Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Его взгляд плавно опускается на мою грудь.

На мой сапфир.

– Ваше украшение, Анастасия Петровна... – он наклоняет голову, разглядывая камень, – вполне могло бы составить конкуренцию легенде. Брошь великой королевы Виктории, к примеру. Тоже сапфир, схваченный в кольцо бриллиантов. Даже не знаю, что выглядит лучше.

Я улыбаюсь. И даже умудряюсь приподнять бокал.

– Благодарю за комплимент. Вы слишком любезны.

Если я доживу до утра, мне стоит поставить себе памятник за способность держать лицо в аду.

В голове в это время уже нет мыслей, только вопросы. Я проспала сенсацию и собственную публичную казнь. Кто слил информацию? Что именно известно? Сколько времени у меня осталось? И главное – как отсюда уйти.

Ставлю бокал обратно на столик.

– Прошу простить, мне нужно...

Я не договариваю. Откланиваюсь и едва не врезаюсь в грудь Барса, про которого я совершенно забыла и который как раз шагает мне навстречу. Беру его под локоть и иду прочь, чувствуя взгляд атташе спинным мозгом. Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Или догадывается. Или проверяет.

– Что случилось? – тихо спрашивает Андрей.

– Он сказал, что за мной охотится вся Москва, – пытаюсь шутить, но получается судорожно и рвано. – Нам надо срочно уходить.

Барс не меняется в лице, но я чувствую, как вокруг него воздух становится жестче.

Мы возвращаемся в вестибюль. Я все еще улыбаюсь и отвечаю на приветствия незнакомцев, но меня колотит. Как я могла вообразить себе, что тут обитают идиоты?! Как могла надеяться, что выйду отсюда невредимой?!

Мне кажется, я вижу в толпе знакомый жест. Короткое движение плечом и кистью, как будто человек в полоборота что-то объясняет собеседнику и при этом не сводит глаз с главного.

И запах. Терпкий, с ноткой табака и амбры. Темный, дорогой, с сухой горечью, от которой у меня сбивается ритм сердца. Знакомый до боли.

Парфюм Егора. Еле уловимый шлейф брусничного дыма.

Я останавливаюсь. Верчу головой, вглядываясь в лица, в тени, в отражениях в темном дереве панелей. И нахожу.

Марк.

В смокинге он выглядит так, будто родился именно для таких интерьеров: безупречный, собранный, чуть ироничный. Рядом с ним – самый обычный, ничем не примечательный мужчина. Средний рост, среднее лицо, средний костюм. Такого забудешь через две секунды.

Марк что-то говорит ему и все это время не сводит с меня глаз.

Собеседник спрашивает у него что-то еще. Марк кивает. А тот переводит взгляд мне на грудь. На колье. У меня внутри все обрывается.

Я впиваюсь пальцами в Барса.

Медленно поворачиваюсь к нему, что-то произношу – не помню что, кажется, какую-то бессмыслицу про музыку или шампанское – а сама уже оглядываю людей у входа.

И вижу их.

Слишком прямые, поразительно пустые лица. Разительно одинаковая манера смотреть будто сквозь собеседника. Вроде бы общаются с другими, и часто бросают взгляды в нашем направлении. Ни один из них не встречается со мной глазами, но я чувствую, что они следят за каждым моим движением. Они распределены вокруг входа так, словно это случайность, но я уже слишком далеко зашла в эту историю, чтобы поверить в случайности.

И самое главное – Барс тоже их видит. Изо всех сил изображаю радость. Рукой глажу его лацкан, как влюбленная дурочка.

Он берет меня крепко под локоть.

– Идем, – произносит он тихо.

Я не спорю.

Он ведет меня быстрым шагом вдоль стены, мимо витрины, мимо лестницы, мимо какой-то группы гостей, которые расступаются, не успев понять, почему мы так резко сорвались с места. Барс толкает тяжелую дубовую дверь, и мы оказываемся в маленькой, но очень уютной библиотеке.

