Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

4 Егор. Претензия

4 Егор. Претензия

Фуршет такого уровня – всегда театр, где самые обаятельные улыбки обычно прикрывают самые острые зубы. Это пространство, залитое светом хрустальных люстр и запахом дорогого парфюма, на самом деле – минное поле.

Тут можно встретить высоких функционеров с тяжелыми взглядами, состоятельных бизнесменов, которые привыкли покупать всё, от заводов до совести, строгих ученых, чувствующих себя здесь лишними, и нуворишей, отчаянно пытающихся мимикрировать под старую аристократию. Есть и “безбилетники” – те, кому кровь из носу нужны связи, чтобы выжить или подняться еще на одну ступеньку этой шаткой лестницы.

Люди расшаркиваются, цедят шампанское, говорят правильные, выверенные слова под маской безупречной светскости. Все они играют роли, прописанные ими самими ради собственного тщеславия. Я не исключение.

В этом спектакле я – главный спонсор. Но под моим безупречным смокингом пульсирует совсем не светский ритм.

Она не такая. Анастасия Петровна выделяется в этой толпе, как подлинный сапфир среди стекляшек. В ней непостижимо, почти магически сочетаются земная простота и врожденный аристократизм. Возможно, именно это так притягивает к ней людей – они чувствуют подлинность, которой им самим так не хватает.

Сейчас они окружили её плотным кольцом, перебивают друг друга, жаждут её внимания. Она часто оглядывается через плечо на чью-то реплику, поворачивается всем корпусом, внимательно выслушивает, будто в зале нет никого, кроме этого собеседника, и охотно отвечает.

Она держится так, будто вокруг не праздные зеваки, не жадные до сенсаций журналисты и не чиновники, а её любимые студенты в тихой аудитории. Спокойно. Профессионально. С тем достоинством, которое невозможно имитировать. В ней нет ни грамма кокетства, ни тени заигрывания с публикой, и это обезоруживает.

Мне любопытно послушать эту дискуссию, подойти поближе, почувствовать вибрацию её голоса не через микрофон, а вживую, но я держу дистанцию. Наблюдаю издалека, фиксируя каждое её движение, каждый поворот головы, каждый раз, когда она поправляет выбившийся локон.

– Не так ли, Егор Борисович? – слышу справа густой, обволакивающий голос.

Я медленно, почти неохотно разворачиваю голову. Замминистра – тяжелая блондинка в дорогом шелке и изумрудах, слишком заметных даже для такого вечера. Она улыбается с той степенью личного интереса, которую принято называть протоколом, когда не хочется называть вещи своими именами. Она ждет ответа на вопрос, который я благополучно пропустил мимо ушей.

– Простите, здесь чертовски шумно, я не расслышал суть вашего вопроса, – я отвечаю на её улыбку своей самой дежурной, холодной версией вежливости.

– Я про нашего спикера, – она игриво указывает бокалом в сторону Анастасии. – Согласитесь, это редкая удача – найти эксперта, который не только знает предмет, но и выглядит так… убедительно. Сложно представить себе лучшее открытие выставки, чем сегодня. Мы все просто очарованы.

– Вы правы, – я утвердительно склоняю голову, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. – Ее пассионарность зажигает. Она говорит о камнях так, будто они живые.

– Вы уже знакомы? – в её глазах вспыхивает острый, почти хищный интерес.

Я чуть прищуриваю глаза и не тороплюсь отвечать. С первой минуты нашей встречи эта женщина шлет мне сигналы такой частоты, что их трудно игнорировать. Каждый её жест – от наклона головы до того, как она притрагивается к изумрудному колье на шее – выверен.

Она профессиональный игрок на поле интриг. Я слишком хорошо понимаю, как она дослужилась до своего кресла. Даже если я сейчас прямо укажу на её игру, она отыграет назад с такой легкостью, что я сам почувствую себя виноватым. Но я понимаю, зачем она завела этот разговор об Анастасии. Она метит территорию.

Она не выдерживает моего затянувшегося молчания. Женщины её типа ненавидят паузы, которые они не могут заполнить собой.

– Просто я хотела познакомить вас поближе, – звучит почти как оправдание, и в этом слышится её мимолетная слабость.

Надо же, человек-флюгер. Почуяла, куда дует ветер моего внимания. Я и тут не спешу, выдерживаю паузу, наслаждаясь её замешательством, и она сдается первой.

