Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

12 Егор. Красная зона

12 Егор. Красная зона

Дверь за ней закрывается тихо, но воздух в холле продолжает вибрировать, как от удара, удерживая её фантомный след. Я стою неподвижно, вслушиваясь в удаляющийся рокот двигателя серой, невзрачной “Тойоты”, принадлежащей моей кухарке. Мой “Майбах” остался в гараже – сегодня нам нужна неприметность, а не статус. Но внутри меня всё вопит о том, что я совершаю величайшую ошибку в своей жизни. Чувство такое, будто мне на живую вскрыли грудную клетку и оставили сердце биться на холодном ветру.

Она уехала. Упрямая, несгибаемая женщина, которая вырвала это право с боем, ударив по самому больному – по моей железной логике. И, черт возьми, она сделала это в моем свитере.

Она выглядела так, будто случайно вынесла из моей спальни что-то куда более опасное, чем одежду. Черный кашемир висел на ней почти до колен, открывая ключицы и делая ее невозможной – моей и не моей одновременно.

Солнечный поток из витражного окна без стеснения высвечивал контуры тела под тонкой тканью, и я на мгновение перестал дышать. На ней не было ничего, кроме этого свитера. И пока я помогал ей надеть пальто, меня окончательно взвинтил ее запах, смешавшийся с моим. Это было настолько остро, почти болезненно, что у меня на секунду потемнело в глазах.

Как я вообще мог ее отпустить?!

– Сумасшедшая, – рычу я в пустоту холла.

Я заведен до предела. Утренняя перепалка выжала из меня все соки. Я не привык, чтобы мне указывали, что делать в моем собственном доме, но Настя не просто указывала. Она ломала мои схемы, как карточные домики, выставляя мой привычный порядок фарсом.

Что я не учел?

Возвращаюсь в кабинет. Здесь стерильно, холодно, надежно. Но сегодня я не способен сосредоточиться. Срываю галстук, швыряю его на диван. Мне нужно действие. Я достаю из кармана ту самую старую, облезлую зажигалку – мой личный оберег и проклятие. Безуспешно щелкаю несколько раз, пытаясь высечь огонь, но она выдает мне осечку за осечкой. Что за… Кажется, сегодня круговой сбой.

Надеваю гарнитуру. Холодный пластик привычно прижимается к виску, возвращая меня в роль оператора, если не кукловода.

– Первый, я – Ноль. Доложить обстановку, – мой голос звучит сухо и четко.

– Ноль, это Первый. Движемся по графику. Объект спокоен. Наблюдения не фиксируем, – отзывается в наушнике.

Переключаю канал на группу прикрытия.

– Сосед, что у вас?

– Ноль, идем в тридцати метрах. Горизонт чист. Светофоры ловим в “зеленую волну”, – докладывает Олег.

Я откидываюсь на спинку кресла, впиваясь взглядом в пульсирующую точку GPS на карте Москвы. Она возвращается в свою старую пятиэтажку. Место, куда она перебралась сразу же после смерти Сергея.

Почему она не осталась в своем особняке? По идее, жить бы да боговать в роскошных хоромах, которые достались ей. Разве не этого она добивалась, когда выскочила за уважаемого профессора с мировым именем на следующий день после вручения дипломов? Все ведь так логично. Не надо ни о чем заботиться. Заграничные поездки, балы и приемы, европейская белая кость и голубая кровь… Разве не мечта любой женщины? Сказка наяву, оплаченная чужим авторитетом.

Так что же выгнало молодую вдову в старую пятиэтажку, которую в любой момент могут снести? Вина за смерть мужа? Или она бежала от воспоминаний, которые душили ее в тех стенах?

Тогда почему она так держится за его призрак?

Выходит, любила его… Вопреки всему. Несмотря на то, как он с ней обходился.

Или этот “идеал” – лишь удобная ширма, за которой она прячется от настоящей жизни?

Внутри закипает глухая ревность. Не к живому мужчине – к мертвому мифу, который она защищает с яростью раненого зверя. Ее упрямство по поводу этого “Никона” – это не профессионализм. Это попытка коснуться рук мужа через объектив, который он держал. От этой мысли сводит челюсть. Несправедливо. Мелко.

Но ревность редко интересуется фактами.

