Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

6 Анастасия. Наедине

6 Анастасия. Наедине

Безрассудство принято считать привилегией юности, но азарт, который лихорадит меня сейчас, горький и абсолютно взрослый. Возможно, так чувствует себя человек, добровольно шагающий в самый эпицентр шторма, зная, что берег уже давно скрылся из виду.

Сергей, мой покойный муж, потратил всё, что у нас было, – и деньги, и время, и саму жизнь – в погоне за призраками. Исчезнувшие камни Романовых, распроданные после семнадцатого года за станки, валюту и чужие политические удобства, были для него в меньшей степени драгоценностями. Он называл их ранами на теле истории.

Я тогда думала, что он преувеличивает, пока одна из этих ран не убила его

В его поисках был свой шарм: встречи с разорившимися аристократами в пыльных замках, тайные аукционы. Но если с официальными владельцами мы пили чай из тонкого фарфора, то с дельцами Сергей встречался один на один, в темных переулках и сомнительных офисах.

У меня мороз по коже от одной мысли, в какую воронку я сейчас затягиваю саму себя. В какой-то мере Марк прав: такая же судьба может настичь и меня, стоит мне обнародовать мою гипотезу. Может, именно поэтому он так неистово возражал? Защищал меня или… что-то другое?

Мы быстро выезжаем из города. Егор ведет машину уверенно, агрессивно, без суеты. Как будто кто-то выключил мир одним коротким движением: щелчок – и витрины, голоса, рекламные огни глохнут. Машина мчится по кольцевой, а я смотрю в боковое стекло. Отражение салона накладывается на ночную мглу, и получается странная двойная экспозиция: я вижу себя, прозрачную, летящую сквозь темноту подмосковных лесов, и в то же время чувствую кожаное сиденье под собой.

Марк всё еще стоит перед глазами. Этот момент, когда я вдруг поняла: он уже не предлагает дружбу, он требует подчинения. И у меня снова перехватывает дыхание. Хмурюсь и комкаю ремешок сумки. Кожа поскрипывает, нарушая тишину салона. Я до сих пор ощущаю его стальные пальцы на своей коже, и шоковый паралич снова расползается по рукам.

Егор не смотрит на меня, и я благодарна ему за это. Он оперся виском на костяшки пальцев, сосредоточенно глядя на дорогу. В его позе нет напряжения, но есть огромная, сконцентрированная мощь.

Я ловлю себя на том, что сравниваю их.

Марк всегда заполняет пространство собой – словами, советами, избыточной заботой, за которой всегда скрывается длинный счет его благодеяний.

Егор – другой. Он оставляет пустоты. Он дает мне замолчать. И в этой тишине я неожиданно начинаю слышать саму себя.

Я чувствую его присутствие всем телом, словно между нами натянута невидимая струна. Это не липкое давление, от которого хочется сжаться в комок, а низкочастотная вибрация, под которую невольно подстраивается мой пульс.

Дом появляется внезапно – без пафосных позолоченных ворот, без шеренг охраны. Четкие линии современной архитектуры, стекло и бетон, спрятанные за чередой оголившихся по осени деревьев. Архитектура аскета. Или человека, который не позволяет читать себя по фасаду.

Егор глушит двигатель. В тишине слышно, как постукивает остывающий металл. Он предлагает руку. А потом распахивает массивную входную дверь и приглашает жестом:

– Чувствуй себя как дома.

Я не понимаю, почему он перешел на “ты”, но во мне нет сопротивления. Слишком много всего произошло за последние три часа, чтобы цепляться за формальное “вы”.

Правду сказать, в другой ситуации я бы возмутилась. Панибратство – не в моем вкусе. Но после “ты обязана” от Марка его спокойное “чувствуй себя как дома” почему-то звучит как открытая дверь, а не как захват, о котором предупреждали.

Внутри прохладно и пахнет… удивительно. Запах хлопка или льна, дорогой древесины и сладковатой амбры окутывает меня, выманивая искреннюю, почти детскую улыбку. Отчего-то сразу приходит мысль, что здесь совсем недавно топили камин.

Егор снимает пальто, бросает его на скамью, а потом делает шаг ко мне. Я на секунду забываю, как дышать. Его пальцы не касаются моей шеи, когда он тянется, чтобы помочь мне раздеться, но я инстинктивно дергаюсь в сторону. Под пальто на мне только это атласное платье, обнажающее плечи, и тонкая полоска кружева. Я чувствую себя слишком беззащитной рядом с ним.

