Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Царский изъян
Елена Клир

1. Анастасия. Синий Монах

1. Анастасия. Синий Монах

Некоторые камни созданы для любования, другие – как смертное проклятие. Ставлю подпись внизу страницы, и рука на мгновение зависает над гербовой бумагой. Этого не может быть.

Снова беру в руки сапфир, и пальцы прямо пекут. Крупный, идеальный васильковый камень с огранкой в форме сердца. Аккуратно поворачиваю его, переношу под лампу вечернего света, и цвет мутирует в бирюзовую „русалку“. Голова кружится от эйфории.

Я не верю в мистику. Я верю в включения, плоскости роста, дисперсию, следы нагрева и человеческую жадность. Но некоторые камни ведут себя так, будто первыми рассматривают тебя.

Надеваю бинокуляры, кручу сапфир. Марк замечает, что я жмурюсь и обескураженно моргаю, и аккуратно отнимает у меня камень. Всматривается.

– Вот она, черт возьми… – сказанное звучит так, будто Марк увидел призрак.

Это он про туманность слева вверху. И тоже в виде сердца. По этой метке его узнает любой, даже после такой огранки.

– Это он, – шепчу я. – “Синий Монах.”

Само имя звучит, как приговор. Мой муж искал его до последнего дня своей жизни. И теперь я держу его в руках.

– Настя, – Марк понижает голос, хотя в лаборатории пусто. – Ты правда хочешь в это лезть? Размеры не сходятся. Огранка новая. История грязная. Настя, это не экспертиза, это капкан.

– Хочу.

На таком камне нельзя зарабатывать. Его надо вытаскивать из частных рук и отправлять туда, где ему место: под охрану, под стекло, в музей.

На столе лежит распечатанный черновик отчета. Формулировка в нем такая, что мне хочется не подписывать, а сжечь страницу целиком. Слишком многое поднимется из прошлого, если я запущу этот механизм.

Марк прав: это дело либо сделает мне имя, либо похоронит его.

Меня передергивает так, что это невозможно скрыть. По счастью, Марк – единственный человек, с которым я могу позволить себе не притворяться „железным профессором“. Его тоже лихорадит. Сегодня ему пришлось перечитывать архивные описания так часто, что он, кажется, начал бредить ими.

– Похоже, твой клиент уже явился, хотя еще четверть часа до назначенного времени, – Марк закрывает альманах и указывает подбородком в сторону переговорной.

Это даже не пунктуальность. Это демонстрация власти.

Между лабораторией и переговорной – двойное стекло. Оно превращает тебя в экспонат. За ним видна часть комнаты: стол, два стула и кофемашина, которую я терпеть не могу: она всегда хрипит, как прокуренный фальцет. И человек у окна.

Высокий. Широкоплечий. Тёмное пальто расстёгнуто, руки сложены на груди. В нём нет привычного почтения, с которым люди заходят в кабинет к эксперту мирового уровня. Есть спокойная уверенность, от которой мне становится не по себе. Словно помещение принадлежит ему, а не мне.

– Ты знаешь его? – спрашиваю я, хотя уже понимаю, что правильный вопрос „Что ты знаешь о нем?“.

– Лучше бы не знал. Волгин. Насколько я понял, он не любит ждать. И… не из тех, кто удовлетворится отказом.

– Прекрасно, – я снимаю перчатки, расправляю плечи. – Я тоже не из тех, кто продает подпись вместе с совестью.

Марк открывает дверь. Я выхожу.

Он реагирует не сразу. Сначала рассматривает мое отражение в стекле и только потом оборачивается.

Эффектный? Пожалуй. Но от такого взгляда хочется выпрямиться, вспомнить все свои регалии и сразу понять: не поможет.

– Профессор, – едва заметно кивает он. Голос низкий, ровный. – Скажете пару слов, прежде чем я заберу камень и бумаги?

Разбежался. Выдавать камень сегодня я не собираюсь.

– Вы владелец предмета?

– Скажем так, полномочный представитель.

Тень улыбки скользит по его лицу и тут же исчезает. Мне не нравится ни его тон, ни то, как он держится, ни то, что он откровенно врет. От одного его присутствия меня морозит.

– Камень природный, – начинаю я, глядя в бумаги. – Сапфир. Вторичная огранка. Следы грубого механического вмешательства. У меня есть основания полагать, что это “Синий Монах”. Утраченное культурное наследие.

