Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

42 Егор. Милорд будет доволен

42 Егор. Милорд будет доволен

Сначала возвращаются запахи. Отсыревшее дерево, сено, яблоки и – самый яркий – что-то теплое, живое, мучительно родное. Мне кажется, я погружаюсь в него, хотя на самом деле выныриваю. И ощущаю горячее и влажное дыхание у самого виска. Кто-то судорожно втягивает воздух, будто долго плакал и теперь никак не может успокоиться.

Следом в тело врывается флешбек – короткий, яростный, без предупреждения. Черные силуэты. Взрытая земля. Луч фонаря. Удар в плечо такой силы, что мир на секунду выворачивается наизнанку. Я дергаюсь всем телом, пытаясь поднять руку, врезать, стряхнуть с себя навалившихся, но вместо этого только бессильно хриплю сквозь зубы, потому что даже двинуться не могу.

– О, боже! Тише... тише, – горячий шепот ударяется мне в закрытые глаза. – Слава Богу! Егор, тише. Это я. Я здесь.

Разлепляю веки и щурюсь.

Уже светло. Серый утренний свет вливается в мутное окошко прямо над головой, ложится на сено, на старый верстак, на пыльные ремни под потолком. Я лежу в том самом углу, где ночью спала Настя. Моя голова у нее на коленях, которые она подтянула высоко, и прижимает меня к себе и ногами, и руками. Под щекой тепло от ее живота, который вздрагивает в такт обрывистому дыханию. Она тревожно вглядывается в меня, выбившиеся из прически пряди щекотно касаются моего лица. Она бледная, осунулась, глаза огромные и такие красные, будто она выгорела изнутри.

И в ту секунду, когда она ловит мой осмысленный взгляд, ее буквально разрывает облегчением.

– Господи... – выдыхает она так, будто после долгого погружения выныривает из ледяной воды. – Господи, ты очнулся...

Мягкие, припухшие губы осыпают мое лицо быстрыми, горячими, беспорядочными поцелуями. Она шепчет что-то сбивчивое, живое, бессмысленное – слова не ловятся, только интонация. Я жив. Я открыл глаза. Этого для нее сейчас достаточно, чтобы перестать быть гордой, язвительной, осторожной.

Пытаюсь пошевелиться и сразу понимаю две вещи.

Первая: боль в левом плече никуда не делась, только теперь она глухая, густая, как будто под кожу залили расплавленный свинец и дали ему застыть. Бок тоже простреливает при малейшем усилии. В голове мерзкая ватная тяжесть после удара и, судя по привкусу крови во рту, прилетело мне не один раз.

Вторая: руки и ноги стянуты пластиковыми хомутами.

Запястья сведены так туго, что пальцы посинели и уже начали подмерзать. Щиколотки тоже перехвачены. Я пробую незаметно напрячь мышцы, проверить люфт. Его почти нет. Работали грамотно. Обездвижили мастерски.

Настя мгновенно замечает этот мой взгляд вниз.

– Они... – она сглатывает, силясь говорить ровно. – Нас сюда бросили еще ночью. Меня втолкнули первой. Тебя принесли без сознания. Они везде снаружи. Их слышно, когда приходят сменяться. Кажется, их трое. Один пару раз приходил, смотрел, как ты. Заглядывал под веки, светил фонариком...

Последнюю фразу она произносит с такой искренней, почти детской свирепостью, что я пытаюсь усмехнуться. Не получается.

– Сколько? – спрашиваю хрипло.

Голос звучит так, будто по нему прошлись наждаком.

– Что? Трое… или четверо?

– Сколько я был в отключке?

– Не знаю, – она снова склоняется ко мне, касается губами моего лба, будто проверяет температуру. – Уже давно рассвело. Я все думала, почему ты не приходишь в себя. Я... – голос срывается. – Я боялась, что они тебя добили.

Я смотрю на нее снизу вверх и почти физически чувствую, как сильно она вымотана. Под глазами синяки, губы обкусанные. Чумазая, но целая. Без новых видимых повреждений. Значит, пока ее действительно не трогали. Пока.

– Николай... – она шепчет это имя так, будто он – ядовитая мамба, которая может кинуться из любого угла. – Он обещал ликвидировать свидетелей. Сказал, что если ты... если ты не...

Она не договаривает. Вместо этого наклоняется и прижимается губами к моим глазам, как будто благодарит за то, что я вообще еще здесь.

Глупая.

И чертовски моя.