– Нет, – уклоняюсь я от помощи, – спасибо.

Его брови удивленно ползут вверх, в глазах мелькает искра – насмешка или понимание? – но мгновение спустя он снова становится непроницаемым.

– Как хочешь. Документы в кабинете, – он указывает вглубь коридора. – Но можем сначала выпить чаю. Тебе нужно согреться.

– Нет, – выпаливаю я слишком резко. – Лучше сразу к делу.

Реагирую так, будто меня ведут на допрос. Но Егор, кажется, именно этого и ожидал.

Кабинет оказывается большим, но совершенно не перегруженным вещами. Он стерилен, как операционная. Массивный стол у окна, стеллажи, папки. Никаких личных фотографий на полках, никаких милых безделушек. Только функциональность. Это место человека, который привык принимать решения в одиночку. Здесь всего одно рабочее кресло, если не считать глубокого кожаного дивана у стены.

– Присаживайся, – Егор отодвигает тяжелое кресло, приглашая меня за стол, и включает настольную лампу.

Теплый круг света выхватывает из темноты поверхность стола. Сам он поддергивает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья с четко прорисованными венами. Склоняется к нижнему ряду шкафа. На стол ложатся папки. Одна, вторая, третья. Тяжелые, пахнущие старой бумагой.

– Начни с этой. Здесь Прованс, сороковые годы.

Я открываю первую папку, и через пару минут всё – и страх, и Егор, и вечерний скандал – отступает. Я снова в своей стихии. Мир сужается до дат, водяных знаков и почерков.

– Это копии? – спрашиваю я, не поднимая головы, кончиками пальцев касаясь шероховатого листа.

– Часть – оригиналы. Часть – сканы высокого разрешения. Подлинность каждой бумаги проверяли дважды лучшие юристы.

Страница за страницей… и я вдруг понимаю, что держу в руках архив, за который Сергей отдал бы десятилетие жизни.

– Стоп. Я не понимаю. Кто-то вел расследование происхождения этого камня параллельно с моим мужем? То есть, когда сапфир попал ко мне на экспертизу, вам уже было ясно, что это? И вы всё равно рискнули?

Взгляд Егора в полумраке кабинета кажется мне пугающе глубоким. Он молчит, и это молчание красноречивее любых слов. Он пришел ко мне именно за этим: чтобы я, со своим именем и безупречной репутацией, легализовала эту историю.

Голову будто сжимает тесный железный обруч. Я листаю дальше. И вот он – первый разрыв в логической цепочке. Аккуратный, почти ювелирный. Передача прав оформлена так, как оформляют вещи, которые хотят “отмыть” или узаконить задним числом.

– Здесь проблема, – говорю я, указывая на дату. – Сороковые годы, оккупированная Франция. Но формулировка… так еще не писали. Это лингвистический анахронизм.

Егор наклоняется ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от его тела.

– То есть это можно оспорить в суде? – гудит он прямо над моим ухом.

Его баритон вибрирует в воздухе, вызывая у меня мелкую, неуправляемую дрожь. Я должна смотреть в документы, должна анализировать фальшивые штампы, но всё, о чем я могу думать – это его губы в нескольких сантиметрах от моего виска и запах горького табака и… брусничного дыма.

– Можно попытаться, – мой голос срывается, становится тусклым. – Но это вызовет лавину.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – в его голосе проскальзывает настоящая, не поддельная забота.

Он кладет ладонь на спинку моего кресла, почти обнимая меня этим жестом.

– Жарко, – вру я, чувствуя, как щеки пылают. – Душно. И очень хочется пить.

Я хаотично дергаю пуговицы у ворота, пытаясь глотнуть воздуха. Егор срывается с места и возвращается со стаканом воды. Ставит его на стол, а потом… его руки ложатся мне на плечи. Он осторожно помогает мне выпутаться из рукавов пальто, которое я так и не сняла. Беру стакан, делаю глоток ледяной воды. Меня тут же пробирает озноб.

– Всё в порядке? – он заглядывает мне в лицо, и я вижу в его глазах отражение лампы.

– Если копать глубже, – я стараюсь вернуть себе деловой тон, хотя руки дрожат, – всплывет криминал такого уровня, что камня на камне не останется. На продаже краденых из фонда драгоценностей поднимались целые кланы.

Он смотрит на меня как-то странно, будто мысленно просчитывает что-то очень крупное и одновременно хочет просчитать меня.

– Возможно.

Это произнесено так просто, что становится страшно. Он не боится.