– Меня интересует сумма, – обрывает он. – Назовите цифру, которая устроит страховую, и закончим на этом.

Он даже не делает вид, что не понимает, о чем речь.

– Если это действительно “Синий Монах”, – произношу я медленно, – камень подлежит реституции. И страховая в это не войдет.

Волгин усмехается. И что-то в этой усмешке цепляет меня слишком сильно – будто я уже видела ее раньше.

– Если под отчетом будет стоять ваша фамилия, страховая подпишет все, что угодно.

Я чувствую, как внутри закипает злость.

– То есть вы предлагаете мне стать соучастницей кражи?

– Я предлагаю вам быть профессионалом.

– Резать легендарный камень – вандализм.

На секунду в комнате становится очень тихо. Волгин смотрит на меня так, будто я только что оскорбила его лично.

– Озвучьте вердикт.

– “Вероятна принадлежность к утраченной части коллекции императорских драгоценностей...”

– Вероятна, – повторяет он. – Удобное слово. Достаточно громкое, чтобы арестовать камень. Достаточно мягкое, чтобы не отвечать за ошибку.

Он слегка наклоняет голову. В этом движении есть что-то хищное.

– Я обязана заявить о находке. Я не вправе...

– Именно, – перебивает он почти шепотом. – Не вправе.

Он делает паузу, и у меня возникает неприятное чувство. Неприкрытая манипуляция меня не просто злит. Обескураживает.

– Если я правильно понял, вы собираетесь изъять камень против воли владельца, – резюмирует он. – С весьма туманной формулировкой об “историческом наследии”. Это же смешно! Это не в ваших компетенциях. Скажите честно, профессор, вам просто понравился мой камень, и вы решили его прикарманить?

На словах “мой камень” у меня в мыслях звучат фанфары. Вот и весь “представитель”. И то, как он себя ведет…

– Такая вещь не может не понравиться, – намеренно равнодушно пожимаю плечами. – Но никто не давал вам права оскорблять меня в моем же кабинете. Этот сапфир культурная ценность, а не аксессуар для частной сейфовой ячейки.

Его взгляд холодеет.

– Вы дорожите репутацией?

– Теперь вы мне еще и угрожаете?

Я сжимаю папку так, что пальцы сводит.

– Предупреждаю, – говорит он почти устало. – Если этот отчет уйдет с пометкой о реституции, к вечеру у вас не останется фонда. К утру – репутации. Пара звонков. Пара правильных формулировок. И вот уже госпожа Стеблова политизирует экспертизы, выдает эмоции за факты и не вполне устойчива в профессиональных выводах, – он смотрит мне в глаза, не мигая. – Ваше слово против моего ресурса. Угадайте, кто к вечеру окажется профнепригоден.

Я молчу. Потому что, если я заговорю сейчас, то, возможно, швырну ему в лицо папку.

Медленно выдыхаю.

– Тогда зачем вы пришли ко мне? Наверняка, есть другие, более покладистые эксперты.

Он задумчиво изучает мое лицо.

– Мне вас рекомендовали, – говорит он наконец. – Как лучшего эксперта с мировым именем.

– Именно поэтому я не намерена лгать.

– Юношеский максимализм.

Это уже слишком.

– Я не легализую ворованное. Даже для людей, которые привыкли называть это коллекцией.

На миг мне кажется, что я все-таки его задела. Пальцы в кармане его пальто заметно сжимаются.

– Черновик, – произносит он.

Спокойно. Без нажима. Не сомневается, что я подчинюсь. От этого меня прошивает такой вспышкой ярости, что на секунду темнеет в глазах.

– Вам придется применить силу к женщине, чтобы получить желаемое.

– Хорошо, – меня обжигает ледяным тоном. – Дам вам ночь. Поспите. Остыньте. Завтра в полдень я жду итоговый отчет. Без эмоций, фантазий и дома Романовых.

– У меня есть регламент.

– Регламент не защитит вас, когда против него положат письмо из министерства и три экспертных заключения с другими выводами, – бросает он уже через плечо, направляясь к выходу.

– Я не торгую репутацией.

Он берется за ручку двери и добавляет, не оборачиваясь.

– Все торгуют, профессор. Некоторые просто называют цену принципами.