Я делаю вдох глубже, чем следовало бы, и боль тут же напоминает о себе. Сдерживаю кашель. Ладно. Позвоночник цел. Голова работает. Плечо, скорее всего, зверски ушиблено, но не выключено полностью. Руки связаны. Ноги тоже. Значит, сейчас не время дергаться. Сейчас – считать.

Сарай. Один вход. Маленькое окно. Охрана по периметру, но не внутри. Значит, приказ – держать, а не ломать. Если бы хотели убрать нас обоих быстро и тихо, уже убрали бы. Значит, ждут разговора. Фиксация рук спереди. Значит, я им еще нужен.

– У тебя руки свободны? – поднимаю глаза на Настю.

Она показывает мне ладони, сложенные, как в молитве. Между запястьями – такой же черный пластик, но затянут не до хруста, как у меня. Оставили зазор в пару сантиметров. Даже не знаю, стоит ли подозревать у бойцов джентльменские мотивы, или они просто понимают, что от нее вреда не больше, чем от комнатной птицы.

– Попробуй дотянуться до моего кармана... – начинаю я, но осекаюсь.

Петли на двери скрипят.

Настя вздрагивает. Затылком считываю, как мгновенно напрягаются ее бедра под моей головой, пальцы впиваются мне в ворот.

Дверь распахивается.

В проеме появляется тип в балаклаве. Среднего роста, плотный, в темной куртке без опознавательных знаков. Двигается без лишней суеты. В руках нож.

Он даже не смотрит на Настю. Подходит, приседает, режет стяжку на моих ногах одним точным движением. Потом берет меня за грудки и дергает вверх.

Плечо простреливает до челюсти, в глазах на секунду темнеет. Но я знаю, что лучше не заставлять этого товарища нервничать. Только поднимаюсь гораздо медленнее, чем хотелось бы.

Настя тут же цепляется за меня, подтягивается и встает.

– Я с тобой.

Тип в балаклаве толкает ее в живот. Движения аккуратные – есть приказ не вредить. Настя упрямо удерживается, ныряет ладонями под мою куртку и вцепляется в пояс. Стяжка на ногах не дает ей сделать шаг, поэтому она прыгает ко мне за спину.

Посыльный хмурится и делает шаг вперед, чтобы объяснить ей более доходчиво, но я блокирую его захват.

– Настя, – произношу я тихо, не глядя на нее. – Останься.

Она замирает.

Сопит то ли от злости, то ли от страха. А может, от того, что понимает, что придется подчиниться.

Я все-таки оборачиваюсь. Ее глаза – две черные ямы. Упрямства ей не занимать.

– Я вернусь, – говорю так, чтобы только она услышала.

Она не верит. И правильно делает. Но все равно кивает. Едва заметно.

Меня выводят.

Утро серое, но меня все равно слепит. Следы ночной возни красноречиво напоминают о не только о боли, но и о триумфе: она моя. Каждым волосом. С трудом удерживаюсь от ухмылки.

Возле сарая двое. Еще один на углу дома. Меня цепляет непривычное: ни у одного из бойцов не шипит рация. То, что они работают в режиме абсолютной тишины, говорит о двух вещах: либо операция автономная, и у них полный кард-бланш, либо центр управления операции – тут. Дальше, у калитки, кто-то курит. Балаклавы, темная форма, одинаковая посадка корпуса. На наших не похожи: работают иначе.

Сердце дергается в предвкушении. Интересно.

Заходим через веранду. В лицо бьет знакомое тепло. Чем дальше по дому, тем ярче запах открытого огня на смоляных дровах, к которому примешивается ядреное варево из торфа, йода и дыма. Суровый, мужской, дорогой дух.

В коридоре тихо. Ни души, без лишней суеты. Значит, ждали и чувствуют себя в безопасности.

Каминная комната освещена мягко и уютно – в самый раз для такого утра. Огонь трещит за кованой решеткой, на низком столике между креслами – бутылка “Ардбега” и два тяжелых тамблера с толстенным дном. Виски – много и давненько, судя по крепкому алкоголю, пропитавшему воздух, и полной пепельнице.

И там же аккуратно разложено содержимое моего рюкзака.

Батя развалился в дорогом кожаном кресле, в пальцах – сигара. Дорогая кубинская Cohiba. Уровень сверхдоходов и большой политики. Видимо, поэтому настроение у него приподнятое, вид отдохнувший, только глаза настороженные.