Я перелистываю следующую папку – фотографии. Сапфир. Крупный, тяжелый. Камень, который невозможно спутать. И вдруг меня пронзает догадка: этот архив… он до боли напоминает систему классификации Сергея. Я ведь так и не открыла его коробки после похорон. Побоялась, что боль захлестнет. Сдала всё в общий архив института, не глядя. Может, это документы оттуда?

Теперь я чувствую, как внутри поднимается не страх, а холодная ярость исследователя. Следом – чертеж. Места распила.

– Вот он, – мой палец дрожит, скользя по линиям. – Из одного уникального камня сделали три части. Специально. Чтобы уничтожить идентичность. Дата не указана, но если я опротестую собственное заключение… – я сжимаю висок, голова начинает раскалываться. – Без этих двух недостающих кусков, – я указываю на чертеж, – прямое доказательство почти невозможно. Но есть косвенные признаки: почерк огранщика, микротрещины. Этого может хватить, если идти до конца.

Я закрываю папку. Это точка невозврата. Момент, когда прошлое перестало быть просто воспоминанием. Мне хочется сорваться, закричать, потребовать у него ответа: откуда у него эти бумаги? Как он связан с Сергеем? Но гордость и профессиональный азарт заставляют меня держать лицо.

– Моего мужа убили из-за “Синего Монаха”, – говорю я глухо, глядя в стену. – Следствие результатов не дало. Они только развели руками. Я не смогу быть “удобным” экспертом, Егор. Если я вхожу в это дело, то только на своих условиях. Никакой цензуры. Никаких правок.

– Я не ищу удобных, Стаси, – спокойно отвечает он, и от этого сокращения моего имени внутри снова всё переворачивается. – Иначе ты бы здесь не сидела. Мне нужно безупречное заключение. Такое, которое не пробьет ни один международный суд. Я готов предоставить тебе любые ресурсы. И любую защиту.

Я встаю. Пальто остается лежать на кресле, как сброшенная кожа.

– Я остаюсь, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Но не потому, что ты защитил меня от Марка на фуршете. И не из-за денег.

Егор смотрит на меня так, будто читает мою душу через увеличительное стекло.

– Ты очень смелая женщина. Но твои условия… они больше не имеют значения.

– Я не торгую своей этикой! – я вспыхиваю, готовая развернуться и уйти в ночь.

– Я знаю, – Егор усмехается, и в этой усмешке впервые появляется тень настоящей печали. – Ты не торгуешь этикой. Ты торгуешься с правдой.

– Что?

– Пытаешься назначить ей условия. Сроки. Границы. Регламент.

Он делает шаг ко мне, и пространство между нами начинает гудеть электричеством.

– Но правда, Стаси, – дрянная штука. Ее нельзя впустить наполовину.

7 Егор. Все осложняется

7 Егор. Все осложняется

В кабинете слишком много документов и слишком мало воздуха для двоих людей, которые патологически не умеют доверять.

Я так и не смог оставить ее одну – это выше моих сил. Ушел за водой, постоял в коридоре, пытаясь унять бешеный ритм сердца, и вернулся. Встал на пороге, оперся плечом о косяк, наблюдаю. Она смотрит в разложенные на столе бумаги, как в затуманенное зеркало, в котором пытается разглядеть собственную судьбу.

Замечаю ее оцепенение не сразу. Сначала показалось, что она просто перечитывает сложную формулировку. У нее есть эта профессиональная привычка: раз за разом возвращаться к строкам, которые не до конца ложатся в логическую канву. Но проходит минута, другая, а ее взгляд не двигается. Бумаги лежат перед ней, подрагивающие пальцы изредка касаются края листа, словно она проверяет – реальна ли эта фальшь, которую я ей подложил.

– О чем ты думаешь? – не выдерживаю я.

Тишина между нами становится слишком плотной, почти осязаемой.

Она будто ожидала моего вопроса. Медленно поднимает глаза и внимательно вглядывается в мои.

Мне нравятся женщины, которые не робеют и смотрят прямо, но сейчас я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попятиться под этим взглядом. В ее глазах – вековая усталость и острый, как скальпель, ум.

– Почему ты мне помогаешь, Егор?

Прямой удар в челюсть. Я отвожу взгляд, будто ищу в темном окне подсказку. Ее там, разумеется, нет – только отражение нас двоих в круге лампы. Я слишком долго молчу для такого простого, казалось бы, вопроса.

– Потому что это правильно, – звучит это даже в моих ушах без особой уверенности.

