Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

38 Егор. Три часа

38 Егор. Три часа

Остываю не сразу.

Сигарета горчит. Дым дерет горло, но в башке понемногу проясняется. Я выдыхаю дым в темноту, гашу окурок о кирпич и закуриваю новую.

В груди клубится не дым, а причудливая смесь из разочарования и благодарности. Стоило на пять минут поверить в то, что ее доверие реально, что она открылась, что этот поцелуй – признание, а не просто поиск тепла. И она тут же щелкнула меня, как мальчишку, по носу. Больно. И поделом.

Вдыхаю за дымом ледяной воздух и трезвею. Холод снова пробирается под куртку и превращает мышцы в камень, который не поддается команде “вольно”.

Раз для нее я просто инструмент – тем лучше. Значит, можно не думать о лишнем. Достаточно будет просто доставить ее в безопасное место живой.

И все же, то, как легко она обесценивает все мои усилия, после того, как я протащил ее живой через ад, чем-то напоминает контрольный прямо в лоб. Это высший пилотаж жестокости. Внешне – хрупкая аристократка, внутренне... Черт. Даже мысль колом, и язык не повернется назвать все своими словами.

Да, я понимаю, что она так защищается. И это вызывает уважение. И помогает мне задраить все открывшиеся от ее прикосновения шлюзы.

Я стою еще пару секунд, пока злость не укладывается в привычный, удобный мне порядок. Там, где ей и положено быть. Отдельно от желания. Отдельно от нежности, которой у меня, видимо, завелось больше, чем я готов признавать. Отдельно от той почти животной потребности вернуться в сарай, поднять ее с сена, встряхнуть и заставить наконец сказать мне в лицо, чего она боится больше – меня или себя рядом со мной.

Не время. На заднем крыльце дома уже давно вспыхивает и гаснет огонек другой сигареты. Батя ждет.

Открываю дверь и захожу обратно.

В сарае темно и тихо. Только под крышей чуть слышно переступает Луша. Настя спит в ворохе старья, из-под которого торчат тракторные протекторы здоровых берцев. Ничего более контрастного для нее придумать невозможно.

Керосинка на минимуме, у самой ее головы. Видимо, так ей спокойнее. Похоже, по-настоящему вырубилась. Свернулась на боку, подтянув колени, уткнулась носом в воротник моей куртки. Плед сбился, клоки сена торчат из-под него, словно следы битвы.

Во сне у нее совсем другое лицо. Мягче. Моложе. Милая, нежная девочка. Без этой вечной готовности вцепиться в горло враждебному миру, подступившему слишком близко. Губы чуть приоткрыты. Меня пробивает озноб с ног до головы от воспоминания, как они коснулись моей шеи, и мне приходится коротко прикрыть глаза, чтобы снова не поехать крышей.

Тихо подхожу, подбираю с пола край пледа и осторожно укрываю плотнее. Хотя вряд ли это поможет. Она что-то едва слышно бормочет во сне, морщит нос, еще глубже зарывается лицом в мою куртку. Меня на секунду скручивает до судорог в животе.

Я собирался сказать ей, что выйду ненадолго. Но не будить же ее для этого. Она и так держалась на голом упрямстве. Так что подхватываю рюкзак, выхожу, тихо притворяю дверь и навешиваю замок снаружи, чтобы она не сунулась искать меня раньше времени. Сейчас ей лучше сидеть тихо и не светиться. Чтобы не шуметь, даже не защелкиваю дужку. Достаточно уже того, что дверь зафиксирована.

До рассвета еще есть время, но уже чувствуется та тонкая перемена воздуха, после которой темнота начинает понемногу сдавать позиции. Шагаю к дому рядом с дорожкой, по траве. Батя проявляется только на затяжке едва различимой красноватой точкой. На фоне темного здания его силуэт угадывается только с шести метров.

Стоит, как вкопанный, у перил, пускает дым и смотрит в сторону сарая так, будто видит сквозь доски. По его позе все ясно сразу: разговора по душам не будет. Лицо в полумраке жесткое, с черными провалами. Плечи железобетонные. Он даже не поворачивает головы, когда я подхожу.

– Нагулялся? – спрашивает хрипло через пару минут, и в свете луны видны легкие облачка пара, срывающиеся с его губ.