– Ой! – она машет кому-то в глубине зала пустой рукой, будто увидела старого друга. Улыбается мне с напускным сожалением. – Вы не будете скучать, Егор Борисович? Обязанности хозяйки торжества, знаете ли, протокол…

– Конечно, – я мимолетно касаюсь губами её протянутой руки, пахнущей приторными духами.

Веду плечами, избавляясь от остатков её навязчивого присутствия. Взглядом снова нахожу Анастасию. Ей и в самом деле к лицу это платье. Оно подчеркивает глубину её глаз и ту странную, холодную решимость, с которой она вышла сегодня на сцену.

Я вижу, как ей приходится отвечать на бесконечные комплименты. Я слишком хорошо помню это выражение вынужденной благодарности на ее лице – когда она улыбается губами, но глаза остаются настороженными. Будто извиняется перед миром за то, что она здесь. Странно. Она ведь обворожительна, и, видит Бог, она должна об этом знать. Впрочем, эта её неуверенность, спрятанная за броней профессионализма, делает её ещё опаснее для моего душевного равновесия.

– Добрый вечер, Егор.

Оборачиваюсь на мужской голос и моментально трезвею. Совершенно не ожидал увидеть здесь этого кащея из лаборатории. Невысокий, сухой, в костюме, который сидит на нем как униформа, подчеркивая его худобу. Нервное лицо, острый кадык и внимательные, почти рентгеновские глаза за стеклами очков. Одной рукой он судорожно держится за борт своего пиджака – видимо, привычка контролировать каждый жест, – а другую протягивает мне.

– Добрый вечер… – я на мгновение запинаюсь, перебирая в голове имена.

– Марк. Эйсман, – подсказывает он и чуть вздергивает подбородок, глядя на меня без тени робости. Скорее, с вызовом. – Мы работаем вместе с профессором Стебловой.

Он произносит это “мы”, будто они – сросшиеся близнецы, единый фронт. Кажется, кто-то очень хочет показать, что вход в этот круг посторонним запрещен.

Он даже не пытается выдавить из себя дежурную улыбку. Просто смотрит на меня в упор, как на неопознанный объект, требующий немедленной экспертизы.

– Вам понравилось вступительное слово? – спрашивает он таким тоном, будто от моего ответа зависит, продолжит он разговор или сразу вычеркнет меня из списка живых.

– Она хороша, – признаю я, стараясь сохранять маску холодного мецената.

– Не “хороша”, – заносчиво, почти грубо поправляет он меня. – Она выдающаяся. В своей области она – величина, которую трудно измерить вашими привычными категориями.

Он бросает быстрый, почти собственнический взгляд на Анастасию, которая в этот момент смеётся над чьей-то шуткой в другом конце зала. Его лицо на миг смягчается.

– Вы, похоже, думаете, что можете продавить её, используя свои ресурсы, – он произносит эти слова с таким выражением, будто они пачкают его язык.

– А вы думаете, что не могу? – уточняю я, слегка наклонив голову.

– Можете, – неожиданно легко признаёт он. – Но это будет… – он делает паузу, выбирает самое точное, самое жалящее слово, – пошло. И совершенно неэффективно в долгосрочной перспективе.

Я почти улыбаюсь. Его смелость граничит с безумием, и это начинает мне нравиться. Молчу секунду дольше, чем нужно, создавая психологическую нагрузку. Пусть почувствует, что этот разговор идёт на моих условиях, а не на его.

– Пошло? Неужели вы считаете, что в мире больших денег и редких камней есть место для чего-то другого?

– Да. Вы ведь не за экспертизой пришли к ней. Вы пришли ради игры.

Прямо в цель. Неплохо для книжного червя. Я что-то не учел в его биографии?

– Вы переоцениваете свою проницательность, Марк. Иногда сигара – это просто сигара, а спонсорство – это просто налоги.

Он презрительно кривит губы и коротко, сухо усмехается.

– Я просто знаю цену тому, что вы пытаетесь использовать как рычаг. Мстить женщине, используя её профессиональные принципы – это низко. Даже для человека вашего круга, – и следом он продолжает, спокойно, не повышая голоса. – Она не ваша партия, Волгин.

– Почему?

– Потому что она отличает силу от демонстрации ресурса.

Вот теперь он заступил за флажки.

– Это примитивный способ давления на оппонента, Марк, – говорю я ледяным тоном, от которого у моих подчиненных обычно подкашиваются ноги.

Но Эйсман даже не моргает.

– Я пытаюсь вас остановить, пока вы не совершили ошибку, за которую придется платить слишком дорого.