Встроенные в стены исполинские шкафы с витражным остеклением. Книги от пола до потолка. Массивный дубовый стол с идеально разложенными британскими газетами, кожаные “ушастые” кресла и абсолютная тишина.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, что, черт возьми…

И в ту же секунду Барс впечатывает меня в стену и целует. Грубо. Так, что у меня из рук вылетает клатч. Я ошарашена. Пытаюсь что-то сказать, но он не дает. Его рука скользит по моей талии, спускается ниже.

Я мычу что-то возмущенное, пытаюсь вывернуться, упираюсь ему в грудь, а он не дает ни оттолкнуть его, ни сказать хоть слово.

Дверь в этот момент распахивается. Я замираю. Барс только сильнее прижимает меня к себе, закрывает собой.

На пороге кто-то останавливается. Пауза длится секунду, но кажется вечностью.

Потом женский голос произносит:

– Простите.

Дверь закрывается.

Барс отрывается от меня сразу. Дышит тяжело, но лицо у него совершенно трезвое.

– Ты с ума сошел? – шепчу я, чувствуя, как горят губы и как бешено колотится сердце.

– Слушайте меня, – говорит он таким тоном, что я тут же обмираю. – Если хотите жить, никуда от меня не отходите. Ни на шаг. Что бы вам ни говорили. Как бы ни уговаривали. Хоть король лично позовет пить чай. Сейчас мы, не вызывая лишнего внимания, пойдете в дамскую. Освежиться. Да?

Я смотрю на него и понимаю, что он не преувеличивает. Киваю. Поправляю юбку, провожу ладонью по волосам. В зеркале – женщина с горящими щеками и испуганными глазами.

– Это из-за Марка?

– Из-за всего.

– Ты объяснишь мне наконец…

– Потом.

Он пальцами приподнимает уголки своих губ, заставляя меня улыбнуться, поправляет на мне манто так, будто действительно только что тискал любовницу в укромном уголке, подает мне залетевший под стол клатч и открывает дверь.

Мы возвращаемся в холл.

У меня дрожат колени. Приходится идти чуть медленнее, чтобы это не бросалось в глаза. Я снова беру Барса под руку, в этот раз он не уворачивается. Теперь уж роль любовника у него выходит куда убедительнее, ничего не скажешь.

Через пару минут к нам подходит женщина – элегантная, сухая, на лице не читается ничего кроме вежливости.

– Анастасия Петровна? – тихо произносит она. – Вас приглашают на приватный разговор с лордом Хартвеллом. Это не займет много времени.

Я улыбаюсь во все зубы. Вернее, у меня губы сводит судорогой, и они застывают в этой гримасе.

Внутри в этот момент у меня, кажется, отказывает что-то жизненно важное. Наверное, сердце. Хлопает, тарахтит и смолкает.

– Это большая честь для меня, – едва не икаю в ответ. – Но я так взволнована, что… сперва должна припудрить носик. Вы позволите?

Женщина отвечает безукоризненно вежливой улыбкой:

– Разумеется.

– Дорогой, – говорю я с ленивой кокетливостью, от которой саму тошнит, – проводи меня, пожалуйста.

Он молча подает мне руку. Я делаю вдох, но воздух застревает где-то под ключицами. Приходится проглотить его как осколок и идти дальше.

Мир вокруг стал ослепительно ярким, раздражающе четким. Лица, люстры, стекло витрины, белые цветы, черное дерево – все выписано с болезненной точностью, как бывает перед обмороком.

Я прислоняюсь головой к плечу Барса, будто просто играю роль избалованной женщины, которую утомил вечер. От него пахнет тканью смокинга, кожей и чем-то предсказуемо человеческим. Надежно. Земно. Не так, как от Егора.

Мы проходим мимо высокого окна. В отражении стекла мне чудится знакомая фигура. Широкие плечи, жесткая линия спины. Я оглядываюсь – нет.

Господи, какая же я дура.

Почему я не написала ему? Почему не сказала, что делаю? Почему не посоветовалась, хотя бы из злости, хотя бы в виде вызова? Я ведь знала, что это безумие. Знала, что захожу слишком далеко. И все равно пошла одна, потому что решила наказать его своей самостоятельностью.

Теперь, возможно, жить мне осталось считанные минуты.

Самый легкий исход – меня выпустят отсюда без камня. Без сапфира. Без лица. Без возможности когда-либо смотреть в глаза любому человеку из своего мира.