Вот и все приветствие.

– Хватило, – отвечаю я.

Он криво усмехается.

– В дом заходи, герой.

Хотя мне сейчас формально не нужно оставаться тенью, нога все равно встает на край ступени, где доска потолще, где не скрипит. Замечаю это и внезапно останавливаюсь: это потому что не хочу разбудить Настю.

Твою ж мать... Злость накрывает моментально, сухая и горячая. Веду себя как дрессированный пес, который боится разбудить хозяйку после того, как она его отхлестала. Это не осторожность, это дефект, пусть я и виноват перед ней.

Сбрасываю наваждение коротким, резким выдохом. Хватит. Если я сейчас зайду с лицом побитой собаки, батя меня в порошок сотрет. А мне нужно выторговать время.

Наступаю на следующую ступень уже намеренно твердо, в полную стопу. Дерево предсказуемо стонет под моим весом. Плевать.

Мы садимся на веранде. Начать разговор трудно. Я давно не мальчик, чтобы бояться разноса. И все же есть такие люди, перед которыми любая ложь и бравада моментально становятся дешевкой. Батя из таких. Он слишком хорошо меня знает. И слишком давно.

Поэтому я начинаю с того, что болит.

– Барс?

Батя молчит. Достает новую сигарету, мнет пальцами фильтр, по старинке чиркает спичкой. Только когда прикуривает и делает первую затяжку, бросает, не глядя на меня:

– Жив твой Барс. Не благодари, – бросает он, и в этом “не благодари” я слышу отчетливое: “ты подставил парня под пули, Егор”.

И он абсолютно прав. Из груди выходит воздух, о котором я даже не знал, что держал.

– Насколько жив?

– Пара царапин, пара швов. Башку не потерял, и на том спасибо. Две команды внутренней безопасности на себя стянул, красава. А шрамы, говорят, бабам даже нравятся.

Я молча киваю. Хорошо отработал, чертяка. Если бы не он, мы бы вряд ли ушли.

Батя поднимает тяжелый взгляд. Глаза у него светлые, злые, абсолютно трезвые.

– Теперь, давай, ты мне расскажешь, Егор Борисович, что это за гребаный цирк был в резиденции посла Великобритании.

– Спектакль, – говорю я. – Цирк был бы тише.

Он с силой выдыхает через нос, едва не смеется – и от этого становится только хуже.

– Ты мне еще поостри.

Я и не собирался. Сижу ровно, локти на столе, руки в замке. Взгляд держу прямо. Как и положено на разборе.

– Жертв нет, – продолжаю я.

– А скандал есть, – тут же рубит он. – Международный. Жирный. На ровном месте. Прием у британцев, толпа гостей, дипломаты, чиновники, полгорода свидетелей. Подписками тут никого не заткнешь. Всем ясно, что работал не псих с гранатой, а профи.

Он делает паузу, глядя на меня в упор. Я не отвожу глаз.

– Камень у нас. Они как раз готовили изъятие.

– Да ты что, – тихо говорит батя. – То есть мне еще спасибо тебе сказать? За то, что лучших ребят кладешь ради бабы, а потом приходишь с сокровищем и лицом победителя?

Я ждал именно этого удара.

– Я для себя ничего не прошу, – отвечаю ровно. – Мне нужно окно. И возможность вывести Настю.

– Настю, – повторяет он так, будто пробует слово на вкус и ему не нравится. – Ты слышишь себя вообще? Тут одна операция уже встала колом, минимум одна еще под ножом, у людей хвосты горят по всем направлениям, а ты мне про Настю.

Я молчу.

Он начинает злиться сильнее именно от этого.

– Думаешь, я не вижу, что у тебя в башке? – голос у него становится ниже, опаснее. – Я думал, у меня офицер. А у меня, оказывается, самец в гоне. Ты не женщину спасаешь, Егор. Ты голову потерял.

Слова попадают точно. Но я не дергаюсь.

– Возможно, – говорю после короткой паузы. – Только это ничего не меняет.

Он чуть откидывается назад, прищуривается.

– Нет? Тогда я тебе скажу, что меняет. С четырех утра про коридор можешь забыть.

Секунда тишины.

– Почему?