Напротив – длиннолицый лет пятидесяти, может, чуть больше. Худой, сухой, в дорогом темном костюме. Спина прямая, подбородок приподнят, руки безупречно спокойны. Лицо из тех, которые десятилетиями учатся не выдавать эмоций.

За его плечом на табурете сидит неприметный мужик в очках и сером твиде. Вот, любят они таких неприметных, как привидение. Именно такие опаснее всего: привыкшие быть смертоносной тенью.

Балаклава останавливает меня в двух шагах перед столом. Разговор у камина обрывается, и меня пару минут внимательно сканируют три пары глаз.

Батя первым нарушает молчание.

– Ну? – он чуть склоняет голову, рассматривая меня с ленивым любопытством патологоанатома. – Как самочувствие, герой?

– Терпимо, – стараюсь дышать неглубоко, чтобы не тревожить мятые ребра.

– Сам виноват, – равнодушно пожимает плечом он. – Подставился дурно.

– Согласен.

Его бровь еле заметно дергается. Не любит, когда я не спорю.

– Объяснишь, что это было за представление с побегом из окна? – спрашивает он уже мягче, почти светски. – Ты же обещал вернуться и разъяснить все по поводу Молочаева. Или всерьез рассчитывал далеко уйти со своей девкой? Без рюкзака. Без оружия. Без связи. И даже денег с собой не взял?!

Я молчу. Сейчас любой лишний слог дешевле тишины.

Николай отпивает из своего стакана, не отрывая от меня глаз.

– Нет, мне даже любопытно. Что это было? Попытка выйти из системы? Такой поздний подростковый бунт?

Вот тут я все-таки позволяю себе едва заметную улыбку.

И вижу, как его это бесит.

– Значит, так, – голос его тяжелеет. – Ты шел безоружным и без рюкзака не потому, что сдурел. И не потому, что надеялся уйти далеко. Ты прекрасно знал, что периметр уже под колпаком. Знал и все равно полез в окно. Почему? Потому что безоружных гражданских не завалят на месте. Не в такой конфигурации. Ты ведь знаешь, что на ликвидацию обоих хватило бы одного человека. Тихо и без суеты. А тут пришли десять. Значит, ты ставил на то, что стрелять не будут, а брать живьем будут аккуратно. Чтобы не разнести в кашу девчонку. Я прав?

– Ты всегда был наблюдателен, – отвечаю я и бросаю короткий взгляд на твидового ассистента, который тихо и методично докладывает в ухо длиннолицему.

– Наблюдателен?! – батя коротко, зло усмехается. – Не умиляй меня, Егор. Ты меня пытался переиграть.

– И, как видишь, ты все еще пьешь виски у камина с дорогим гостем, – на меня накатывается какое-то тотальное спокойствие. – Значит, не так уж плохо для тебя все закончилось.

– Для меня? – Батя подается вперед. – А для тебя? Ты обещал документы на Молочаева. Ты обещал дать мне повод вцепиться в него так, чтобы уже не соскочил. А в твоем рюкзаке, – он кивает на стол, – папка с английской макулатурой. Ни черта годного. Мне интересно, Егор: ты решил поиграть со мной в загадки или сам потерял нюх?

– Документы не для тебя, – пульсирующая боль достигает уровня электрических разрядов, и я позволяю себе движение плечом и переношу вес на другую ногу, так незаметно, как могу.

Тишина в комнате становится тяжелее. Даже неприметный за спиной длиннолицего поднимает глаза.

Я делаю короткий, почти церемонный наклон головы в сторону гостя.

– Они для милорда.

Переводчик мгновенно наклоняется к длиннолицему, быстро шепчет ему на ухо. Тот сначала не меняется в лице вообще, потом едва заметно бледнеет. Хорошая выдержка. Школа.

Батя каменеет.

– А компромат на Молочаева? – спрашивает он уже совсем другим голосом.

– Оказался пустышкой.

– То есть?

– То есть я подозревал не того человека.

Секунда. Другая.

Я вижу, как эта мысль доходит не сразу. И ему она очень не нравится.

– Это, – мне стоит больших усилий удерживать голос и вертикаль ровно, когда меня откровенно подводит вестибулярка, – моя профессиональная ошибка. Я на секунду забыл простую вещь: первыми под подозрение должны попадать не самые скользкие и не самые очевидные. Опаснее те, кому верят без проверки.