– На месте, – голос Барса вырывает меня из оцепенения.

На мониторе планшета добротная кладка сталинских домов, большая детская и спортивная площадка, уютно озелененный двор. Район из тех, где каждый куст может стать огневой точкой. Вижу, как она выходит из машины.

От промозглого ветра ее защищает только мой свитер, под тонким пальто, она кажется пугающе хрупкой.

Маленький, невидимый молоточек начинает колотить в мой затылок. Я столько раз бывал в переделках, что давно научился отличать паранойю от предчувствия. Сейчас – не паранойя. Подвох будет.

Меня так и подмывает рявкнуть в микрофон: “Отмена! Разворачивайтесь! Везите ее обратно!”, но я сжимаю зубы. Я дал ей слово.

Десять минут. Она выторговала их так, будто это последние крупицы ее свободы.

Смотрю на секундомер. Мои парни рассредоточены: двое в седане, один следует за ней в подъезд тенью.

– Объект вошел в квартиру.

Я не параноик. Я просто знаю: те, кто прислал фото из моей спальни, не остановятся. Они уже вскрыли мой периметр. Настя для них – просто цель, которую нужно либо перехватить, либо уничтожить.

Вдруг в наушнике раздается странный шум. Едва уловимый шорох.

– На чердаке движение. Похоже, у нас гости, – голос бойца мгновенно становится ледяным.

Значит, они вошли раньше. Не сейчас. Ждали в доме.

Эта мысль холодит хуже выстрела.

– Работайте! – выкрикиваю я, вскакивая из-за стола. – Олег, хватай и уводи ее! Сейчас же! К черту оборудование!

Я вижу через внешнюю камеру, как к подъезду стремительно приближаются двое в рабочих робах. Слишком слаженно, слишком профессионально для коммунальщиков. Скорость, четкие, экономные движения, шаг синхронный, головами не вертят.

Они знают тайный код, за считанные секунды скрываются за дверью. За ними следом входят мои.

Дальше томительное ожидание. Каждый мускул во мне напряжен, я готов к прыжку в любой момент. Но прыгать-то некуда. Эта заноза запретила мне мелькать на людях, чтобы не привлекать внимания. Кто я такой, если подчиняюсь женщине?!

– Принимаем! – кратко звучит в наушнике.

Грохот и звон битого стекла на фоне сказанного отзываются взрывом в моих ушах.

Затем – сухой стук. Еще. Я уверен, что это выстрелы через глушитель. Связь трещит, словно кто-то намеренно держит меня в неведении. Потом вскрик… ее вскрик.

Мое сердце колотится так, что пульс забивает мои уши. Мир сужается до точки на экране. Если с ней что-то случится из-за этого проклятого чемодана, я не просто выжгу этот город дотла. Никто не уйдет.

– Барс! Доклад! – я ору так, что жилы на шее натягиваются до предела.

Тишина кажется вечной. Вечность абсолютного вакуума.

– Чисто, – отзывается Олег, тяжело дыша. – Двое нейтрализованы. Один ушел через окно. А Настя… Анастасия Петровна в глубоком шоке, но, кажется, цела. Барса зацепило по касательной. Плечо. Но он в строю. Забираем ее. Кейс у нас.

Я медленно опускаюсь на край стола. Руки дрожат так сильно, что зажигалка выскальзывает на пол. Меж бровей скатывается испарина.

– Везите ее домой. Ко мне, – выдыхаю я, и мой голос местами проваливается от усталости. – И заприте все чертовы входы и выходы. Если хоть одна муха пролетит мимо охраны, я лично скормлю вас псам.

Не помню, чтобы хоть раз так волновался за исход операции. Я привык доверять парням, которые делают свое дело профессионально. Так что же изменилось?

Отключаю связь и смотрю на свои ладони. Они все еще помнят вес и тепло её тела. Больше никаких иллюзий свободы там, где ее уже взяли на прицел. Пусть потом ненавидит. Главное – пусть будет жива.

Я жду её возвращения, мечусь по кабинету, будто меня преследует невидимый рой ос. Время становится вязким и тягучим. Минута равна часу, не меньше. В голове пульсируют вопросы: кто эти люди? Хантеры или кто-то из наших, решивший, что старый сапфир стоит пары трупов?