Уходит, не прощаясь. В моей практике еще не было людей, которые таким образом ставили точку в разговоре. Если не считать моего мужа.

Гнев медленно оседает во мне тяжелым ртутным слоем. Самое мерзкое – я чувствую: он пришел не только за подписью. За всем этим есть еще что-то. Что-то личное.

Марк входит в переговорную.

– Давил?

– Угрожал.

Марк хмурится.

– А ты?

Я смотрю на папку в своих руках и вдруг понимаю, что Волгин будит во мне странное ощущение, будто я уже встречалась с ним. Будто он знает обо мне что-то такое, чего знать не должен никто.

– А что я? – опускаюсь бедром на стол, потому что колени предательски дрогнули. – Объяснила ему ситуацию и последствия. А он объяснил их мне. И его версия звучит угрожающе реально.

В этот момент мой телефон тихо тренькает.

Я машинально смотрю на экран и несколько секунд не понимаю, что вижу.

Письмо из попечительского совета фонда. Срочное. Без темы.

Открываю.

Первая строка расплывается перед глазами:

«Уважаемая Анастасия Петровна, до завершения внутренней проверки просим вас воздержаться от подписания экспертных заключений от имени института».

Марк читает через мое плечо и тихо матерится.

Волгин ушел меньше трех минут назад.

2 Егор. Она пожалеет

2 Егор. Она пожалеет

Вылетаю из переговорной, не прощаясь. Но на третьем шаге заставляю себя замедлиться. Спешат те, кто боится, что его остановят. Я не боюсь. Меня здесь будут вспоминать еще долго – и именно в тех выражениях, которые мне нужны.

За спиной остается профессор Стеблова, черновик заключения и сапфир, который не должен был существовать. И она его узнала. Быстрее, чем я рассчитывал. Формулировки точнее, чем надеялся. И гораздо опаснее для нее самой.

В коридоре института пахнет реагентами, старой бумагой и чужими амбициями. Если я правильно рассчитал, слухи уже поползли. А если нет, то это случится сейчас. Подобная информация распространяется молниеносно.

И это хорошо.

Плохо, что она оказалась ровно такой, какой я ее помнил.

Осанка. Дистанция. Фокус. Все при ней. Все против меня.

Двадцать лет назад она, конечно, была моложе. Но я узнал бы ее сразу. И это бесит сильнее, чем должно. Потому что я изменился до неузнаваемости. А она словно просто стала четче.

Ведьма.

“Реституция,” – повторяю про себя и усмехаюсь. Она произнесла это слово так, будто бросила перчатку. Мне, системе, всему миру. Всем, кто считает, что правила существуют для бедных.

Идеалистка.

Она не узнала меня. Это должно было облегчить задачу. Вместо этого почему-то захотелось разбить стекло ближайшей витрины.

Глупость. Я давно не позволял себе таких дешевых реакций.

Закрываю глаза на секунду и снова вижу ее пальцы – короткие, чистые ногти, белеющие костяшки, мертвая хватка на папке.

Она всерьез считает, что государство – лучший хранитель. Смешно. Даже школяру понятно, что именно у государства ничего нельзя сохранить навсегда. В музейных подвалах вещи исчезают тише, чем люди. Этот камень не должен туда вернуться.

Останавливаюсь. Закуриваю. Это ошибка. Думать о ней так – ошибка. И все-таки я сам затащил ее в эту историю. Хотя мог обойти этот угол. Но меня слишком подмывало показать ей сокровище. Задеть. Посмотреть на реакцию. Увидеть, вспыхнет ли в ее глазах тот самый огонь, что горел двадцать лет назад, когда мы были... Кем мы были?

Посмотрел. Вспыхнул. Только теперь это огонь ненависти.

Но главное – она уже не отпустит этот камень. Теперь она будет копать, пока не доберется до того, что скрыто за новой огранкой. А чем больше шума она поднимет, тем быстрее зашевелятся те, кто до сих пор сидит тихо. Значит, крючок лег правильно.

Телефон вибрирует в кармане.

– Да.

– Вижу вас. Как прошло?

– Хуже, чем хотелось. Лучше, чем могло.

– Уперлась?

– Да.

Короткая пауза.

– Значит, берем через других?

Я смотрю на окна института.

– Пока нет.

– Почему?