Батя медленно ставит бокал на стол. Очень аккуратно, без стука. Я инстинктивно собираюсь: сейчас он пойдет в атаку. Была бы возможность, я бы сгруппировался, чтобы принять удар.

– Где камень? – он опирается сцепленными в замок руками на колени и смотрит исподлобья.

– Какой именно?

– Не испытывай мое терпение.

Я демонстративно перевожу взгляд на стол, где на куске черного бархата разложены драгоценности.

Серьги, как две капли синего льда с инеем по краю. Массивные браслеты в том же стиле. Если честно, я даже забыл, сколько там бриллиантов чистейшей воды.

– Гарнитур “Сердце Империи” к вашим услугам, – киваю на украшения, выложенные перед длиннолицым. – Все, что осталось от легендарного “Синего Монарха”.

– Где сапфир в форме сердца? – батя угрожающей понижает голос. – Из-за которого весь сыр-бор?

– А самого сердца у меня нет.

– Красиво врешь.

– Пока еще даже не начинал. По поводу ожерелья надо спрашивать у хранительницы.

Длиннолицый шевелится впервые. Совсем чуть-чуть. Еле заметный поворот головы в сторону стола. Переводчик опять склоняется к нему, что-то быстро доносит шепотом. Тот слушает, не мигая.

Николай продолжает сверлить меня взглядом.

– Ладно. Допустим. С ней мы тоже поговорим. Объясни пока, что это? – он подцепляет пальцем футляр допотопного игрового дейвайса. – Тоже часть императорского наследия?

– Шахматы, – чуть улыбаюсь я. – Мое хобби.

Уголок его рта дергается.

– Очень смешно.

– Впрочем, вы ведь люди дотошные, – продолжаю, глядя в глаза лорду. – Должны были уже проверить.

Неприметный за спиной длиннолицего впервые подает голос. Негромкий, сухой, с едва слышным акцентом:

– Проверили.

Его русский лучше, чем он, видимо, хотел показать.

– И? – поворачиваю к нему голову, стараясь не двигать корпусом.

Он молчит, но взгляд у него настороженный. И этому есть все основания.

Не нашли ничего, или нашли, но не уверены, что именно. В обоих случаях прекрасно.

– Кнопочный телефон, – не выдерживает Николай, кивая на груду запчастей. – Тоже хобби? Ты на ретро-ярмарку заглядывал?

– Он нужен был, чтобы связаться с нужными людьми. Например, с тобой. Его практически невозможно отследить в обычном режиме. Поэтому разбирать его на части не было никакого смысла.

– А шахматы?

Я чуть морщусь от боли и снова веду плечом. Теперь это не только можно и необходимо для дезориентации моих “собеседников”.

– Вот эту игрушку, – указываю на футляр стянутыми руками, посиневшие пальцы почти не двигаются, – стоило уничтожить сразу.

Длиннолицый бледнеет заметнее. Батя это видит и уже не отслеживает свою реакцию. Он очевидно не понимает, что именно происходит, а потому злится еще сильнее.

– Но теперь поздно, – заканчиваю я со вздохом соболезнования.

– Егор, – батя тяжеловесно впечатывает каждое слово. – Ты сейчас либо объясняешься, либо я решаю, что Настя мне больше не нужна живая.

Он попадает точно. Или почти. На долю секунды внутри все сжимается до состояния иглы. Но наружу это не выходит. Даже дыхание не сбивается.

– Не советую, – мягко произношу я и качаю головой.

– Да неужели? – скалится он.

– Ты и так уже наговорил и насидел здесь достаточно, чтобы потом очень долго объясняться с самыми разными людьми. Не усугубляй. А профессор еще будет очень полезна твоему высокому гостю.

Николай прищуривается. Длиннолицый теперь смотрит на меня прямо.

– Объяснитесь, – проговаривает он без переводчика на приличном русском.

В его взгляде появляется то, чего не было минуту назад, – тревога. Настоящая. Все еще хорошо скрываемая, но я уверен, что считываю правильно.

Переводчик шепчет ему что-то быстро, почти беззвучно. Тот едва заметно качает головой, будто требуя молчать.

– Мне очень жаль, милорд. Но предпринимать что-либо поздно.

Николай откидывается на спинку кресла и вдруг становится преувеличенно спокойным.

– Ты ведешь себя так, будто у тебя на руках козыри, – усмехается он. – А сам стоишь передо мной без оружия, без поддержки и защиты, с разбитой мордой и пустым рюкзаком.