Когда во дворе наконец слышится шуршание шин по гравию, выскакиваю на крыльцо. Машина тормозит. Олег выходит первым, он бледен, рукав рубашки пропитан кровью. Но мне сейчас плевать. Я смотрю на заднюю дверь. Она выходит медленно. Растрепанная и до синевы бледная. В руках судорожно сжимает небольшой алюминиевый кейс.

– Стаси… – я делаю шаг к ней, хочу обнять, прижать к себе, но она отстраняется, как от прокаженного.

– Они… они убили соседа, Егор, – шепчет она, и её голос дрожит, как паутинка на ветру. – Старый дедушка вышел на шум… и они просто…

Она не договаривает, её начинает колотить мелкая, неуправляемая дрожь.

Бросаю быстрый взгляд на Олега, тот отрицательно машет головой:

– Со стариком все в порядке, Егор Борисович. Мы просто аккуратно уложили его, чтобы не попал под замес.

– Вот, видишь, – тут же дублирую, чтобы успокоить до смерти перепуганную женщину.

В этот момент старый кейс выпадает из рук на гравий.

Теперь я уже не спрашиваю разрешения. Она падает, и я подхватываю ее раньше, чем успеваю подумать. Она не сопротивляется, только утыкается лицом в мое плечо, и я чувствую, как мой рукав становится влажным и горячим.

– Всё закончилось, – шепчу я, поднимаясь по лестнице. – Ты дома. Ты в безопасности.

Но правда в том, что обещание безопасности – это самая большая ложь, на которую я способен.

13 Анастасия. Начистоту

13 Анастасия. Начистоту

Всю дорогу обратно сижу, сложив руки на коленях, и смотрю в одну точку. Меня трясет: адреналин выгорает, оставляя после себя ледяную пустоту. И клубок взбешенных нервов тарахтит за грудиной, заставляя меня раз за разом содрогаться.

Когда машина выруливает к дому, Егор уже стоит на крыльце. И мне тут же хочется выскочить и бежать к нему, чтобы спрятаться на его горячей груди. Мне хотелось этого с того момента, как в мою квартиру вломился вооруженный здоровяк в балаклаве. За ним ввалился другой. Завязалась драка, и я не успела отскочить на безопасное расстояние.

Я плохо помню, что произошло потом. Они множились, и меня кружило между ними. Кто-то толкал меня, кто-то рывком поднимал. Падала мебель, бились зеркала, посуда, вообще все, что могло разбиться. А я даже пикнуть не могла. Словно у меня затянули узел на горле. Только старалась сосредоточиться на дыхании. Раз за разом втягивала в себя воздух, словно это самое главное в жизни вообще.

Картинки мелькают перед глазами, как карусель, круг за кругом.

Когда толкотня закончилась, тот парень, что вез меня домой, больно тряс меня за плечи и пытался докричаться до меня сквозь жуткий звон. Руками показывал, что хочет фотоаппарат. Показала шкаф.

Потом мы переступали через людей в коридоре. Виктор Иванович сидел на полу у своей двери с закрытыми глазами, будто уснул.

И с тех пор я все думаю и думаю, и не могу понять, что это было. Не может же быть, чтобы такое случилось со мной, в моей квартире, само собой?!

Егор заносит меня в дом, и я чувствую, как меня тошнит от запаха его парфюма. Еще сегодня утром этот аромат казался мне единственным островком стабильности, но теперь он – удушающая улика. Я отталкиваюсь от его груди, едва не падая, когда он пытается опустить меня на диван в гостиной. Вцепляюсь пальцами в край массивного стола, чтобы устоять.

– Не прикасайся ко мне, – шепот выходит сиплым, рваным, я сама не узнаю свой голос.

Егор замирает. Его руки всё еще полуоткрыты, и мне кажется, что это ловушка.

– Стаси, ты в шоке. Это нормальная реакция на стресс. Тебе нужно сесть и выпить теплой воды, – он тянется за стаканом.

– Мне нужно, чтобы ты перестал играть со мной в “доброго хозяина”! – я срываюсь на крик, и мой голос эхом бьется о высокие потолки. – Какое удивительное совпадение, Егор! Стоило мне вырваться – и мой дом разнесли в щепки. Ты это подстроил? Чтобы я окончательно поверила, что без тебя я – ничто? Чтобы я приползла к тебе за защитой?