– Вы плохо представляете себе, что именно меня останавливает в этой жизни. Обычно – ничто.

Он прищуривается, делает шаг ближе, нарушая все границы приличия. И мне в нос бьет чем-то аптечным, стерильным, как йод.

– Послушайте, Волгин, – его тон внезапно меняется, в нем мелькают нотки готовности к сделке. – Давайте будем реалистами. Хотите этот проклятый камень – забирайте. Я сам все улажу с бумагами, найду нужные формулировки, уговорю её, что мы ошиблись в оценке. Это технический вопрос. Но вы не имеете права превращать её жизнь в поле боя. Оставьте её в покое. Она и так заплатила за своё прошлое достаточно высокую цену. Она заслужила право на тишину.

“Заплатила”. Слово звучит слишком веско. Он знает. Знает о Сергее, знает о том, что случилось тогда. Он знает больше, чем простой сотрудник лаборатории.

– А вы, получается, считаете, что имеете монопольное право указывать мне, как обращаться с профессором Стебловой? – я окончательно теряю остатки светского терпения.

Смотрю через его плечо на Анастасию. Она увлеченно листает выставочный буклет, обсуждая его с каким-то очкастым искусствоведом.

Вдруг она поднимает взгляд, точно в мою сторону, будто услышала свое имя или почувствовала мой гнев. Легкое движение тонкой брови, мимолетная пауза – и она возвращается к разговору. Но это соприкосновение наших взглядов длится на секунду дольше, чем нужно. В нем нет страха. В нем есть узнавание. Мучительно точное, как удар тока.

– Оставь надежду, всяк сюда входящий… – снова слышу этот сухой, надтреснутый голос Марка. Я заставляю себя снова сфокусироваться на нем. – Она вообще к себе мужчин не подпускает, – Марк будто чувствует, что теряет инициативу, и его начинает заносить.

Он делает театральную паузу, и, не дождавшись от меня никакой реакции, понижает голос до заговорщицкого шепота:

– Она закрыла эту дверь много лет назад. Не вы первый пытаетесь открыть ее с ноги.

Лживая скотина. Я вижу, как он врет. Вижу по тому, как дернулся уголок его глаза, как он сжал борт пиджака еще сильнее. Он пытается выстроить между нами стену из абсурда, выставить её холодной, бесполой статуей, чтобы я потерял интерес.

– Ваше предложение понятно, – я откровенно игнорирую его последнюю гнусную реплику. – Вы хотите мира любой ценой.

Он слишком быстро, почти судорожно кивает и отводит глаза.

– Да. Потому что мир выгоден всем. Вам – камень, ей – репутация, мне – спокойная работа.

Этот человек пришел не договариваться, а манипулировать, но его козыри – меченые. Он боится, что я увижу в ней то, что он прячет от всех.

– Передайте профессору Стебловой, что, если она хочет увидеть документы, подтверждающие чистоту происхождения камня, она их увидит. Но разговор будет на моих условиях. На моей территории.

– Вы опять за своё… – начинает он, но я перебиваю его жестом.

– Нет, Марк. Не “опять”. Теперь – иначе. Все изменилось в ту секунду, когда вы решили, что можете давать мне советы.

В его глазах мелькает чистая, концентрированная злость, но он слишком дисциплинирован, чтобы устроить сцену.

Ухожу.

С этой женщиной у меня никогда не получалось “просто”. Я думал, что пепел остыл. Ошибался. Пепел всё ещё обжигает.

Двигаюсь сквозь толпу гостей к выходу, к спасительной ночной прохладе. И пока иду, я кожей чувствую её взгляд. Он буравит мне лопатки.

Оборачиваюсь у самого выхода, в дверном проеме. Анастасия смотрит на меня сквозь колышущуюся толпу, и в её глазах я вижу немую просьбу, которую она сама еще не готова признать. Она не знает, что за “коллега” сейчас стоит за её спиной, сжимая кулаки так, будто собирается нанести удар в спину.

“Она к себе мужчин не подпускает…” – эхом звучит в голове.

Посмотрим, Эйсман.

Я не собираюсь ломиться в закрытую дверь.

Я найду ключ.

5 Анастасия. Кто решает

5 Анастасия. Кто решает

Некоторые разговоры похожи на хирургические надрезы: боли сначала нет, но кровь уже потекла и набирает скорость. Так и у меня. Весь вечер проходит под эхо нашей стычки с Волгиным.