– Потому что она уже везде. По камерам, по внутренним базам, по отметкам, по ориентировкам. Ее вели плотно. И если до этого она была просто неудобным свидетелем, то теперь все. С четырех утра она цель. Засветится хоть на один объектив – примут сразу.

Холод проходит по спине. Значит, камень не станет её выкупным билетом. Значит, я притащил её не в укрытие, а в капкан, у которого вот-вот сработает пружина.

– Кто отдал приказ на ликвидацию? – спрашиваю я, и мой голос кажется мне чужим, вымороженным. – Не ориентацию “взять”, батя. Ты сказал “цель”. Кто подписал?

– Какая тебе разница?! – взрывается он. – Ты работал на то, чтобы выманить спящих. Она среагировала немедленно и понесла сапфир бритам в руки. Даже спецам работать не пришлось! И вместо того, чтобы свернуть ей шею, ты прешься с ней сюда, но не затем, чтобы сдать. Ты просишь для нее коридор?!

Его ноздри раздаются, на лице и на шее опасно вздуваются жилы, он багровеет.

– Она не “несун”, батя. Поступила глупо, согласен. Но это как раз из страха, что камень уйдет на их сторону.

Батя недоверчиво щурится на меня, как на полоумного.

– Ты за идиота меня держишь?

– Она слышала, как Саввич требовал камень у Эйсмана к четырнадцатому, и решила, что никому в голову не придет, что у нее на шее “Синий Монах”. Он же не соответствует прежним параметрам. Эйсман был на приеме, я видел лично. Как раз в тот момент, когда он сливал инфу типу из МИ6.

Коробок со спичками несколько раз стукается о столешницу, каждый раз разными боками.

– Эйсман работает на нас. Если бы я не знал тебя с детства, решил бы, что ты пытаешься залить мне баки, – коробок замирает в его руке, впечатанный в столешницу. – Но я тебя знаю. И поэтому мне тошно вдвойне.

Он подается вперед, сокращая дистанцию до минимума. Теперь я вижу каждую пору на его лице, каждую красную нитку лопнувшего сосуда в глазу.

– Слушай меня внимательно, “адвокат”. Твоя девка – отработанный материал. Слышала она там что-то или нет – плевать. Сверху пришла команда “зачистить”. А ты сейчас пытаешься остановить каток зубочисткой.

Я не отвожу взгляда, хотя внутри всё звенит от напряжения.

– Я прошу два часа. Считай, камень у тебя, Батя. Сдай его, получи еще одну дырку на китель, скажи, что Настя погибла при задержании. Тебе поверят. Мне нужно только вывезти ее за черту.

Батя криво, по-волчьи скалится.

– За черту? Ты ее уже вывез. За черту невозврата. И себя вместе с ней. Она тебе мозги выкурила?! – снова рявкает он. – Будто ты не знаешь, как наши работают. Куда ты ее спрячешь?!

Я пережидаю вспышку. Потом говорю тише:

– Я возьму всё на себя.

Он смотрит на меня почти с жалостью. И это хуже любой ярости.

– На себя он возьмет… Поздно героизм изображать. Ты не чемодан с уликами. Тебя на полку не поставишь и делом не закроешь. Ты уже в дерьме по уши, – он наклоняется ближе. – И слушай внимательно. Она больше не гражданская. И ты тоже. Для системы вы оба уже не люди. Вы расходник. Понимаешь? Вопрос только в том, кто до вас дотянется первым.

В груди медленно и тяжело проворачивается что-то, похожее на надежду. Конечно, я понимаю. И именно поэтому сижу сейчас перед ним, а не тащу ее через лес в болота.

– Тем более мне нужно окно, – говорю. – И машина на несколько часов.

– Ты сейчас не окно просишь, – батя устало трет переносицу. – Ты просишь мне выбрать между системой и тобой.

– Нет. Я докладываю обстановку.

Он усмехается. На этот раз совсем коротко.

– Докладывает он…

Я продолжаю, не меняя тона:

– Они уже дернулись. Значит, будут действовать по схеме. А схема читается. А мне нужно три часа форы и машина. Старая, неприметная, с перебитыми номерами. Из тех, что ты держишь для особых случаев.

Батя смотрит на меня как на смертника, который в петле просит еще и добавки.