– Потому что она еще сама не поняла, во что влипла.

Он молчит. Не любит, когда я недоговариваю.

– Черновик у нее, – напоминает он. – Но доступ к хранилищу… скажем так… не только у нее.

– Я знаю.

– Тогда?

– Тогда не суетимся.

– Вы же не будете ей вредить? – осторожно спрашивает он.

Похоже, он услышал в моем голосе лишнее. Плохо. Лишнего я себе не позволял.

Нахожу глазами его машину и убеждаюсь, что водитель на месте. Похоже, уже давно ждал моего появления.

– Нет, – усмехаюсь цинично. – Хочу, чтобы она сама дошла до нужной точки.

С того конца провода слышится вздох облегчения, и я улыбаюсь шире.

– Это практически невозможно. Вы же знаете ее репутацию.

– Знаю, – позволяю себе улыбку. – Именно поэтому быстро не будет.

Сбрасываю звонок.

Она зря решила, что может начать с атаки и выйти без последствий.

В моем кругу прямое давление считается дурным тоном. Сначала человеку оставляют выбор. Потом – последствия выбора. Потом – адвоката, если он еще нужен.

Я мог бы стереть ее в порошок одним звонком. Отозванная лицензия. Проверка. Старая кляуза, поданная вовремя. Такие вещи делаются тихо и почти всегда срабатывают.

Но тогда она станет жертвой. А жертвы не меняют решений – только копят ненависть.

Нет. Это не про нее.

Она не жертва. Она опасна именно потому, что всегда идет до конца.

Мне нужен другой исход. Чтобы она сама дошла до точки, где принцип требует не лозунгов, а доказательств. Где правда перестает быть удобной. Где ей придется посмотреть на меня иначе.

Я не люблю ломать людей, если можно оставить им выбор. Сломанные бесполезны. А мне нужно, чтобы она осталась такой, какой была сегодня: опасной, упрямой, живой.

...И моей проблемой.

Она смотрела на меня как на врага. Как будто не чувствовала ничего другого. Ложь. Я видел это по слишком резкому вдоху, по тому, как вспыхнули скулы, когда я подошел ближе.

Да что там. Меня самого чуть не снесло.

Тебя ведь тоже, Стаси?

Черт. Я не собирался снова называть ее так даже про себя. Имя выскакивает из памяти, и я тут же давлю его внутри, как сигарету об асфальт.

Ты ведь чувствуешь, что я единственный человек в этом здании, от которого тебе сейчас стоило бы держаться подальше.

Я знал, что она не упустит шанса. И в этом тоже была ошибка. Но иногда только ошибками и проверяешь, жив ли ты еще.

Одного не понимаю. Как в человеке может сочетаться такая святая преданность науке и такая разрушительная ложь? Нет. Сначала ты сделаешь всё, что мне нужно. А чувства… чувства – это роскошь.

Дам ей еще день. Пусть переварит. Позлится. Попробует убедить себя, что все еще держит ситуацию под контролем.

Этот сапфир для меня не страховка и не вложение. Он – единственное доказательство того, что я не сошел с ума.

Профессор думает, что защищает историю от меня. Не понимает главного: я и есть та часть этой истории, которую удобнее всего было похоронить. И рано или поздно ей придется это увидеть.

3 Анастасия. Испорченный вечер

3 Анастасия. Испорченный вечер

К часу дня я уже десять раз выходила в коридор без всякой причины.

Волгин обещал прийти в полдень. Не пришел.

После вчерашнего письма из института это почему-то пугало сильнее, чем если бы он явился с адвокатами, охраной и новым списком угроз.

– Хватит, – резко бросает Марк, когда я в очередной раз поднимаюсь. – Что ты мечешься? У меня уже в глазах рябит. Такие люди, как Волгин, не опаздывают. Они заставляют других ждать.

Отмахиваюсь, но все же сажусь обратно за компьютер. В голове вертится одна и та же мысль: если он не явился, как обещал, значит, готовит что-то ужасное.

Пытаюсь сосредоточиться на заключении, но пальцы соскальзывают с мышки и мимо клавиш. Не помогает ни горячий чай, ни дыхание, ни злость на саму себя. Меня трясет, и хуже всего то, что я прекрасно понимаю почему. Дело не только в угрозах. Во мне до сих пор не выветрилось его присутствие.