Сбежать сегодня от зевак, не вызывая подозрений, – задача почти невыполнимая. Наша краткая дуэль на сцене фонит во взглядах, в недосказанных вопросах коллег, в фальшивом сочувствии функционеров. Я чувствую себя под прицелом десятков невидимых стрел.

Голос Волгина до сих пор вибрирует в моем позвоночнике, как низкий гул трансформатора. Низко. Глухо. Неприлично живо. Как ни стараюсь, не могу избавиться от этого странного, изматывающего напряжения. Оно живет где-то под ребрами, мешая сделать полноценный вдох.

Чувствую: если останусь в этом душном зале ещё минут на десять – сорвусь, наплюю на маску благопристойности и просто закричу.

Мне кажется, зеркала в дамских комнатах созданы не для того, чтобы поправлять макияж. Они для того, чтобы на мгновение замереть и увидеть свое истинное лицо, прежде чем снова нацепить имидж безупречного профессионала. На моем сейчас горит беспечный, почти лихорадочный румянец.

Улыбаюсь своему отражению, чтобы проверить, как выгляжу со стороны. Вполне спокойно и благожелательно. За столько лет публичности и академических войн мимика работает на автомате.

Я касаюсь кончиками пальцев скул. Кожа пылает так, будто он не просто смотрел на меня в упор с той проклятой сцены, а опалил меня.

Он не имел права так говорить. При всех, в микрофон, используя мой профессионализм как мишень. И всё же он сказал ровно то, что хотел.

Кто из нас кого спровоцировал? Я его или он меня?

Я прокручиваю эту сцену снова и снова, как хирург, который в сотый раз возвращается к смертельному разрезу, чтобы понять, где именно дрогнула рука.

Для меня было недопустимо так эмоционально реагировать на его выпад. Со мной такое случалось всего несколько раз в жизни. Последний раз – лет пять назад, когда рушился мой мир.

– К черту, – выдыхаю я в пустоту кафельного царства, открываю кран и подставляю запястья под ледяную воду.

Холод помогает лишь на мгновение.

Вся эта история вдруг перестает помещаться в рамки экспертизы. Камень, реституция, репутация… всё это – только верхние слои. Под ними проступает другое: чужая воля, вплотную подведённая к моим границам. И от этого становится страшнее, чем от любой угрозы.

И всё же… что-то странное мелькнуло в его взгляде там, на сцене. Что-то, что шло вразрез с его словами. Какая-то вспышка узнавания? Или голода? Я не могу поймать эту ускользающую деталь, и это бесит меня.

Может, я вела себя не очень корректно. Но для меня это даже не вопрос чести. Мне хочется докричаться до Сергея сквозь вечное ничто. Хочется сказать ему: “Смотри, я нашла его! Я закончила твое дело”.

Снова встречаю свой взгляд в зеркале. Безумие. Сергея уже давно не волнует ни “Синий Монах”, ни я с моими жалкими потугами достичь идеала. Его просто нет. Он оставил меня один на один с жизнью.

Собираюсь вернуться в зал и натыкаюсь на Марка. Он караулит меня почти у самых дверей дамской комнаты, и в его позе – в том, как он переминается с ноги на ногу и комкает в руках салфетку – я считываю высшую степень тревоги.

– Ты в порядке? – он шагает навстречу и заглядывает в глаза.

– Да, – отвечаю на автомате. – Более чем.

Он смотрит на меня внимательно. Как будто сверяется с каким-то тайным прогнозом, который сам же и составил.

– Ты врешь, Настя, – в его голосе проскальзывает покровительственный тон, который я всегда ненавидела.

Я раздраженно усмехаюсь, пытаясь пройти мимо него.

– Ты сегодня особенно наблюдателен. Поздравляю.

– Потому что сегодня ты особенно не ты.

Мы отходим к высокому окну в галерее за фуршетным залом. Здесь тише. Музыка доносится приглушенно, как из другого измерения, где люди всё еще умеют просто радоваться жизни. За стеклом – вечерний город, мириады огней, спешащие машины. Огромный мир, которому нет дела до нашего маленького апокалипсиса.

– Настя, – Марк берет меня за локоть, требуя внимания. – Признайся в этом хотя бы себе. Он тебя задел. И ты ведешься на дешевую провокацию.

Отворачиваюсь к окну. Ответ мне самой категорически не нравится.

Стараюсь держать голос ровным, хотя внутри уже клокочет лава:

– Это моя работа. Мой профессиональный конфликт. И мои решения.