Как заученная фраза из плохого кино.

Она чуть приподнимает бровь, и этот жест – такой знакомый – прошивает меня насквозь.

– Это не ответ. И мы оба это знаем.

Конечно, не ответ. Это ширма, которую я в спешке возвожу между нами. Я пожимаю плечами – жест, за которым я годами прятал неуверенность перед врагами и партнерами.

– Хорошо. Потому что мне выгодно, чтобы ты была на моей стороне, – я пробую другую линию, более циничную, более подходящую под мой нынешний образ. – Ты лучший специалист в стране. А я не привык терять контроль.

Она понимающе улыбается.

– Ты слишком умен, чтобы врать так бездарно. Попробуй еще раз.

Снова в точку. Бьет без промаха. Делаю шаг к окну, пытаюсь сменить угол зрения, как делал сотни раз на переговорах. Но здесь не зал заседаний. Здесь моя жизнь, которая внезапно пошла под откос.

– Тогда скажи, какой ответ тебя устроит? – я пытаюсь маневрировать, надеясь сбить ее фокус.

– Честный, – она сцепляет пальцы в замок.

Вот в этом и есть главная проблема. Честный ответ нельзя просто произнести вслух, потому что он не складывается в короткое предложение. Потому что он начинается почти двадцать лет назад – с запаха фиалок под ее волосами, с чемодана у двери и с моего нелепого, разрывающегося от горя подросткового сердца. Потому что он проходит через долгие годы, в которых я каленым железом выжигал ее из памяти, из снов, из самой своей сути.

Как объяснить ей, что я пришел не спасать, а вскрывать? Что каждый документ на этом столе приближает ее к правде, после которой она, возможно, больше никогда не посмотрит на меня так.

А я, идиот, всё равно хочу, чтобы смотрела.

– Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда остаешься один на один против системы, – наконец выдавливаю я.

По крайней мере, это правда. Частичная, вырванная из контекста, но правда.

Она молчит. И это молчание выводит меня из равновесия сильнее любого крика. Мне хочется подойти к ней, встряхнуть за плечи, сорвать эту маску “профессора” и увидеть ту Стаси, которую я знал.

– Ты сейчас говоришь как человек, который считает себя ответственным за мои решения.

– Я говорю как человек, который видел, чем это заканчивается.

– Ты видел это на примере Сергея? – тихо спрашивает она, глядя мне прямо в душу. – Или на своем собственном?

Я вздрагиваю, не успев отследить реакцию. Я так долго готовился к этому моменту, и всё равно оказался не готов. Мои пальцы, сжимающие косяк двери, впиваются в дерево так, что оно едва слышно стонет. Я выстраивал эту стену много лет, кирпич за кирпичом, а она рушит ее одним упоминанием мертвеца.

Настя смотрит на меня так, будто видит каждую мою трещину, каждый старый шрам. До сих пор она не выдала, что узнала меня. У меня по вискам проступает холодная испарина. Неужели я так обманулся? Она стала настолько изощренным игроком, что ведет меня к обрыву, ласково улыбаясь?

– Через обоих, – я стараюсь держать тон ровным, хотя голос кажется чужим.

Она откидывается на спинку кресла.

– То есть, ты действительно знал моего мужа. И знаешь, как он погиб.

Я осторожно киваю, чувствуя, как петля затягивается. Главное – не выдать лишнего.

– Ты понимаешь, – продолжает она медленно, – что с точки зрения логики и безопасности мне сейчас стоит просто встать и уйти из этого дома?

– Понимаю.

– И что ты сейчас действуешь против собственных интересов? Можешь оставить свои речи про мою репутацию и светлое будущее. Они звучат фальшиво.

– Да. Действую.

Она смотрит на меня долго, не мигая. В этом взгляде только холодная оценка. Она решает, можно ли опереться на меня в этом шторме, или я – лишь еще один риф, о который она разобьется.

– Тогда я задам вопрос иначе, – ладони скользят по обнаженным плечам, атлас платья едва слышно шуршит. – Что ты потеряешь лично, если это всё выйдет из-под контроля?

Ответ вспыхивает в мозгу мгновенно. Слишком быстро. «Тебя. Я снова потеряю тебя». Но я сдерживаюсь. Вместо этого я просто развожу руками, изображая привычный цинизм:

– Я потеряю возможность влиять на ход событий. Потеряю актив. Потеряю время.

Формально – правда. По сути – самая черная ложь в моей жизни.