– Ты забыл еще про больное плечо, – любезно напоминаю я. – И я не картежник. Ты знаешь.

Мы смотрим друг на друга через стол. Как когда-то давно. Только тогда я был моложе и чуть глупее, а он – терпеливее.

Я перевожу взгляд на длиннолицего. Он сидит идеально прямо, но теперь я вижу напряжение в его челюсти. В пальцах. В том, как он слишком аккуратно держит бокал, не делая ни глотка.

Хорошая выдержка.

Батя с досадой пыхает носом. Он уже понял достаточно, чтобы злиться, и недостаточно, чтобы перехватить инициативу обратно.

Прекрасное состояние. Я всегда его ценил.

Длиннолицый внезапно говорит что-то короткое на английском. Голос у него сухой, раздраженный, с металлической интонацией привычного приказа. Переводчик тут же переводит, почти не поднимая головы:

– Его светлость спрашивает, уверен ли вы... – он запинается на местоимении, исправляется: – ...уверены ли вы в том, что говорите.

Я смотрю на “его светлость” несколько секунд. Ровно столько, сколько нужно, чтобы невежливость стала преднамеренной.

Потом чуть улыбаюсь. Совсем немного.

– Не переживайте, милорд, – говорю я мягко. – В итоге вы останетесь довольны.

43 Егор. Дорогая тишина

43 Егор. Дорогая тишина

– Я хочу ясности, – произносит милорд сухо, с тем раздражением, которое у людей его породы заменяет крик. – Немедленно. И прежде всего я хочу, чтобы эту игрушку уничтожили.

Он смотрит на черный футляр с шахматным девайсом на столе, как на дохлую крысу, которую кто-то по недосмотру оставил между виски и сигарами.

Батя поднимает тяжелый взгляд от моей игрушки, и в нем читается приговор. Я смотрю ему в глаза – и внутри очень не кстати шевелится что-то теплое. Этот человек когда-то подобрал меня с улицы. Слишком много хорошего было, чтобы выжечь все до конца.

Он тут же считывает мои мысли, хмурится и угрожающе рычит:

– Раздавить к черту, – дураку понятно, что это не о шахматах.

Не знаю, что драконит его сильнее – мой срыв или то, что ему самому тоже не все равно. Батя на секунду отворачивается и разглядывает камин. Желваки на его скулах замирают. Видно, что ему тоже непросто.

После он многозначительно смотрит на моего тюремщика. Балаклава слева держится в двух шагах. Достаточно близко, чтобы я не забывал, чем здесь заканчиваются дерзость и слишком длинный язык.

– Поздно, – возражаю я, стараясь сохранять спокойный деловой тон и не менять выражения лица, и при этом по очереди пытаюсь сжать то один, то другой кулак и разогнать кровь хоть через силу. – И невыгодно никакой из сторон. Все слишком много вложились в то, чтобы мы договорились.

– Блефуешь, – отрезает Николай. – Слишком дешево.

– Мое начальство, – я игнорирую выпад и держу визуальный контакт с британцем, – уполномочило меня говорить от его имени. И этот разговор уже слышат там, где должны, – делаю особый акцент на концовке, рассчитываю, что англичанин достаточно опытен, чтобы понять верно.

В комнату будто вползает лесной холод.

Твидовый за спиной лорда едва заметно поднимает подбородок. Сам лорд не двигается вообще, но я вижу, как у него напрягается челюсть.

Николай смеется коротко, зло.

– Забавно. С чего ты взял, что можешь диктовать условия?

– Развяжи руки, – говорю я, не сразу справившись с голосом. – И воды. Потом продолжим.

– Может, еще врача? – режет Николай.

Милорд выдерживает паузу, потом коротко кивает. Балаклава подходит, режет стяжку на моих запястьях. Кожа на руках горит так, будто под нее загнали раскаленные иглы. Не морщусь только усилием воли.

“Твид” беззвучно выходит и возвращается с водой и кофе. Следом заносят стул.

Что ж. Меня приглашают к столу.

Коротко склоняю голову в знак благодарности, беру стакан обеими руками и делаю два глотка, не больше. Пальцы банально не держат влажное стекло. Но прохладный бок приносит некоторое облегчение от нестерпимого зуда.

– Итак, – говорит милорд. – Поскольку вы взяли на себя смелость сорвать всё, что можно, будьте добры объяснить, зачем мне терпеть это дальше. Чего, по-вашему, стоит главная деталь этого вашего… “Сердца Империи”? Вашей головы?