– Три часа? Ты в своем уме? Через час здесь будет роиться наружка. Через полтора – спецназ начнет прочесывать квадраты. Оставляешь бабу со мной? – он кивает в сторону сарая. – Она хоть в курсе?

– Спит. Не хотел будить.

– А если проснется и психанет? Ты хоть записку ей напиши что ли.

Соглашаюсь. И пока Батя выходит за листком и ручкой, закуриваю. Потом быстро черкаю Насте пару слов.

– Я запер ее, – добавляю я, протягивая ему сложенную пополам страницу, – чтоб не натворила еще чего. Надеюсь, что вернусь раньше, чем она проснется.

– Рисковый ты парень, Егор. А если я решу сдать ее?

– Не решишь. Потому что знаешь, что Верещагин не готов упустить “Монаха” дважды за одну ночь.

Батя молчит долго. Потом тяжело поднимается.

– Машина за домом, под брезентом. Ключи в замке. У тебя сто восемьдесят минут, Егор. На сто восемьдесят первой я умываю руки. И учти: если она хотя бы пискнет, пока тебя нет, я свяжу ее и оставлю на крыльце для группы захвата.

Я принимаю это молча. Как сводку погоды.

Он это тоже отмечает. Взгляд у него чуть меняется.

– Но, – продолжает он после паузы, – одну вещь скажу. Ушли вы чисто. Весь квартал на уши подняли, прочесали все коллекторы, перерыли все на поверхности. Даже водолазов вызвали. Обслуживание легло на двенадцать часов. Облава шла по полной. А следа нет. Чисто сработано.

Из его уст – почти награда, но я не расслабляюсь.

– Ты меня учил.

– Я тебя учил не путать работу с бабой, – сразу возвращает он на место. – А это ты уже сам дофантазировал.

Справедливо.

Мы снова молчим. Ночь становится светлее на полтона. Время уходит.

– Пошел, – говорю я.

Это не вопрос, а констатация.

Батя кивает. На секунду мне кажется, что разговор окончен. Но батя задерживается в дверях, вполоборота ко мне.

– Егор.

– Да.

– Докажи мне по Молочаеву, – говорит он, не оборачиваясь. – Вернись. И лично разгреби весь этот бардак. Тогда, может, я еще подумаю, стоит ли тебя списывать.

Дверь за ним закрывается с коротким сухим щелчком. На веранде становится оглушающе тихо.

Три часа.

На самом деле – меньше. Время теперь не течет, оно осыпается, как песок в разбитых часах.

Я спускаюсь с крыльца. Снова трава под подошвой, снова холодный воздух в легких. И вдруг накрывает – до смешного ясно, до тошноты в горле. Все мои прежние жизни, должности, звания, допуски... вся эта тяжелая, годами выстраиваемая конструкция контроля – сейчас она весит меньше, чем одна женщина, которая спит там, на прелом сене, уткнувшись носом в мою куртку.

Это катастрофа. Худшее, что может случиться с оперативником – обрести точку уязвимости такого калибра. Батя прав: это больше не работа. Я больше не функция.

Но теперь я хотя бы знаю, где у меня сердце. И именно туда будут целиться.

39 Анастасия. В ловушке

39 Анастасия. В ловушке

Сквозь дрему я чувствую его раньше, чем просыпаюсь.

На его присутствие отзывается каждый нерв – на тень в дверном проеме, на тяжелый, узнаваемый взгляд, от которого даже во сне хочется то ли спрятаться, то ли, наоборот, подставить самое уязвимое.

С его приходом будто становится светлее. Я не открываю глаз. Только еще глубже зарываюсь носом в его куртку, хранящую запах его кожи, и шепчу в плотную шерсть почти беззвучно, – продолжая сон:

– Наконец-то… Я так соскучилась…

Слова выскальзывают сами. Я улыбаюсь – глупо, счастливо – и прячу лицо еще глубже в складки куртки. Только бы не увидел.

Он шагает ближе и опускается на корточки. Я чувствую его тепло и жду, что он что-нибудь скажет. Пусть даже язвительное, тихое, опасное. Но вместо этого я слышу, как он берет что-то с пола. Ткань шуршит. Металл едва слышно звякает.