Егор медленно опускает руки.

– Ты действительно считаешь, что я бы рискнул тобой ради дешевой театральной постановки? – его голос вибрирует с нотой угрозы.

– Я считаю, что ты привык получать результат любой ценой! И это, и фото с дронов – твоя работа! – обхватываю себя руками, чтобы сдержать крупную бесконтрольную дрожь, пальцы судорожно вцепляются в его треклятый свитер, и мне хочется его немедленно содрать с себя. – Если это какие-то гипотетические враги, то зачем они полезли ко мне домой? Отчет – в институте! Камень – в хранилище! Что они искали в моих ящиках с бельем?! Компромат? Или способ окончательно меня сломать?

Егор делает шаг ко мне. Один-единственный шаг, но я инстинктивно вжимаюсь в стол, чувствуя себя загнанным зверем.

– Они искали не отчет, Анастасия. И не компромат. Они искали то, что, по их мнению, Сергей передал тебе перед смертью. Оригиналы реестров, которые не горят и не стираются. И раз они пошли на такой риск, значит, время поджимает не только нас.

Я замираю. Это имя. Опять он произносит его так, будто Сергей – его личная собственность.

– Хватит, – я вскидываю руку, пресекая его попытку подойти ближе. – Ни шага дальше. Я никуда не поеду. Ни в какой Гохран, ни в какой архив. До тех пор, пока ты не расскажешь мне всё. Кто ты такой? Откуда ты знал моего мужа? И почему в твоем архиве документы, которые поразительно отдают его методами работы? Ты не просто заказчик, Егор. Ты лжец!

Егор долго молчит, глядя куда-то поверх моей головы. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а затем он достает из кармана старую облезлую зажигалку. Щелкает крышкой. Металлический звук кажется оглушительным.

– Я знал твоего мужа задолго до того, как он женился на тебе, – начинает он, и его голос звучит так, будто он выталкивает слова из глубокого колодца. – Мы были очень близки. Он был для меня не только другом, но и наставником. А потом мы… Между нами вышла размолвка. Мы не общались очень долго. Пять лет назад, в начале мая Сергей разыскал меня и назначил встречу в Битцевском лесу у Лысой горы.

На этих словах у меня темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Я медленно сползаю по краю стола, но Егор даже не пытается меня подхватить.

– Я думал, он ищет примирения. Обрадовался и очень торопился. Безлюдное место. Цивилизацию слышно только по шороху шин с шоссе. Мои кроссовки скользили по влажной глине, но это экономило мне десять минут. Мы условились встретиться у старого мостика. Моста давно там нет, осталась только бетонная опора на дне, заваленная мусором. Чтобы разглядеть хоть что-то в сумерках, мне пришлось спуститься в самую низину.

Он делает паузу, и сглатывает. Его желваки ходят ходуном, пока он собирается с мыслями. Кажется, он весь там, в этом промозглом мае. Я вижу, как на его виске пульсирует жилка, и у меня внутри все сжимается. Сквозь головокружение перебираюсь с пола на диван, чтобы не упасть ненароком навзничь.

– Сергей уже стоял там, где условились. Когда я подходил к пригорку, раздался хлопок, – когда он произносит “хлопок”, то на мгновение замирает, словно он снова слышит этот звук. – Не громкий, будто ветка хрустнула. Сергей качнулся и буквально съехал мне под ноги. Я пытался зажать рану, но он умер у меня на руках, так и не открыв глаз.

Егор смотрит на свои ладони, а потом вдруг вытирает их о брюки. Методично и сухо, будто пытается избавиться от навязчивого ощущения. Его взгляд застывает на полу, где в воображаемой грязи оврага снова и снова умирает его лучший друг. Так это выглядит для меня со стороны.

– В его нагрудном кармане я нашел замшевый мешочек. Внутри был камень. Пуля ударила в сапфир, прежде чем пройти сквозь тело и застрять в ребре. Удар расколол его на части. То, что ты видела в лаборатории – действительно, “Синий Монах” после агрессивной переогранки. Мы сточили его, чтобы спрятать шрамы от той ночи.

– Почему же ты молчал?! Почему не пошел в полицию? – я захлебываюсь воздухом.

