне разрешают поцеловать жену, она успевает строго предупредить:

– Держи себя в руках.

– Не обещаю.

Получается почти прилично. Если не считать того, что после поцелуя она на секунду забывает открыть глаза, а я забываю отпустить ее талию. Когда она снова встречает мой взгляд, в ее влажных глазах озорно пляшут синие огоньки.

Кто-то снова усердно хлопает в ладони. Начинаются поздравления.

Шампанское. Улыбки. Мягкий звон бокалов. Лидочка уже командует фотографом и гостями с таким видом, будто от расстановки княжеской четы зависит устойчивость международного права. У нее в руках по какой-то причине букет невесты, который она бережно прижимает к себе. Видимо, я пропустил какой-то перформанс в протоколе приема.

Верещагин подходит одним из первых. Жмет мне руку крепко, без лишней торжественности.

– Позвольте вас поздравить, Анастасия Петровна. Поздравляю, Волгин.

– Спасибо.

Он смотрит на Настю, потом снова на меня.

– Редкий случай, когда человек с твоей биографией получил больше, чем заслужил.

– Это комплимент?

– Приказ. Береги.

Я отвечаю только взглядом.

Он чуть наклоняется ближе.

– Месяц я тебе выбил.

– Целый месяц?!

– Не привыкай. Потом – Африка.

– Когда подробности?

– Когда вернешься.

Я перевожу дыхание. У нас есть целых тридцать дней тишины посреди океана, даже если он готов вспыхнуть в любую секунду.

Верещагин отступает, уступая место чете де Полиньяк-Гримальди.

Пока ее муж с безупречно прямой осанкой и задумчивым лицом что-то говорит Насте, пожилая княгиня берет мои руки в свои узкие сухие ладони.

– Мы так рады разделить ваше счастье, Ваше Высочество, – говорит она тихо, и тут же спешно добавляет, не давая мне возразить. – Будем счастливы приветствовать вас в нашем доме, когда вы в следующий раз посетите Монте-Карло, monsieur.

Я склоняю голову:

– Вы очень любезны, Ваша Светлость, Елена Николаевна.

– Я слишком стара, чтобы терять время за любезностями.

Она отпускает мои руки и с неожиданной теплотой целует Настю в щеку. Настя выдерживает это с достоинством, но я вижу ее встревоженный взгляд.

– Африка? – шепчет она, когда супруги Гримальди откланиваются. – Там же Кимберлитовая зона!

– И постоянные путчи. Даже не мечтай. И вообще. Сначала целый месяц, где только ты, я и горящая от заката вода. А с Африкой мы разберемся позже.

Она хочет что-то возразить, но не успевает, заметив махараджу. Его дочь, принцесса Дия, пристально разглядывает сапфировое сердце.

– Редкий оттенок, – тихо говорит она Насте.

Моя великолепная жена изящно накрывает подвеску ладонью и улыбается:

– Благодарю, Ваше Высочество. Всем известно, что самые прекрасные сапфиры в мире родом из Кашмира.

Юная принцесса коротко кивает, вздергивает подбородок, и по порозовевшим щекам видно, что комплимент ей польстил.

Кира обнимает Настю так бережно, словно перед ней не женщина из плоти и крови, а невесомая чашечка из ломоносовского фарфора, и шепчет ей что-то на ухо. Настя впервые за вечер улыбается искренне и не пытается защищаться.

Лидочка то и дело подводит к нам гостей и выстраивает по степени протокольной хрупкости. Потом объявляет, что после нашего танца гостей ждут кортежи до банкетной виллы. Многие оживляются, предвкушая частные разговоры в непринужденной обстановке. Большинство важных договоренностей рождаются именно за приятным ужином.

Настя заметно расслабляется.

– Держишься? – целую ей руку и слегка поглаживаю ее.

– Ты обещал море, – в голосе звучат капризные нотки.

– Сначала танец.

– Конечно, – вздыхает она. – Этот вездесущий протокол.

– Нет. Просто я очень хочу танцевать с тобой. Пусть смотрят и завидуют.

Под сводами Ливадии раздаются первые фортепианные аккорды «Desde El Alma». Танго-вальс – это лучшее, что можно было придумать. Трехдольный, летящий ритм старого венского вальса, в который намертво, с мясом вшили опасную страсть аргентинского танго.