– Вот именно! Твои! – неожиданно жёстко парирует он. – Но ты сейчас ведёшь себя так, будто ты впервые увидела плохого парня с пачкой денег. Возьми себя в руки, пока ты не наделала глупостей.

Я дергаюсь, как от удара током, и резко оборачиваюсь к нему.

– Прекрати немедленно. Ты переходишь границы.

– Нет, – он подступает еще ближе, вторгаясь в мое пространство. – Я видел тебя тогда, после смерти Сергея. И вижу сейчас. Это один и тот же шальной взгляд – горящий, растерянный, опасный для тебя самой. Я не позволю тебе снова разрушить всё, что мы строили эти годы.

– Ты не имеешь права…

– Имею! – перебивает он, и в его глазах вспыхивает фанатичный блеск. – Потому что я единственный, кто был рядом. Кто собирал тебя по кускам. Я за тебя. Всегда. И тогда, и сейчас.

Его слова вибрируют между нами тяжелым рикошетом. У меня нет оснований не верить ему. За эти годы Марк стал моей тенью, моей опорой, моим единственным доверенным лицом и другом. Но сейчас я каждым нервом сопротивляюсь этой его удушающей заботе.

– Волгин опасен, – продолжает он, понижая голос до заговорщицкого шепота. – У него к тебе особый, хищный интерес. И, что хуже всего – у тебя к нему тоже.

– Не смей, – шепчу я, чувствуя, как слезы предательски жгут глаза.

– Ты всегда говорила, что тебе нравятся только взрослые мужчины, – он произносит это медленно, будто вбивает гвозди. – Надежные. С холодным умом, как у Сергея. А не эти… мальчики, играющие мускулами и связями. Тебе сорок два, Настя. Опомнись.

Внутри всё сжимается в тугой узел.

– Он не мальчик, – вырывается само собой.

И в этот миг я понимаю, что выдала себя. Марк долго смотрит на меня, и в его взгляде я вижу смесь торжества и жуткой обиды.

– Он же лет на семь тебя младше, Настя! Это же смешно! Ты для него просто статусная игрушка.

– Неправда… – я чувствую, как жар заливает лицо. – Ты просто хочешь сделать мне больно.

– Значит, дело не в моих словах, а в том, что ты сама это чувствуешь, – он усмехается, и эта улыбка – самая горькая вещь, которую я видела. – Я всё время слепо верил, что уважаю твой выбор. Что я просто… не подхожу под твои высокие стандарты. Слишком молодой для тебя. Слишком скучный. А оказывается, ты просто выбирала не меня. Все эти годы я был для тебя просто удобной мебелью.

Его слова – кипящий сироп, который невозможно мгновенно смыть. Пусть наполовину, но это правда. И эта правда невыносима.

– Ты мой лучший друг, Марк.

– Друг?! – он наклоняется к самому моему лицу. – Тогда слушай! Он не про компромиссы, Настя. Он про захват. Такие люди не ведут переговоры, они без спроса занимают территорию, ломают волю и подчиняют.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его голоса, но темнота только усиливает удар. Где-то рядом джаз-банда начинает играть что-то бодрое. Праздник продолжается, пока здесь, в тени колонн, рушится моя многолетняя иллюзия безопасности.

Та же уверенная жесткость. Та же забота, от которой невозможно дышать. Тот же спокойный, почти ласковый приговор: я знаю лучше, ты сейчас не в себе, сделай, как я говорю.

Сергей говорил так, когда ставил точку в споре. Он лишал мои слова веса и смысла – мягко, разумно, безупречно. А потом я еще долго не могла понять, в какой момент мое решение потеряло смысл, в какой момент его решение стало моим.

Музыка за колоннами плывет, смех становится глухим, лица – размытыми пятнами. Марк что-то говорит, но я слышу уже не фразы, а приказ, знакомый до тошноты: Стой. Молчи. Доверься.

Внутри всё холодеет. Я хочу возразить, но мысль обрывается на полпути. Тело снова делает то, чему его когда-то научили: замирает.

– Он утверждает, что камень легален, – моя язык едва ворочается, когда я пытаюсь вернуть разговор в деловое русло, хватаясь за него, как за спасательный круг. – Если документы существуют, я обязана их увидеть. Это мой долг как эксперта.

– Уж не собираешься ли ты к нему домой прямо сейчас? – Марк бледнеет так сильно, что кажется почти прозрачным.

– Я поеду туда, где лежат бумаги. Это работа.