– Потому что в полиции всё схвачено. Это было видно по тому, как быстро они замяли дело. И потом, был уверен, что ты… как-то с этим связана…

– Что?! – у меня перехватывает дыхание, сердце вздувается и грозит лопнуть. – Ты… считаешь, что я убила Сергея?!

– Считал, что ты помогла ему сковырнуться, – кивает он, по-прежнему глядя на пол. – Тебе ведь с ним не сладко было. Думал, ты получила свою долю и исчезла в этой своей пятиэтажке.

Он хочет шагнуть ко мне – и останавливается. Руки сжимаются в кулаки, будто он в последнюю секунду запрещает себе коснуться меня.

– Но я ошибся. Когда я увидел тебя в лаборатории, когда увидел, как ты дрожишь над этим “изъяном” в камне… я понял, что ты такая же жертва. Но те, кто его убил, не ошиблись. Они активизировались в ту же секунду, как пополз слух: “Монах” найден, и Стеблова берется за экспертизу. Сейчас они зачищают хвосты. И ты – свидетель, которого они почему-то не убрали до сих пор.

Слова Егора бьют наотмашь.

– Ты думал… – мой голос срывается, но я заставляю себя выпрямиться, разрывая ту дистанцию, которую он навязал мне. – Ты думал, что я продала его? Человека, который был для меня всем?

Я спала в его доме. Влезла в его свитер. Прижималась к нему, когда не могла дышать. А он всё это время примерял ко мне роль предательницы.

– В этом бизнесе, Стаси, “всё” – слишком растяжимое понятие, – Егор отворачивается, и я вижу, как напряжены мышцы его спины. – Я видел, как люди продавали матерей за горсть “крови”. А Сергей… он был слишком талантлив, чтобы не иметь врагов. И слишком скрытен, чтобы я мог доверять даже его вдове.

– Почему ты не сказал раньше? – спрашиваю я, чувствуя, как гнев сменяется опустошением.

– Потому что ты бы не поверила. Тебе нужно было увидеть их методы работы сегодня в твоей спальне, чтобы понять: это не игра. Это война.

Его взгляд снова сканирует меня, но теперь в нем нет той обжигающей ненависти. В нем что-то хуже – расчет.

– У нас нет времени на слезы.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри лопнула последняя опора. Спорить больше не о чем. Мой мир больше не принадлежит мне. Он разрушен.

– Хорошо. Я еду. Но сначала – одежда.

– Иди наверх, – приказывает он. – Переоденься. В то, что привезли из магазина. Твои вещи… их нужно проверить. На микрофоны, на маячки. Я не хочу, чтобы мы притащили в Гохран “хвост”.

Я подчиняюсь. У меня нет сил спорить. Иду в спальню, где на кровати уже лежат пакеты с логотипами дорогих бутиков. Всё по размеру. Всё функционально. Он продумал даже это.

Переодеваюсь быстро, механически. Руки дрожат, когда я пытаюсь застегнуть молнию. В зеркале – чужая женщина. Бледная, с огромными глазами, в которых не страх, а какая-то обреченная решимость.

Если Егор прав, если Сергей действительно вел двойную игру, я должна узнать об этом первой. Из тех документов, доступ к которым есть только у “хранителей вечности”.

Бросаю последний взгляд на себя. В этой одежде я выгляжу как… его отражение. Холодная, собранная, лишенная лишних деталей.

Когда я спускаюсь, Егор уже ждет у подножия лестницы. Он сменил костюм на более неформальный, темный, почти сливающийся с тенями холла.

– Готова?

– Я никогда не буду готова, – отвечаю я, проходя мимо него к выходу. – Но я хочу знать правду. Даже если она меня убьет.

– Поверь, Стаси, – он перехватывает мою руку у самой двери, и его пальцы на мгновение сжимаются чуть сильнее, чем нужно для простого жеста. – Умереть я тебе точно не дам. Ты мне нужна живой.

“Как наживка или как женщина?” – вертится у меня на языке язвительное уточнение, но я прикусываю губу. Сейчас не время для личных драм. Мы выходим в сырую прохладу ночи. Черный внедорожник уже урчит, выпуская клубы пара. Олег – человек-тень – кивает мне, открывая дверь машины Егора. Рядом с водителем.