И в эту секунду смерть кажется почти более приличным выходом, чем то, что меня ждет.

Мы подходим к дамской комнате.

– Я снаружи, – тихо говорит Барс.

Улыбаюсь через силу.

Толкаю дверь и вхожу.

Внутри тихо. Мрамор, зеркала, хрустальный свет, тяжелые портьеры у дальнего окна, запах пудры и ландыша. На раковине лежат сложенные полотенца. Из кабинки не доносится ни звука. Я успеваю сделать только два шага.

И кто-то хватает меня сзади.

Ладонь зажимает мне рот так жестко, что у меня перед глазами вспыхивают искры. Вторая рука обхватывает поперек талии и мгновенно утягивает в сторону, за широченную портьеру.

Я даже не успеваю вскрикнуть.

31 Егор. Британское сафари

31 Егор. Британское сафари

За герметичной дверью оказывается короткий технический тамбур, пахнущий горячим металлом, пылью и тухлой водой.

Я закрываю за собой створку, стараюсь не шуметь, и замираю. Вслушиваюсь. По сравнению с шумом стоков тут сначала наваливается тишина.

А потом ухо различает гул. Вибрация. Трубы. Бойлеры. По трубам шумит вода, будто я спрятался в брюхе старого корабля. Свет здесь желтый, усталый, с мертвыми пятнами по углам.

Привыкшие к свету глаза локализуют пластиковую карточку, прижатую магнитом к распределительному щитку. Универсальный ключ.

Саймон не подвел.

Пока.

Поднимаю глаза и быстро осматриваюсь. Камера только одна – под самым потолком, у входа в служебный коридор. Старая аналоговая "куполка". У таких небольшой угол обзора и всегда слепое пятно прямо под кронштейном. Нормально.

Я скольжу туда, сбрасываю рюкзак, сажусь на корточки и за трубы прячу то, что здесь не должно попасться на глаза: болотные сапоги, мокрые до колен, и верхний чехол. Быстро переобуваюсь в нормальные туфли. Цепочку своих грязно-мокрых следов вытираю старой ветошью, валяющейся тут же на коробе. Получается сносно.

Приоткрываю дверь и выглядываю из бойлерной в коридор. Дальняя дверь, видимо, на кухню стоит нараспашку, и оттуда сразу бьет свет, шум и запах еды. Снуют люди в черно-белом, кто-то тащит ящики с бутылками, кто-то подносы с канапе, кто-то ругается вполголоса на трех языках. Хорошо. Чем больше движения, тем легче быть частью фона.

Ступаю в коридор, стараясь оставаться незаметным. Следующая дверь слева тихо щелкает под картой.

Прачечная. Главное царство Саймона.

Сейчас тут пусто. Все, кто может стоять на ногах и держать поднос, выдернуты наверх обслуживать прием. Вдоль стены шкафы с униформой. Быстро открываю один, второй, третий. Лавина белья в пластиковых контейнерах, штабеля простыней и скатертей, запах порошка и сладковато-приторный – от крахмала. В крайнем шкафу висит униформа. Я нахожу один, видимо, последний комплект для официанта: темный сюртук, жилет, белая рубашка.

И он мне мал.

– Спасибо, мать твою, – бормочу я себе под нос.

Натягиваю рубашку. В плечах тянет так, будто я пытаюсь влезть в школьную форму младшего брата. Жилет топорщится, петли натягивают пуговицы. Сюртук едва сходится, рукава коротковаты на полпальца. Поэтому решаю остаться только в рубашке и жилетке. По крайней мере так можно драться в случае чего. Повязываю галстук-бабочку. Идеально. То есть отвратительно, но лучше, чем светиться и раньше времени словить пулю.

Под таким маскарадом пистолет не спрячешь. Сую его за стопку полотенец и скатертей вглубь шкафа на верхней полке, чтобы не бегать туда-сюда и не мозолить глаза случайным свидетелям.

Черт. Чувствую себя голым. Но отступать некуда.