И удаляющиеся шаги.

Сон с меня слетает мгновенно. Я резко открываю глаза и сажусь, путаясь в многослойном “одеяле”.

В сарае так же темно. Только дрожащий свет от керосиновой лампы чуть разрежает эту тьму. Я по-прежнему одна. На мгновение кажется, что все это мне приснилось. Но у дальней стены уже нет его рюкзака.

Сразу становится зябко. Я сижу неподвижно, боясь даже вздохнуть, и чувствую, как медленно загорается лицо. Боже, я ведь это сказала. Вслух.

Соскучилась?!

Каждое слово теперь кажется липким и постыдным. Я должна его ненавидеть за то, во что он превратил мою жизнь. А я скулю в его куртку, как брошенный щенок.

Тишина в сарае становится плотной, давящей. В этот раз он даже не обещал вернуться. Оставил после себя только пустоту и запах табака, который медленно выветривается.

Встаю слишком резко и едва не падаю: ноги еще ватные и не слушаются, берцы тяжелые, чужие, огромные. Добираюсь до двери, чтобы окликнуть его, добиться хоть слова, и дергаю ручку.

Заперто.

Сердце сбивается. В ушах шумит. Голова пустеет .

– Егор, – шепчу я, сама не зная, зачем понижаю голос. – Егор!

Тишина.

Я робко стучу в дверь. Еще раз. Потом кулаком. Стук получается глухим. Я бью еще раз, уже зная, что никто не придет. Бесполезно. Там только ночь и холод.

Вот и все. Ушел. Оставил меня в сарае под замком, как неудобную вещь, которую пока некуда девать.

И ведь правильно сделал, если смотреть трезво. После всего, что я ему наговорила, он мне вообще ничего не должен.

Ведь это же я так позорно вцепилась в него! Сама целовала, соблазняла, сама тут же оттолкнула и унизила. Сравнила с грелкой. Умею, да. Что ж удивительного, если он отнесется ко мне так же?! Ведь я – неблагодарная дрянь – другого и не заслужила.

Меня пробирает новая волна холода, только теперь уже не снаружи, а изнутри.

Может, он не обиделся. Может, просто ушел по делу. Может, вернется через минуту. А может, наоборот, наконец-то пришел в себя и понял, что таскает на шее не женщину, а катастрофу.

Я медленно отступаю от двери. Тьма в углах сарая кажется теперь не просто отсутствием света, а физической угрозой.

Если он решил, что я балласт, который пора сбросить, – сейчас для этого идеальный момент. Черт знает, где, в лесу, под замком, без единого шанса докричаться до цивилизации.

В этот момент снаружи вспыхивает свет.

Я вздрагиваю так, что берцы глухо шлепают по деревянному полу. Свет идет не из щелей у двери. Чуть левее, выше. Я щурюсь, вглядываюсь в стену – и только теперь замечаю маленькое, заплетенное старой паутиной окошко. Мутное, пыльное. Не удивительно, что оно не бросилось в глаза сразу.

Я подхожу к нему и выглядываю. Там виден задний двор и застекленная веранда дома. Желтоватый домашний свет режет ночь. За столом – двое.

Егор сидит боком ко мне, опираясь на локти. И, несмотря на идеальную осанку и гордо посаженную голову, видно, что ему очень тяжело. Напротив – пожилой, плотный, лысоватый мужчина в темном свитере. Шея короткая, плечи широкие, лицо тяжелое, без тени мягкости.

Он курит, говорит рублеными фразами, а временами вдруг повышает голос так, что даже сквозь двойное стекло до меня долетают обрывки угроз.

Слов не разобрать. Но и без них ясно, что разговор мерзкий.

Мужчина несколько раз резко выбрасывает руку в сторону, будто отсекает возражения заранее. Один раз так сильно хлопает ладонью по столу, что Егор чуть заметно вскидывает голову. И всё. Ни единого жеста в ответ. Ни одной вспышки. Ни попытки встать. Он сидит, как замороженный. Как человек, который принял удар и не имеет права даже дернуться.

Я не знаю, что меня поражает сильнее: чужой крик или его неподвижность.

Никогда не видела его таким. Со мной он опасен. С этим человеком – умерший вулкан.