Гохран – это не просто здание. Это крепость. И сегодня я собираюсь штурмовать ее, вооружившись только своими знаниями и подозрениями человека, которого я должна ненавидеть, но которому, почему-то, продолжаю подчиняться...

Я сажусь в машину с ним, подозревавшим меня в убийстве. И думаю только об одном: как быстро я согласилась идти за ним.

14 Анастасия. Монарх

14 Анастасия. Монарх

В этот раз Егор лично везет меня на тайную встречу в Гохран. Его люди держатся на расстоянии, но не теряют нас из виду. Время от времени в эфире возникает голос того парня, который сопровождал меня сегодня домой и обратно. Кажется, Олег. Старший.

Кроме этих коротких включений рации тишину в салоне “Майбаха” ничто не нарушает. Его взгляд мечется между зеркалами заднего вида и планшетом с тепловизорами охраны, пока мы не паркуемся в каком-то дворе.

– Тебе придется пройти пешком еще метров двести, – хрипло говорит Егор. – Одной. Постарайся нигде не задерживаться. Ничего не бойся. Ты под присмотром. Они катятся позади, но у здания хранилища им мелькать запрещено. Сама понимаешь.

У меня не получается ничего ответить, и я киваю. Только повторяю мысленно слова, сказанные Егором накануне: “У нас нет времени на слезы.” А они-то как раз, подлые, и подступают.

Егор наклоняется, и я закрываю глаза и невольно задерживаю дыхание. Черт, я действительно жду поцелуя? Вместо этого на мои колени опускается тяжелый алюминиевый кофр, который он достал из-за сидения. Холод металла отрезвляет, мгновенно выбивая из головы всю романтическую дурь.

У меня разом вспыхивает не только лицо. Горит даже под волосами! Потому что веду себя, и в самом деле, как влюбленная малолетка.

Но Егор этого, к счастью, не замечает.

– Твой Петр Саввич… очень напуган, – он показывает лаковую черную коробочку и сам кладет ее мне в карман. – Если вдруг что – нажми кнопку.

– Что это?

– Маячок. Работает на особой частоте, которая пробивает бетон. При необходимости у меня будет доступ к внутренним датчикам. И я тебя достану. Где бы ты ни была.

Сомнительно, что он сможет устранить толстенные двери хранилища, чтобы пробиться ко мне, но от этих слов, и в самом деле, становится чуть легче.

Пластиковый коробок практически ничего не весит. Запускаю руку в карман, ощупываю и думаю: только бы не нажать случайно.

– Ты готов на преступление ради меня, Егор? Зачем? Официально ты мог бы просто дождаться экспертизы.

Он снова придвигается ко мне вплотную, берет меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

– Потому что я не хочу, чтобы ты стала еще одной “утраченной ценностью”, Стаси.

Его взгляд упирается в мои губы, и со мной автоматически происходит то же самое. Он так близко, что я вижу тоненький белесый шрам на его заросшем подбородке, похожий на росчерк быстрого пера. Мы зависаем в этом сантиметре друг от друга, и я чувствую, как его дыхание сбивается.

– Пора, – бросает он, и этот обрыв звучит хлеще, чем пощечина.

Он резко отстраняется и выходит из машины. Следую за ним. Егор на всякий случай указывает направление. Мы не прощаемся.

В полночь здание на улице 1812 года выглядит как скала, которую забыли в центре города среди радостных огней, реклам и спешащих такси. Серый бетон в свете прожекторов кажется мертвым, почти ископаемым.

Меня окутывает звук, тяжелый, утробный гул климатических систем, вибрирующий где-то в самом основании фундамента. Этот гул пробирает до костей, напоминая, что здесь, за этими стенами, дышит сама история.

Никаких витрин. Никаких вывесок “Бриллианты здесь”. Только тусклая табличка у бронированной двери КПП и холодный, немигающий взгляд камеры, которая уже сканирует сетчатку моего глаза, сверяя с закрытой базой.

Тяжелый металл отзывается с глухим лязгом. Первая дверь закрывается. Вторая ещё молчит. Я оказываюсь в стальном мешке, и у меня нет права на панику. Один на один с датчиками и невидимыми операторами.