Она встает. Медленно, грациозно складывает бумаги в аккуратную стопку. Порядок на столе – способ укротить хаос, бушующий внутри.

– Знаешь, – говорит она, не глядя на меня, – если бы я была моложе и глупее, я бы решила, что ты на меня просто запал. Что это такая странная форма ухаживания. Но самое неприятное в таких ситуациях – когда кто-то начинает решать за тебя. Даже из лучших побуждений.

– Решение всегда остается за тобой. Я лишь создаю условия.

– Пока нет, – она наконец поднимает взгляд. Глаза влажно блестят в свете настольной лампы. – Пока ты просто выбрал сторону. И это делает тебя уязвимым.

Что за женщина! Каждое слово – в десятку. Я действительно выбрал сторону. И не сегодня на фуршете, а гораздо раньше, когда решился на эту авантюру с сапфиром. Я просто до этого момента успешно лгал самому себе, что всё это – ради дела.

Медленно убираю руки за спину, чтобы не поддаться безумному импульсу подойти и коснуться. Бежать некуда. Она здесь, в моем доме. В зоне, которую я привык считать контролируемой. И именно поэтому я впервые за много лет чувствую себя без прикрытия.

Я замечаю, как она внутренне дрожит. Первый импульс – сделать шаг к ней, второй – замереть. Я смотрю на ее ключицы, на узкую полоску кожи над краем платья – и слишком поздно понимаю, что уже несколько секунд не дышу. Внутри всё скручивается в тугой, пульсирующий узел.

– Ты боишься за меня? – она снова считывает меня, как открытую книгу.

– Я хочу минимизировать риски, – повторяю как мантру.

– Ты всегда так тщательно подбираешь слова, Егор?

– Только когда ставка слишком высокая.

– Я – ставка? – шепчет она потрясенно.

Молчу. Иногда молчание – единственный честный способ не выдать тайну. Она отступает первой, возвращаясь к документам как к спасительной соломинке. Но между нами уже всё изменилось.

– Я остаюсь здесь на ночь, – говорит она, лихорадочно перебирая листы. – Мне нужно выписать цепочки имен, сопоставить даты. Пока картина не рассыпалась окончательно.

– Постараюсь не отвлекать тебя.

– Я остаюсь здесь, потому что сейчас это единственное место, где я могу работать, – она на мгновение запинается.

“И где я не одна”, – читаю я в ее глазах.

И именно в этот момент мой телефон в кармане начинает вибрировать. Настойчиво. Я не сразу реагирую. Хочу продлить этот момент нашей странной, болезненной близости.

Но вибрация повторяется. Коротко. Трижды. Сигнал тревоги.

Бросаю взгляд на экран. Сообщение от службы безопасности: “Внешнее наблюдение. Камеры за периметром. Источник не идентифицирован. Работают профессионалы. Дрон замечен над северным крылом”.

Она всё понимает мгновенно.

– Что случилось?

– Пока ничего критического. Но кто-то решил, что наш разговор – не совсем частный.

В этот момент тренькает ее мобильный. Она смотрит на экран, и ее лицо бледнеет. Она протягивает мне телефон. На фото – мы в этом самом кабинете. Ракурс через окно, снято с дрона. Качество идеальное. Мы стоим так близко, что наши тени сливаются в одну. Любой, кто увидит это фото, решит, что у профессора Стебловой и мецената Волгина роман. Кто-то очень старательно уничтожает ее репутацию еще до того, как я позволил себе прикоснуться к ней.

– Ты знаешь, кто это прислал? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

– Нет. Номер скрыт.

– Кто знает про “Синего Монаха”? Кроме нас?

– Марк, – она пожимает плечами, но в этом жесте нет уверенности.

– И мой маклер. Похоже, в игру вступила третья сила. Нас пытаются запугать.

– Значит, мы всё делаем правильно, – она пытается усмехнуться, но я вижу страх в ее глазах.

– Нам не дадут работать спокойно, – я убираю телефон. – Теперь они знают, что ты здесь. Тебе нельзя выходить, пока не зачищен периметр.

– Ты предлагаешь мне прятаться?

Вместо ответа я подхожу к окну и нажимаю кнопку. В абсолютной, звенящей тишине звук опускающихся стальных роллет напоминает камнепад.

Теперь мы отрезаны от мира, от назойливого кащея Эйсмана, от объективов дронов. Только я, она и эта ночь, которая внезапно стала слишком тесной для двоих.

– Мы не прячемся, – говорю я, оборачиваясь к ней. – Мы заставляем их подойти ближе.