Он всегда был тем, от кого ждешь давления. Пространство под него подстраивалось само, люди инстинктивно уступали дорогу, а мне приходилось напоминать себе, что я тоже не из пугливых. Сейчас же он сидит перед этим мужчиной так, словно тот вправе решать его судьбу.

Значит, никакой он не сам себе князь. У него тоже есть хозяин.

Это открытие почему-то больнее, чем должно быть.

Но вместе с этой болью приходит другое: я вижу его предел. Он сидит так, будто любой лишний жест сейчас ударит не по нему одному. И от этой мысли мне становится нехорошо.

От этого осознания внутри всё сжимается. Похоже, я – та самая гиря на его ногах, которая мешает ему встать и ответить.

Мужчина вдруг поднимает голову и смотрит в мою сторону. Я шарахаюсь от окна так резко, что задеваю бедром верстак. Где-то наверху сердито шуршит крыльями Луша. Я замираю, прижав ладонь к груди.

Секунда. Другая.

Потом снова осторожно выглядываю.

Нет, не сюда. Просто в темноту двора. Или мне показалось. Или он прекрасно знает, что я торчу за стеклом, и ему совершенно плевать.

На веранде продолжается тот же тяжелый немой спектакль. Мужчина закуривает новую сигарету, снова что-то говорит. Егор отвечает коротко. Тот пододвигает к нему лист бумаги. Сердце неприятно проваливается вниз. Егор берет ручку. Склоняется. Что-то пишет. Быстро, без колебаний. И возвращает бумагу обратно. Сложенную ровно пополам, край к краю. И в этом жесте столько окончательности, что у меня перехватывает дыхание. В фильмах так подписывают отречение.

Старик выпускает дым в сторону листа, будто ставит печать. Он выглядит удовлетворенным. А Егор... Егор просто смотрит в стол. Словно всё, что в нем было живого, только что перетекло на эту бумагу вместе с чернилами.

Это я понимаю и без звука.

Что это, черт возьми?! Объяснительная. Расписка. Отказ. Что угодно, только не хорошее.

Мне снова становится холодно. Так, что пальцы болят. Я сую руки в карманы куртки, и правая ладонь натыкается на твердую, холодную тяжесть.

Сапфир.

Я совсем забыла, что сунула его туда еще в коллекторе, на автомате, когда он отказался забрать свое наследство.

Теперь эта красота ощущается, как кусок льда. Я машинально сжимаю его в кулаке и смотрю на веранду.

Если решат меня обыскать, карманы проверят в первую очередь. Если меня отсюда выведут, я не донесу его и до крыльца. Если оставят здесь – тем более.

Нужно спрятать. Прямо сейчас.

Я торопливо обвожу сарай взглядом.

В ящиках с яблоками и грушами? Нет. Перекопают за две минуты.

В шкафу? Слишком очевидно.

За инструментами? Господи, да тут каждая щель кричит: “Посмотри сюда!”

В голове пульсирует одна мысль: они профи. Они простучат стены, прошьют пол щупами. Мне нужно место, которое не выглядит как тайник. Место, которое настолько на виду, что станет невидимым.

Снаружи на веранде мужчина встает. Егор тоже поднимается. Они что-то говорят друг другу уже стоя. Потом мужчина уходит в дом, а Егор спускается с крыльца и скрывается за углом.

У меня внутри включается тревожная сирена.

Сейчас или будет поздно.

Луша снова тяжело переступает где-то наверху. Я вскидываю голову и в полумраке различаю темный силуэт совы. Она топчется по какому-то массивному предмету, перекинутому через балку у стены.

Седло. Старое, потемневшее, истоптанное и исцарапанное птичьими когтями. Выглядит так, будто десятилетиями никому не было до него дела.

Я подбегаю к верстаку, залезаю на него, тут же ругаясь сквозь зубы. Берцы – будто два ведра, привязанные к ногам. Подошва скользит по гладкому дереву, носки цепляются, я едва не роняю с края коробку с гвоздями. Слава богу, успеваю подхватить.

Седло тяжеленное, неподатливое. Я тяну его за бок, пытаюсь снять, но оно только глухо скрипит ремнями. Не сдвинуть и на миллиметр. И времени нет.