Тишина здесь такая плотная, что я слышу собственный пульс. Это эффект “ловушки” – психологический капкан, из которого нет выхода, пока не откроется вторая дверь. Моя задача – сохранять спокойствие. Секунды растягиваются в вечность. Я чувствую, как на лбу выступает холодная испарина.

– Кофр на ленту, – доносится из динамика безликий голос.

Я ставлю чемоданчик с надписью “Реактивы” на сканер. Сердце замирает. В потайном отделении под флаконами с кислотой лежит моя камера – запрещенная, способная снять микрошрифт.

– Откройте, – приказывает охранник, выходя из-за молочного стекла.

Я щелкаю замками, изображая готовность сотрудничать. А мысленно уже прощаюсь и с камерой, и со своей свободой. Охранник проверяет соответствие флаконов списку в накладной, тянется к флакону с азотной кислотой, когда на его мониторе всплывает красный приоритетный код. Он замирает, прижимает ладонь к наушнику, внимательно слушает. Его взгляд меняется: из подозрительного становится пустым.

– Проходите. Сопровождение ждет за дверью.

Я поднимаю кофр с ленты, и его вес кажется мне запредельным. Каждый грамм японской стали внутри кричит о моем обмане. Если охранник решит просто взвесить кейс рукой – мне конец.

Дальше все похоже на сон. Мне выдают пластиковую карточку без имени. Просто “Эксперт №8”. Петр Саввич подготовил почву: я здесь как “скорая помощь” для внезапно подпорченного влагой документа. Официальная ложь, которая дает мне полчаса в святая святых.

Цепляю бедж на грудь и только теперь начинаю верить в то, что у меня получилось пройти через контроль и пронести камеру. Магнитная полоса на пропуске дает доступ только к определенным дверям. Если сделаю шаг в сторону другого хранилища, сработает блокировка.

Петр Саввич ждет меня у лифта. Он выглядит еще более хрупким, чем обычно, в своем несвежем халате, но глаза за толстыми линзами очков блестят лихорадочно. Он выглядит как человек, который не спал три дня и только что получил смертный приговор. Его руки заметно дрожат, когда он забирает у меня оборудование.

– Настенька, деточка, вовремя, как вовремя! – он суетится, увлекая меня в комнату, скрытую в глубине архива. – Я отключил здесь наблюдение, сказал, что буду проводить дезинфекцию. У нас совсем мало времени.

На дубовом столе, покрытом зеленым сукном, лежит коробка. Та самая. Спецхранилище, Опись №4. 1922 год.

Пока я надеваю перчатки, старик открывает крышку, поддев ее кончиками пальцев. По комнате ползет запах старой кожи, архивной пыли и чего-то сладковато-затхлого, похожего на формалин.

Документы внутри переложены папиросной бумагой, которая хрустит при каждом движении, как сухие, ломкие позапрошлогодние листья. Отдельно лежат снимки на стекло.

Пока я перебираю первые документы, Петр Саввич отходит к железной этажерке и открывает банку. Понимаю без слов: дезинфекция – наше прикрытие. А значит, должно быть доказательство. Все бы хорошо, но едкие испарения жрут глаза, выжигают нос и мешают сосредоточиться. А часики тикают.

Пробегаюсь по акту освидетельствования.

Кристалл корунда (сапфир)... Из личных вещей бывш. Императрицы… (изъято…, спец. укладка №9). Оправлен… 112 бриллиантов.

Листаю дальше.

– Нет, ты посмотри, посмотри сюда, – Саввич потирает сухие ладони и хихикает, пока я дрожащими пальцами открываю пожелтевшие страницы. – Видишь? “Лот 45. Синий Монах”. А знаешь, что на самом деле он – “Монарх”? Синий Монарх! Просто тот идейный босяк, который делал опись в двадцать втором, выкинул букву “р”. Мол, всё, товарищи, баста! Больше никаких царей и монархов не будет, один сплошной пролетариат. И монахи тоже скоро пойдут в расход.

– Откуда вы это знаете, Петр Саввич? – спрашиваю я, не отрываясь от текста.

– Ой вэй, деточка... я таки уже старый. Почти как этот архив. Я еще помню людей, которые помнили тех людей.

Я вчитываюсь в описание. “Вес 482.2 карата”.

– Господи, это гигант.