Он произносит название с неприкрытой иронией.

– Мной уже расплатились раньше. Сейчас не об этом.

– Ну, ты позер! – Николай закатывает глаза и тихо матерится.

Потом резко поднимается, будто собирается оборвать все разом.

– Сядь, – говорю я жестче, чем следовало бы. – Пожалуйста.

Милорд делает едва заметный знак, и охранник у двери перекрывает Николаю путь.

– Красиво, – цедит он. – Решил переиграть всех сразу. И наших, и ваших.

Он нехотя возвращается к креслу, но не садится.

– Разговор о камне, – продолжаю я начатый разговор, – о собственности и о правовом закрытии вопроса невозможен без эксперта. Сапфир, как вы знаете, у нее.

– Сам уже не справляешься? – ворчит батя.

Лорд снова кивает. На этот раз сразу. Балаклава у двери исчезает.

Николай залпом осушает свой бокал и отворачивается к окну. С сигарой и в контровом свете он выглядит почти величественно. И от этого только тяжелее и противнее.

– Смотри, – бросает он лениво, – сейчас она войдет и скажет, что никакого камня у нее нет.

Плечо резко пронзает тупая игла, и я заставляю себя чуть повести лопатками, будто дело только в затекших мышцах. Самое паршивое сейчас даже не боль, а вина. Час назад Настя целовала меня так, будто одного факта, что я жив, достаточно, чтобы простить мне половину грехов. А теперь ей придется войти сюда и увидеть, кто сидит за этим столом и во что я ее втянул.

За последние дни она вынесла больше, чем иной здоровый мужик. И все равно этого мне оказалось мало. Я снова тащу ее под удар. Настя слишком умна, чтобы не понять, чем она стала в этой партии. А я слишком хорошо знаю цену такого понимания.

Настю вводят. Руки по-прежнему связаны. Лицо бледное и упрямое.

Я поднимаюсь ей навстречу. Милорд подается вперед – едва заметно, но и этого достаточно. Рефлекс сильнее его выдержки.

Она ловит меня взглядом сразу и будто забывает, что мы не одни. На одну короткую секунду у нее так меняется выражение лица, что меня прошивает хуже любого удара. В нем испуг, облегчение и голая боль, которую она не успела спрятать. И я с отвратительной ясностью понимаю: все это время она провела не в ожидании развязки, а в ожидании моего трупа.

Срывается с места и бросается ко мне, вцепляется в мой рукав. В ее взгляде слишком много всего сразу, чтобы я успел это разобрать. Слезы готовы в любую секунду сорваться с ресниц. Сбитыми костяшками пальцев легко касаюсь ее скулы и делаю движение к виску, будто стряхиваю их, невыплаканные. Она резко втягивает воздух, переводит взгляд за мою спину, видит присутствующих, внимательно пробегает их от лица к лицу и собирается мгновенно.

– Руки, – требую я у бойца, хотя на самом деле у его хозяина, который таращится мне в спину.

Стяжку режут.

Она вскрикивает и шипит на бесцеремонного спецназовца. Я аккуратно разминаю ей запястья: важно восстановить кровообращение, чтобы избежать клинических последствий.

– Всё будет в порядке, – говорю тихо, но так, чтобы слышали все.

Она вскидывает на меня глаза.

– The sapphire, please, – произносит милорд нетерпеливо.

Слишком хорошо видно, что ему наши телячьи нежности претят.

Настя не двигается.

Я почти слышу, как Николай набирает воздуха в легкие, чтобы съязвить в очередной раз, мол, ну давай, милая, расскажи взрослым мужикам, что ты потеряла драгоценность и не помнишь, где.

Но Настя вздергивает подбородок, и ее лицо становится непроницаемым и даже чуточку спесивым. Она чертовски точно срисовала настроение оппонента и готова защищаться. Эта ее способность в любой момент отбить атаку, даже когда не нужно, одновременно бесит и восхищает.

– Сначала гарантии, – говорит она ровно.

Батя застывает, так и не отпустив заготовленную сальность . Кажется, он тоже попал. Сарказм сползает с его лица, глаза раскрываются по полной, зрачки расширяются. Он даже не успевает отфильтровать мимику.

– Простите?

– Гарантии жизни и свободы, – повторяет она уже жестче. – Мне и Егору. Письменно. И только потом камень.

Высший пилотаж.

В комнате повисает короткая, очень дорогая тишина.