Хватаю со стеллажа флакон с каким-то едким кондиционером, брызгаю на воротник. Запах "Альпийских лугов" мешается с вонью коллектора. Адская смесь. Но выбирать не приходится. Щедро лью антисептик на ладони, чтобы смыть с себя жуткие запахи. Тем же самым прилизываю волосы.

Натягиваю белые перчатки, вижу себя в зеркале между стеллажами: похож на официанта, которого вскармливали на стероидах и чистой ненависти. Лицо попроще! Пытаюсь расслабить мимические мышцы, помогает слабо.

Выдыхаю и шагаю дальше. На кухню. Никто на меня не смотрит дольше секунды – и это хорошо. В такой суете человека замечают только тогда, когда он мешает.

Я беру две бутылки шампанского и ставлю на поднос восемь бокалов – золотистое игристое в тонком хрустале. Это мой щит. Иду след в след за сутулым пареньком лет двадцати, у которого на спине от пота уже темнеет рубашка. Он тащит закуски, я – шампанское, и никому нет до нас дела.

Лестница для персонала узкая, с потертым ковровым покрытием и латунными уголками на ступенях. Наверху выход скрыт тяжелой портьерой. Пока поднимаюсь, успеваю отметить простреливаемые зоны, мертвые углы, ближайшие укрытия, ширину прохода. Если обратно придется бежать, думать времени уже не будет.

Выход за портьеру – и сразу коридор.

Свет теплее, воздух суше, запах уже другой: полировка, разномастные духи, вино, старое дерево.

Я иду за своим проводником, не обгоняя, не отставая. Сканирую все сразу: зеркала, торцы стен, камеры, живые углы, дверные проемы. И почти сразу нахожу Барса.

Это несложно. Он выше окружающих чуть ли не на голову. Стоит, как изваяние. Даже в смокинге у него повадка человека, который в любую секунду может кому-то сломать хребет. Прослеживаю его взгляд. Настя сейчас разговаривает с каким-то пожилым типом.

У меня на секунду сводит челюсть.

Издалека она похожа на холодное бедствие. Синее платье, горностай на плечах, держится прямо, будто здесь все принадлежит ей по праву рождения. Ни страха, ни суеты. Договариваются о стоимости или все оговорено заранее? Впрочем, все равно.

Нормально. Живы.

Я ставлю шампанское в серебряные ведерки со льдом, подхватываю пару использованных бокалов и выхожу в холл, по пути предлагая шампанское гостям.

Здесь уже можно почувствовать пульс приема. Цветы, свет, витрина у парадной лестницы, люди, которые улыбаются так, будто их лица отлиты для этих улыбок заранее. И за всем этим – другая фактура. Мужики в смокингах, которые смотрят не на людей, а на секторы. Те, кто слишком прямо держит шею. Те, кто слишком редко моргает. Те, кто не пьет.

Спецура. Я вижу их сразу.

Четверо у входа, двое в глубине, еще один у витрины с копией викторианской броши. Работают чисто. Для обычного глаза – просто плотный, хорошо организованный прием. Для моего – периметр под контролем и люди на готовности.

Подхожу к столику у витрины. Охранник у постамента мазнул по мне скучающим взглядом. Я для него просто часть сервиса, "человек-поднос". Идеально.

Ставлю бокалы, и в этот момент капсула соскальзывает из-под манжеты прямо в тень за декоративный бортик витрины. Никаких лишних движений. Я просто поправляю салфетку, на секунду перекрывая обзор телом, и всё. Химия, активированная простым нажатием, уже начала свой отсчет.

Теперь у меня есть тридцать минут прежде, чем этот зал погрузится в панику. Разворачиваюсь и ухожу в сторону Белой залы. Пора найти Настю и убедиться, что сапфир на шее – всё еще ее единственная проблема

И ровно в этот момент вижу Марка.

Он стоит дальше, у окна, и разговаривает с каким-то блеклым мужиком в хорошем костюме. Но взгляд его соскальзывает в мою сторону.

Во мне все схлопывается в одну точку.

Не дергайся.

Пульс бьет в висках, но лицо – застывшая маска вежливого равнодушия. Перехватываю поднос поудобнее, чуть наклоняю голову, пряча челюсть за воротником, и плавным, текучим шагом ухожу в сторону, предлагая шампанское паре у колонны.