– Да никуда он не денется, – угрюмо ворчит Марк, швыряя на стол инструмент, и я вздрагиваю от грохота. – Его сокровище у нас. Вернется. Такие не отступают.

– Меня бесит, когда со мной обращаются как с глупой девчонкой, – цежу сквозь зубы. – Не собираюсь сидеть здесь, как вещь в камере хранения, пока он решает, когда за мной вернуться. У меня сегодня выступление.

– Ты сегодня подозрительно нервная, – хмыкает Марк. – Совсем не вяжется с образом железного профессора.

Медленно разворачиваюсь на каблуках, вздергиваю подбородок, складываю руки на груди.

– Ах, так?! Тогда прекрасно, что тебе сегодня никуда не нужно. Вот и оставайся здесь. Сторожи заказчика.

На пару секунд повисает пауза, а потом мы оба все-таки срываемся на смех. Напряжение чуть отпускает. С Марком я, по крайней мере, могу не делать вид, что меня ничего не задело.

– Иди уже, – снисходительно машет он в сторону двери.

Благодарно чмокаю его в щеку, подхватываю сумочку и сбегаю.

Времени в обрез. Надо еще успеть к стилисту и забрать платье, заказанное месяц назад: холодная бирюза, жесткая линия плеч, ничего лишнего. Не наряд – доспех.

Успеваю на открытие выставки в последнюю минуту, злая на себя и на весь мир, включая дружелюбного, но бестолкового таксиста, который вез меня по перегруженным улицам города.

Зал возбужденно гудит, как улей в июльскую жару. Шорох платьев и буклетов, приглушенный смех, звон бокалов – все это я слышу, но будто через слой воды. Мягкий свет софитов льется на сцену и только сильнее собирает нервы в тугой узел.

Я стою за кулисами и смотрю на титульный слайд своей презентации. Фамилия – крупно. Четко. Без регалий. Мне нравится, что представлять меня никому в зале не нужно. Можно, наконец, не выпячивать, что я доктор наук, профессор и вдова великого ученого. Сегодня я просто приглашенный спикер, эксперт по историческим редкостям.

– Готовы? – ведущий ободряюще улыбается.

Киваю: всегда готова. Выхожу на сцену, и шум оседает. В зале приглушают свет, чтобы ничто не отвлекало. Это чувство я знаю и люблю: момент, когда внимание собирается в одну точку. В меня. В мой голос. В безупречную аргументацию.

И этого мне никто и ничто не испортит. Точка. Отсекаю сегодняшнее утро и мысленно закрываю в него дверь. Пусть теперь Волгин подождет, пока я наслаждаюсь моментом.

Говорю о золоте древних цивилизаций. О мифах и маршрутах. О том, как украшения переживают государства и идеологии. Листаю слайды в абсолютной тишине, вижу искренний интерес в глазах людей.

Когда представляю гостям жемчужину коллекции – скифский кинжал с золотой хищной кошкой в прыжке – по залу проносится ропот восхищения. Всё идёт как по скрипту. Это меня воодушевляет еще больше.

– В каждом предмете заключено не просто свидетельство прошлых эпох. Собрать такую уникальную коллекцию требует огромных усилий. Именно поэтому я хотела бы выразить огромную благодарность организаторам и устроителям... – выхожу из-за стойки и аплодирую залу, кивком приглашаю модератора на сцену.

Меня тут же поддерживают сотни рук. Ведущий выходит ко мне, жестом просит спокойствия, и аплодисменты нехотя стихают.

– Позвольте мне присоединиться, – он ослепляет всех заученной улыбкой. – Давайте поблагодарим меценатов. Людей, без которых подобные проекты были бы невозможны. – Он делает паузу, слишком театральную, и широким жестом указывает в зал. – Прошу приветствовать нашего главного спонсора – Егора Борисовича Волгина.

На секунду мне кажется, что я ослышалась. Потом – что в зале резко стало нечем дышать. Из первого ряда поднимается фигура, которую я не заметила из-за слепящих софитов, но чье присутствие, кажется, чувствовала кожей с первой минуты выступления.

Теперь я понимаю: Волгин не пропустил встречу. Он просто перенес ее туда, где ему удобно будет разделаться со мной.

Он поднимается на сцену, и у меня снова сжимается грудная клетка. Безупречно сидящий костюм, белоснежная рубашка – он выглядит здесь не гостем и даже не спонсором. Хозяином.