– Да-да. Камень имперского масштаба. За такие торгуют державами. Крупнее только “Голубой гигант Востока”.

Мой палец скользит над строчками. Фиолетовыми чернилам приписка: …в распоряжение Ком. внешторга. Лот №45 … на закрытых торгах. Лондон.

– А что значит “по весу золотого запаса”, Петр Саввич?

– А… – старик тяжело вздыхает и расстроено отмахивается. – Сбывали все по три копейки тонна. Революция – прожорливая сволочь.

Я переворачиваю страницу, и дыхание перехватывает. На обороте, тонким, каллиграфическим почерком сделана приписка: “На торги отправлен дуплет. Копия выполнена мастером М.В. Оригинал помещен в спецхранилище №2.”.

– Кто такой М.В.? – автоматически переспрашиваю я.

Саввич так удивляется моему вопросу, будто я не в курсе очевидного. Потом склоняется к моему уху, и меня чуточку мутит от запаха чеснока и мятных леденцов.

– Это же лучший ученик Фаберже, Настенька! Единственный, кто остался в России после семнадцатого. На тот момент выращивание кристаллов методом Вернейля уже практиковалось, но таких размеров смог добиться только он. И цвет... он подобрал тон в тон. Не отличить от природного без специального оборудования. А оного тогда просто не существовало.

Вполне довольный произведенным эффектом, старик отстраняется, отступает к двери и прислушивается. В коридоре тихо. Он внимательно смотрит на меня, прищурив один глаз.

– Неужели они не догадались, что у них в руках фальшивка?!

Старик скрипуче смеется.

– Ну, у них же не было Анастасии Стебловой, которая может определить качество камня с первого взгляда, – он снимает очки и утирает выступившие слезы. – Такой талант, как у вас, рождается раз в сто лет. И Сергей Васильевич это первым разглядел, госпожа “Спектр”.

– А если они знали о туманности внутри оригинала? – с сомнением спрашиваю я.

– Ну… разве что знали… А что, разве Сергей не рассказывал о подлоге? Он же эти документы наизусть выучил!

Внутри меня рождается крик. Сергей знал. Он держал эту папку в руках. Он шел по следу “Синего Монарха”, понимая, что ищет не просто камень, а величайшую мистификацию века.

У меня голова идет кругом. Как разобраться теперь в кипе всех архивных документов Егора, какая бумага свидетельствует о каком камне? По какому признаку сортировать их?!

Листаю назад, потом вперед, и в конце концов нахожу карандашную пометку на полях. Почерк Сергея. Я узнаю его из тысячи – этот характерный наклон и длиннющий корешок буквы “к”. “Куплен британской короной для юбилейной тиары Е.В.”.

– Е.В.? – снова поднимаю удивленный взгляд на Саввича.

– Ея Величества, – снисходительно вздыхает он в духе “что взять с малолетней дурочки”.

В моей памяти всплывает эскиз, который я видела в одном из старых каталогов “Сотбис”. Знаменитая тиара “Полночь”, которая так и не была закончена. Официальная версия гласила: “не подобрали центральный камень нужной чистоты”.

Боже мой. Они обнаружили подлог. Может, не сразу, возможно, через годы… Ну, кончено же! В каталоге от 1927 года черным по белому указаны параметры уникального дефекта! Теперь ясно, почему тиара не была закончена.

– Петр Саввич, – я поднимаю взгляд на старого хранителя. – А что бы вы сделали на их месте? Вот, если бы вы были королем, и вас так дерзко обманули нищие босяки из разграбленной России? Продали бы вам стекляшку за миллионы фунтов?

Сначала Саввич тихо смеется, и вдруг его лицо резко становится серьезным.

– Главное в таком деле, Настенька, чтобы об этом никто не распространялся. Не дай бог, журналисты прознают, скандала не оберешься. Но такое унижение никакая корона, конечно же, не простит. И если бы я был тем королем... я бы с них три шкуры спустил. Живьем. Они бы на кровавом пузе ко мне приползли и принесли бы украденное в зубах, – звучит так зло и жестко, что мороз пробирает, и вдруг его интонация сменяется на ласковую, будто в нем переключили тумблер. – А почему вы спрашиваете? – он с любопытством заглядывает мне в глаза.