Главное – не бежать. Спешка – это признак вины.

Если узнал – хвост сядет через секунды. Если не узнал – мне повезло больше, чем я сегодня заслужил.

Считаю секунды. Марк – пес породистый, у него чуйка на опасность. Если он зацепился за мой силуэт, у меня есть минута, пока его мозг сопоставляет картинку официанта со знакомым образом.

Никто не окликает.

Никто не бежит наперерез.

Значит, либо не узнал, либо засомневался. А сомневающийся противник – это отсроченная неприятность.

Есть надежда, что он не собрал образ. Только что-то царапнуло его по краю сознания. Сойдет. В конце концов, вряд ли он допустит мысль о том, что меценат Волгин подрабатывает официантом у британского посла.

Я разворачиваюсь по дуге и захожу к Барсу с тыла.

Настя все еще занята своим собеседником, каким-то сухощавым британцем, чьи усы так и просятся в музей вместе с колониальными амбициями. Хорошо. Сейчас мне нужен только мой боец.

Барс видит меня боковым зрением, но головы не поворачивает.

– Шампанское, сэр? – спрашиваю я чуть ниже обычного тона.

Я подаю поднос так, чтобы со стороны все выглядело обычной службой, но разворачиваюсь спиной к Насте.

– Вас просчитали, – произношу почти не шевеля губами. – Наши ведут ее как носителя. Коробка захлопнулась. Мы с тобой дичь на отстрел. Уходить надо до передачи.

Барс поднимает бокал на свет, лениво рассматривает пузырьки с видом скучающего аристократа.

– Трое справа на десять часов, двое у лестницы и женщина-куратор в сером костюме, – отвечает так же ровно. – Команду на съем еще не дали. Ждут сигнал.

Значит, договора о передаче камня не было. Скольжу взглядом по зеркалам. Да, есть такая. Сухая, деловая, почти незаметная.

– Отвлекающий хлопок через двадцать две минуты. К этому времени сопроводишь ее в дамскую комнату. Оттуда поведу.

Он окунает губы в бокал, морщится, будто не удовлетворен качеством шампанского, и ставит бокал обратно на поднос. Это знак высшего пренебрежения для официанта, но идеальное прикрытие для нас.

– Принял.

Я отступаю на шаг и уже громче, с услужливой интонацией, бросаю:

– Да, сэр, сию минуту, сэр.

Поворачиваюсь и ухожу.

Дальше – назад, к служебному коридору. Я не люблю повторять маршрут, но сейчас выбора нет.

Навстречу идет Саймон.

На секунду у меня отлегает: хочется не просто пройти мимо, а поймать его взгляд, кивнуть, признать, что он не сдрейфил. Но я поднимаю глаза и вижу его лицо.

Плохо.

У него стеклянный взгляд человека, который всю дорогу повторял себе “не смотри по сторонам, не смотри по сторонам”, а теперь уже не может перестать. Даже не бледный: серый. Шаги механически ровные. Руки двигаются так же.

Либо его так запугали, что он уже умер внутри, либо на нем хвост.

Глазами благодарю его за дверь, потом взглядом указываю на лампу в коридоре. Он не отвечает. Вообще никак. Проходит мимо, будто не видит.

Вот теперь совсем весело.

Спускаюсь вниз еще осторожнее. На противоположной стороне замечаю второй служебный ход. Пустой. Не на основной траектории персонала. Любопытно.

Оставляю поднос с бокалами на краю кухни и собираюсь проверить проход, когда из самой жаркой, крикливой части этого ада раздается рявк:

– Эй! Ты куда пошел?!

Я замираю и медленно поворачиваюсь.

Вот и все, думаю я спокойно. Сейчас будет либо драка, либо бег.

Но на меня несется не охрана, а начальник смены. Красный, потный, взбешенный, как бог мелкой ресторанной мести.

– Ты что, дебил? – орет он. – Уходишь с пустыми руками?! И где твой сюртук?!

Я опускаю плечи, делаю лицо чуть глупее и смотрю ему куда-то в район узла галстука. Идеальный образ нерадивого работника.

– Виноват, шеф. Закружился, – шепелявлю я, хватая подносы.