Его лицо стремительно багровеет. Он шумно сопит, сверля меня глазами, полными невысказанной ярости. Он зажмуривается, втягивает голову в плечи, будто пытается сдержать вопль.

– Ты опять выбираешь самый сложный путь, Настя, – наконец выдыхает он.

– Потому что простой – почти всегда ведет в тупик.

Глаза Марка недобро блестят, когда он встречает мой взгляд.

– Ты ведь понимаешь, чем это закончится? Он поиграет с тобой, использует твою подпись и пойдет дальше. А ты опять останешься на пепелище. И угадай, кто будет тебя вытаскивать? Опять я? – его речь снова становится напористой, в голосе сквозит металл. – Я столько лет был рядом. Вытирал твои слезы, охранял твой покой…

– Остановись! – я не хочу слушать этот поток обвинений, но он внезапно хватает меня за запястье.

Крепко. До боли.

– Ты обязана мне! Хотя бы за мою преданность! Ты никуда не поедешь!

Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою руку, и стремительно теряю почву под ногами и ощущение реальности.

– Она ничем вам не обязана, – раздается голос, от которого по моей коже пробегает ледяная судорога.

Егор Волгин стоит в двух шагах. Он кажется еще выше и массивнее в этом полумраке галереи. Руки заложены за спину, плечи развернуты – монументальная фигура, излучающая абсолютную, холодную угрозу.

– Простите? – Марк часто моргает, но хватку не ослабляет.

Даже наоборот. Его ногти впиваются в мою кожу еще сильнее.

– Руки убери, – повторяет Волгин приглушенным тоном, в котором ощутимо вибрирует угроза.

При этом он держится спокойно. Его повадка выглядит почти лениво.

– Стаси тебе ничего не должна. Ни объяснений, ни ответных чувств, ни, тем более, подчинения.

Меня прошивает насквозь. Так меня называли только в той, другой жизни, которую я похоронила. Сначала мама. Потом Сергей. Откуда он знает это имя? Почему сейчас?

Слезы, которые я сдерживала, всё-таки прорываются, застилая зрение. Ладони моментально леденеют, а сердце пускается в неровный, рваный галоп.

Во взгляде Волгина не читается ни капли сочувствия, но там откуда-то проступает жесткая, концентрированная поддержка.

– Если позволите, я провожу вас. Если мое вмешательство излишне – я уйду. Решайте.

Невидимые путы, которыми меня связывал Марк своей “заботой”, слабеют.

– Я сама решу, – говорю я, заглядывая Марку прямо в глаза, и мой голос звучит на удивление твердо, – с кем мне ехать, куда, и о чём разговаривать.

Его пальцы разжимаются медленно, будто они сделаны из ржавого железа.

– Хорошо. Я понял, – звучит глухо.

Он уходит, не оборачиваясь, и его сутулая спина быстро растворяется в толпе гостей. Я остаюсь один на один с человеком, который только что спас меня от моего же прошлого.

– Спасибо, – я с трудом нахожу в себе силы заговорить.

– Не за что. Не выношу, когда показную преданность предъявляют как счет к оплате, – он предлагает мне локоть. – Вы хотели видеть документы, Анастасия Петровна. Мое предложение в силе.

Он ведет себя безупречно. Никаких намеков на публичный выпад. Никаких издевок.

– Да, – моя ладонь ложится на рукав его пиджака.

Гладкая, дорогая шерсть, под которой чувствуются крепкая рука.

– Едем?

Понимаю ли я, что творю? О да. Ехать ночью в дом к мужчине, который час назад угрожал моей карьере – это за гранью логики. Но я не могу иначе. Мне нужны ответы.

– Поехали, – говорю я, и это слово отрезает меня от прежней версии собственной жизни.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух, влажный и прохладный, отрезвляет и позволяет прийти в себя. К нам тут же подлетает охранник с зонтом, но Егор останавливает его коротким жестом. Он поворачивается ко мне, и в свете оранжевых фонарей я вижу странный, лихорадочный блеск в его глазах.

– Знаете, профессор, – он наклоняется к самому моему уху. – Я на самом деле восхищаюсь вашей смелостью. Но ответьте на один вопрос: вы уже решили, что будете делать, если выяснится, что вся ваша жизнь, вся ваша память – это всего лишь декорация? Я не строил ее, профессор. Но, кажется, мне придется первым сорвать занавес.

Он открывает дверь тяжелого черного автомобиля, и я сажусь в салон, понимая, что обратного пути больше нет.