Тогда я просто ощупываю его, как слепая. Кожа старая, твердая. Под пальцами пыль, трещины, шершавая засаленность. Луша недовольно хлопает крылом мне почти по голове, и я едва не вскрикиваю. За лукой, в самой глубине, вдруг нащупываю пустоту – небольшую полость между кожей и деревянной основой, узкую, но достаточно глубокую.

Отлично! То, что надо.

Я вытаскиваю сапфир из кармана. На ладони он кажется неприлично помпезным даже в этом сумраке. Слишком большой. Слишком заметный. Слишком красивый для всей той грязи, крови и лжи, которая к нему прилипла.

Снаружи раздаются тяжелые шаги.

Я вздрагиваю и едва не роняю камень.

Быстрее.

Пальцы скользят. Сапфир не лезет. Цепляется острым краем за кожу седла. Я давлю сильнее, чувствуя, как внутри поднимается паника. Он сопротивляется, будто не хочет тонуть во тьме.

Кто-то шаркает совсем близко. Уже у самого сарая.

Ну же. Я давлю сильнее, обдирая кожу на костяшках о жесткий кожаный край.

Внезапно этот большой кусок синего льда уходит в полость на полпальца, потом еще глубже. Я заталкиваю его почти ногтями. Втискиваю до конца, пока он не исчезает в темноте под лукой полностью. Тихий, сухой “клик” о дерево основы – и тишина.

Шаги останавливаются прямо за дверью.

Я замираю на верстаке, не дыша. В тишине слышно, как бешено колотится кровь в моих висках. Кажется, этот стук слышен даже снаружи. Спрыгнуть – значит выдать себя. Остаться – значит попасться на месте преступления.

Замок в двери лязгает. Медленно, тягуче. Тот, кто стоит там, не торопится. Он дает мне время осознать мою беспомощность.

Металл снаружи гремит коротко и грубо. Ключ? Цепь? Замок? У меня ватные колени. Я поспешно спускаюсь вниз, стараясь не греметь каблуками, и в последнем рывке хватаю из ящика первую попавшуюся грушу – хоть чем-то занять руки, хоть как-то выглядеть нормально.

Дверь распахивается.

Я вгрызаюсь в грушу, будто именно этим и была занята все это время. Сок брызжет на губы, ледяной, сладкий, совершенно неуместный. Я не успеваю прожевать кусок, когда на стене щелкает выключатель и под потолком загорается голая лампочка.

На пороге стоит тот самый суровый дядька, который только что отчитывал Егора.

При электрическом свете он выглядит еще внушительнее. Лицо мясистое, усталое, нос с горбинкой, глаза маленькие, внимательные и неприятно живые. Он окидывает меня взглядом сверху вниз и на секунду выражение у него становится таким, будто он изо всех сил старается не сказать что-нибудь ехидное.

Потом откашливается, будто поперхнулся то ли смехом, то ли комментарием.

– Вижу, не скучала, – наконец выдыхает он.

Я молчу, продолжая сжимать несчастную грушу, как последний шанс на спасение, и давлюсь большим ледяным куском.

Он протягивает мне сложенный вдвое листок.

– От Егора.

Пальцы у меня не сразу слушаются. С усилием заставляю себя положить фрукт и беру записку. Разворачиваю.

Всего несколько слов, быстрый, резкий почерк:

“Не спорь с Николаем. Делай, что скажет. Я скоро вернусь.”

Подписи нет. И не нужна.

Бумага под моими пальцами кажется еще теплой от его рук, но слова падают внутри меня, как глыбы. “Скоро” может означать что угодно – от пары часов до вечности.

Я поднимаю глаза на Николая. Он стоит, заполнив собой дверной проем, и у меня почему-то мелькает жуткая мысль: Егор не просто оставил меня под присмотром. Он сдал меня под расписку человеку, рядом с которым страшно даже дышать.

– Ну что, красавица, – он кивает на выход. – Марш в дом.

В нерешительности переступаю на месте и оглядываюсь, будто позади меня есть что-то спасительное.

– Не заставляй меня тащить тебя силой. Я сегодня и так устал. Сказано же в записке: делай, что велят. Вот и делай, – он недобро усмехается и добавляет. – Не бойсь, на цепь не посажу. Пока.