Внутри всё вибрирует от готовности к удару, но внешне я – сама покорность.

Начальник еще секунду прожигает меня взглядом, потом машет рукой.

– Шевелись давай! Гости без жратвы спокойно сидеть не будут!

– Конечно, сэр.

Подносы с канапе тяжелые, и это хорошо: они дают нужную инерцию движениям. Я не иду, я "несу службу".

Делаю несколько шагов по привычному маршруту. Считаю до трех. Слышу, как он снова ныряет в кухонный рев и кого-то костерит уже без меня. Возвращаюсь.

Скольжу в пустой проход.

Коридор узкий, тускло освещенный, с таким же ковром, который глушит шаги. И выводит меня в дальний угол променада, за мужскую туалетную комнату.

Замечательно! Здесь меня не ждут.

Выношу подносы, ставлю один на стол, как будто у меня в жизни нет другой цели, кроме обеспечения сытого существования лордов. Боковым зрением замечаю, как к Насте направляется женщина в деловом костюме.

Та самая. Серая. Никаких украшений. Гарнитура телесного цвета за ухом. Взгляд не по людям, а по маршруту.

Началось.

Барс понимает это одновременно со мной. Он мгновенно берет Настю под локоть и без внешней суеты уводит в ближайшую комнату, как будто просто выполняет каприз своей подопечной.

Умно.

Я подхватываю второй поднос и иду следом по касательной. Предлагаю толпе угощение.

Женщина подходит к двери, открывает ее, смотрит внутрь несколько секунд и закрывает. Едва заметно касается воротника – микрофон. Короткое движение губ. Качает головой, отходит к мужчине, похожему на начальника охраны. Они обмениваются несколькими фразами.

Я вхожу в Золотую залу, методично предлагая канапе паре пожилых дипломатов. Руки делают привычную работу, а мозг лихорадочно высчитывает секунды. До моего "хлопка" под витриной осталось всего ничего.

Через полминуты Настя и Барс выходят. Она выглядит бледной, но держится. Барс касается меня взглядом и отворачивается. Мы на финишной прямой. Сейчас они пойдут к туалетам.

Серая снова возникает на пути.

Короткое сообщение. Вежливая блокировка. Ни жеста лишнего, но смысл ясен: вам не туда, вам сюда.

На первый взгляд Настя выглядит восторженной, но на самом деле это психическая лихорадка. Она что-то щебечет то “серой”, то Барсу, он отвечает ей что-то спокойное, деловое.

Едва заметный кивок. Это мне.

Понял.

Скрываюсь в дамской комнате.

Тут пахнет дорогим мылом, пудрой и чистыми полотенцами. Одна из кабинок пустая. Проверяю замок, ломаю механизм коротким, точным движением так, чтобы снаружи осталась красная метка “занято”. Плотно закрываю дверь. Теперь никто не будет ломиться сюда. Главное, чтобы у них хватило терпения на подольше.

Потом прячусь за тяжелой драпированной портьерой у стены. Тут ниша с туалетной бумагой и свежими полотенцами на узкой этажерке. Удачно.

Пульс шарашит так, что перехватывает горло. До взрыва в вестибюле шесть минут сорок шесть секунд.

Снаружи слышны голоса. Настя смеется громко и фальшиво. Барс что-то отвечает. Дверь дамской комнаты открывается, впуская шум из коридора и шлейф чужих духов.

– Я быстро, – доносится голос Насти.

Легкий шелест. Быстрый вдох. Ее шаги я узнаю в любом состоянии. Даже если бы мир рухнул, а я оглох наполовину, все равно узнал бы.

Я жду, пока дверь за ней захлопнется, делаю шаг и нападаю со спины.

Ладонь на рот. Вторая рука поперек талии. Рывок назад, за портьеру.

Она дергается всем телом, срывается на глухой, яростный звук, бьет меня локтем, пытается вывернуться. Сильнее, чем я ожидал. Острые локти, каблуки, злость. Пытается сказать что-то сквозь мою руку, пыхтит, но я уже вжал ее в себя и держу крепко.

– Тихо, – шепчу ей в волосы.

Она мычит еще злее.