Зрители входят в раж. Аплодисменты, одобрительные возгласы. Я заставляю себя повернуться к нему и хотя бы улыбнуться. В этот момент я уже не слышу зал – только собственный пульс и его шаги рядом.

Он смотрит на меня как на противника. Без тени улыбки. Его взгляд на долю секунды задерживается ниже моего лица – не дольше, чем позволяют приличия. Но достаточно, чтобы я поняла: он заметил всё. И платье. И дрожь в пальцах. И злость.

– Благодарю, – говорит он в мой же микрофон. Его баритон вибрирует в воздухе, и я чувствую, как волоски на руках встают дыбом. – Для меня большая честь поддерживать проекты, которые возвращают историю в общественное пространство.

Я чувствую, как напряжение между нами становится почти осязаемым.

– Особенно, – продолжает он, не сводя с меня глаз, – когда этим занимаются такие принципиальные и бескомпромиссные специалисты.

Это удар ниже пояса. Тонкий. Публичный. Наконец-то меня отпускает ступор. Ну, хорошо. Я принимаю правила игры.

– История не терпит компромиссов, – отвечаю в тот же микрофон, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Она либо сохраняется честно, либо искажается.

В зале кто-то удивленно присвистывает. Егор кивает, будто соглашаясь. Но в его взгляде вспыхивает что-то опасное.

– Полностью разделяю. Особенно когда речь идёт о предметах с… непростой судьбой.

Повисает мертвенная тишина. Ведущий торопливо благодарит нас обоих, закрывая сцену. Аплодисменты накрывают зал, но они уже другие – нервные.

Мы сходим со сцены по разным лестницам. Я чувствую на себе десятки взглядов. Шёпот.

Прекрасно. Вляпалась.

К счастью, фуршет начинается сразу. Видимо, чтобы гости переключились с шокового контента. Я беру бокал просекко. Руки спокойны.

– Блестяще, – кто-то из коллег наклоняется ко мне. – Но, кажется, вы только что поссорились с самым влиятельным человеком в городе.

– Значит, вечер удался, – заносчиво парирую я и заставляю себя улыбнуться.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Как тень за спиной. Мой собеседник тут же ретируется.

– Вы всегда так выступаете? – его голос совсем рядом – тихий, низкий, слишком близкий для светского разговора. – Или это специально для меня? В любом случае примите мои комплименты.

– Я всегда говорю то, что считаю правильным, – стараюсь не оборачиваться слишком резко, но он уже стоит рядом, и я почти касаюсь плечом его рукава. – Вы опытный стратег, Егор Борисович. Нападение из засады – ваш стиль?

– Мой стиль – это результат, – он делает глоток из своего бокала, не сводя с меня глаз. – Вы поставили меня в неловкое положение.

– Взаимно. Но, кажется, вам не привыкать.

Он усмехается – едва заметно. Его взгляд задерживается на моих губах, и я на мгновение забываю, как дышать.

– Вы хотите реституции, – произносит он почти буднично. – А если камень был изначально продан государством в частные руки?

– Это серьёзное заявление. Покажите документы. Купчие. Экспорт, импорт. Архивы. Если они существуют, я должна их увидеть.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто просчитывает следующий шаг. Потом кивает.

– Хорошо. Тогда продолжим разговор. Но прежде ответьте себе на один вопрос, профессор. Почему ваш муж, зная всю правду об этом камне, так и не сдал его государству, а спрятал?

У меня в животе возникает мерзкая ледяная дрожь.

– Он не прятал его. Он искал его!

Волгин смотрит на меня почти с жалостью.

– Тогда вы очень плохо знали собственного мужа.

Он уходит, не прощаясь. А я стою посреди гомонящего зала и вдруг понимаю: Сергей однажды сказал мне почти то же самое. И самое ужасное, что часть меня хочет бежать за ним, чтобы потребовать объяснений, а часть – просто влепить по этой самоуверенной роже пару пощечин.

В смятении ищу глазами Марка и нахожу его в дальнем углу. Он смотрит на Волгина. Слишком пристально. Слишком собранно. И вот это мне уже совсем не нравится.

А потом делает то, от чего у меня холодеют пальцы.

Кивает. Едва заметно. Кому?!