И в этот момент дверь снова открывается.

Мы оба настораживаемся.

В комнату кто-то входит на шпильках. Цок-цок по мрамору. Медленно. Уверенно.

Настя застывает у меня в руках так резко, будто ее выключили. Потом чуть поворачивает глаза – ровно настолько, чтобы увидеть меня.

И узнает.

Я чувствую это по тому, как меняется ее хватка. До этого она пыталась оторвать мою руку от лица. Теперь вцепляется в нее обеими ладонями, как в спасательный круг. Спиной вжимается в меня сильнее, дрожит.

Из глаз ее катятся слезы. Тихо. Беззвучно. Просто льются по щекам и исчезают где-то на моей кисти.

Цокот возвращается, приближается к нам. Пауза. Шорох ткани. Включается вода. Потом выключается.

Настя едва слышно дышит мне в ладонь. Ее позвоночник упирается мне в грудь. Лопатки подрагивают. Запах духов, теплой кожи, меха и страха бьет в голову куда сильнее, чем должен в такой момент.

Проклятье. Не сейчас.

Чужие каблуки снова цокают туда-сюда. Женщина, не уходит. Крутится у зеркала или ждет кого-то. Я чувствую, как Настя пытается дышать мельче, тише. Я тоже. Мы стоим, не шевелясь, спрятанные за тяжелой портьерой, как любовники из дешевой комедии, если бы за дверью ждал ревнивый муж, а не смерть.

Наконец, шпильки выходят в коридор. Дверь закрывается.

Я наклоняюсь к ее уху.

– Уходить надо сейчас, если хочешь жить, – шепчу я и медленно убираю ладонь.

Она резко разворачивает голову ко мне. В темноте за портьерой ее глаза блестят дико, мокро.

– Предатель, – выдыхает она едва слышно.

Я чувствую, как во мне поднимается та самая злая нежность, от которой всегда одни проблемы.

– Сказала женщина, которая приволокла сапфир на собственном теле прямо в зубы британцам, – шепчу в ответ. – Тише. И снимай туфли.

Она хочет что-то еще бросить мне в лицо, я это вижу по тому, как у нее дрожат губы. Но, слава Богу, соображает. По мрамору стукает обувь, Настя становится ниже. Беру ее туфли и ставлю на самый верх на этажерку.

На моих часах остается меньше минуты.

Осторожно приоткрываю щель в двери.

Коридор виден кусками. Барс стоит к “серой” вполоборота и что-то ей втолковывает с таким увлечением, будто от его жестикуляции зависит международная стабильность. При этом он грамотно держит корпусом сектор и полностью перекрывает ей обзор на нас.

Красава.

И тут бахает.

Хлопок получается даже лучше, чем я рассчитывал. Не просто звук – удар по нервам. Под витриной рвется воздух, стекло осыпается мелкой блестящей крошкой, кто-то вскрикивает так, будто его режут, и в ту же секунду половина “гостей” перестает быть гостями.

Спецназовцы проявляются мгновенно. Половина из них падает на колено. Пушки берут разное направление. Кто-то рявкает что-то в гарнитуру и бежит в холл.

Барс не теряется ни на миг. Хватает “серую”, прижимает к себе и разворачивает ее спиной к дамской комнате, словно героически прикрывает собой от неведомой угрозы.

Шум набирает децибелы. Крики. Звон стекла. Мат. Чей-то плач.

Свет моргает и гаснет как раз над нашей частью коридора. Идеально.

И в этой сумятице мы с Барсом встречаемся глазами.

Благодарю его одним кивком. Он не отвечает. Ему сейчас не до мужской дружбы.

Дергаю Настю за собой.

Мы выскальзываем из дамской комнаты на цыпочках, потом почти бежим к дальнему служебному ходу. Там пусто – как я и надеялся. Все, кому не плевать на взрыв, сейчас смотрят в другую сторону.

Настя дышит резко, но не ноет, не тормозит, не устраивает сцен. Только один раз цепляется пальцами за мой рукав, и я понимаю – не потому, что хочет остановить, а потому, что темно и ей нужен ориентир. Я чувствую по натяжению пальцев, что она успевает. Значит, можно ускоряться.

Это почему-то действует на меня сильнее, чем должно.

Спускаемся на половину пролета. Я прижимаю ее к стене, слушаю.

Теперь бег во весь опор.

Коридор. Поворот. Еще дверь. Котельная.

Влетаем внутрь. Захлопываю за собой, включаю карманный фонарь на минимуме. В этом сером техническом аду после золота и люстр все кажется честнее. Здесь все так же гудят насосы, но это ощущается, как блаженная тишина по сравнению с тем, что творится сейчас наверху.

– Сюда, – рявкаю я.

Настя смотрит на меня так, будто сейчас то ли врежет, то ли заплачет, то ли сделает обе вещи одновременно.

– Снимай свои перчатки и надевай носки, – командую так, будто она один из моих парней. – Быстро. Две пары.

Она открывает рот:

– Я уже один раз говорила тебе…

– А я тебе сказал молчать и шевелиться.

Мой тон действует лучше любого довода. Она вскидывает подбородок с чистой ненавистью, но послушно натягивает носки. Я уже вытаскиваю из-за трубы болотные сапги и ставлю перед ней.

– Это еще что?

– Твой билет из этого дома. Надевай.

– Я в это не полезу.

– Тогда оставайся. Через три минуты тебя разденут до скелета, найдут камень и, возможно, даже вежливо извинятся перед тем, как сломают тебе хребет. Выбирай.

Глаза у нее вспыхивают. Но спорить времени нет, и она это понимает. Влезает в это уродство, пошатывается, упаковывая в резиновые штанины свою объемную юбку. И становится похожа на клоуна или аниматора в костюме Карлсона. Это даже к лучшему. Теперь никто не заподозрит в ней светскую львицу.

Пока она возится, я выскакиваю в соседнюю комнату, забираю пистолет. И прежде, чем она успевает опомниться, уже срываю с нее горностаевое манто.

– Эй!

– Не ори.

Швыряю ей свою куртку.

– Надень.

Она хватает ее обеими руками. Мех летит в рюкзак. Туда же – жилет официанта. Я быстро натягиваю худи, затыкаю за пояс пистолет. Сам прыгаю в свои болотники. Потом затягиваю на ней ремни вейдерсов. Теперь она – бесформенный кокон из резины и моей старой штормовки.

Каждое движение отработано. Быстро. Жестко. Без сантиментов. Если сейчас дать себе хоть одну лишнюю эмоцию, мы оба останемся здесь в виде красивой баллады о глупой любви.

– Слушай меня, – я беру ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Внизу будет темно, мокро и вонять так, что захочется сдохнуть. Не вздумай отпускать мой рюкзак. Иди след в след. Если услышишь шум – замри. Поняла?

Из коридора доносятся первые крики.

Уже близко.

Подхватываю рюкзак, хватаю Настю за запястье.

Она вырывает руку почти рефлекторно.

– Не трогай меня.

Я резко притягиваю ее обратно к себе. Так близко, что в тусклом свете фонаря вижу, как дрожат ее ресницы и как на влажной щеке еще не высохли дорожки от слез.

– Тогда не отставай, – говорю тихо. – Потому что второй раз я сегодня за тобой не пойду.

Это ложь.

Пошел бы.

И мы оба, кажется, это знаем.

Бросаюсь к гермодвери, открываю ее карточкой. Из коридора уже слышен топот. Мужские голоса. Кто-то орет в рацию. Кто-то распахивает соседнюю дверь – похоже, в прачечную. Там бегают, переговариваются, что-то роняют.

Выталкиваю Настю в черную пасть коллектора, сам выскальзываю следом и тут же тяну дверь на себя. Металл тяжело встает на место. Провожу карточкой, запирая замок ровно в тот миг, когда шум с той стороны достигает пика.

Потом выключаю фонарь.

Кромешная темнота ослепляет. Не видно ничего. Чувствуется только сырой воздух, запах плесени, шум воды в отдалении и ее неровное дыхание рядом.

На ощупь нахожу ее руку. Пальцы у нее ледяные. Она дергается, но не отнимает ладонь.

– Идем, – шепчу я и тяну ее за собой вперед.

В неизвестность.