Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

16 Анастасия. Это не любовь

16 Анастасия. Это не любовь

Всю дорогу сюда я не могла оторвать взгляда от его торса. Неоновые огни панели управления в машине подсвечивали его силуэт, где блики и тени перетекали друг в друга, как цветные пятна в черном опале. Под убаюкивающий гул мотора это действовало, как гипноз.

Машина натужно гудела, пробираясь по дикой местности. Дороги не видно. Я смотрела на напряженные мышцы его плеч и спины, на его коротко стриженный и упрямый затылок, и у меня тоже непроизвольно все сжималось.

А когда я снова оказалась у него на руках, меня торкнуло, что это третий раз за последние два дня, когда он переносит меня через порог.

– Оставь меня в покое! – умоляю я, потому что теряю способность мыслить трезво.

Ради меня он порвал на лоскуты свою рубаху и с тех пор будто не чувствует холода. Реальность двоится, сбивает меня с толку. Я должна убедиться в том, что он настоящий, что он здесь. Что это не призрак из моих снов.

Впрочем, шок от его прикосновений к моим ранам вполне реален. И я кричу на него. Не столько от боли, сколько, чтобы скрыть свои истинные желания. И от него, и от себя.

– Ты изверг, – лишь плотнее сжимаю пальцы, ногти впиваются в его плечо.

Пусть думает, что это рефлекс от саднящих порезов. Пусть до него дойдет, что это он виноват. Пусть знает свое место!

Его кожа остыла на ветру. Но под ней все гудит от бешеного ритма сердца, который теперь вколачивается в мою ладонь.

Этот температурный диссонанс выбивает из меня остатки логики вместе со слезами. Его тело лжет и в ту же секунду выдает всю правду: нас обоих мучит холод от близости смерти, и внутренний пожар. И этот контраст действует на меня сильнее любого заклинания.

Сопротивляюсь из последних сил, взрываюсь яростью и на него, на себя, с моих губ срываются жестокие слова и… он атакует.

Стремительно.

Внезапно.

Его губы – это захват территории. Я это понимаю. И все равно отвечаю.

Бью его в плечо и ненавижу себя за то, что мой удар превращается в судорожное объятие.

В голове пульсирует трезвая, колкая мысль: “Не смей. Это манипуляция. Он просто использует проверенный способ, чтобы ты замолчала”.

Я знаю, как это работает. Мужчины вроде Волгина не просят о прощении словами – они берут его силой, заставляя твое тело предать твой разум.

Вкус соли и железа на его губах – моя кровь или кровь того, кого он убил пару часов назад? Мне должно быть противно. Но вместо этого я тянусь к нему, как к единственному источнику кислорода в вакууме.

Нет сил сопротивляться. Он прижимает меня к себе, будто кто-то грозит вырвать у него добычу. И я соскальзываю с кресла ему на грудь, хотя все еще упираюсь и мотаю головой.

– Нет, подожди, – шепчу я сквозь слезы, но он тут же ловит мои губы, и я замолкаю.

Не замечаю, как мы оказываемся внизу. Здесь пахнет полынью и лавандой, рассыпанными под ковром.

Его движения резкие, почти грубые. Он не заигрывает, он выживает вместе со мной.

– Ненавидишь меня? – хрипит он. – Прекрасно! Но только не смей закрывать глаза, Стаси. Смотри на меня!

– Егор... – я пытаюсь произнести его имя как проклятие, но оно выходит как стон.

– У тебя нет никого, кроме меня, – хрипло твердит он, и его ладонь сминает меня, как лист бумаги. – И никогда не было.

Я знаю, что завтра я буду ненавидеть себя за эту слабость. Знаю, что это порабощение в чистом виде. Но сейчас, под этим изъеденным молью торшером, я хочу только одного: чтобы он заполнил собой ту пустоту, которую пробила во мне пуля, предназначенная Олегу.

И не могу допустить этого. Начинаю вырываться, выцарапываться из его объятий. Задыхаюсь.

– Я здесь, – хрипит он. – Слышишь? Я здесь.

И я снова соскальзываю к нему на грудь. Туда, где чувствую себя защищенной вопреки здравому смыслу.

В пылу борьбы он сжимает мое раненое запястье, и эта вспышка боли ввинчивается в общее безумие, окончательно стирая грань между “хочу” и “должна”. Но она же и отрезвляет меня.

Я хватаю его лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

– Это не любовь. Это погоня, кровь и страх смерти. Я не хочу так. Слышишь? Не так.

Когда сказанное достигает его сознания, он опускается на локти, и вдавливается в меня всем своим весом. Я слишком ясно чувствую его желание, и от этого темнеет в глазах.

Егор закрывает глаза. Его лицо каменеет, и на секунду мне кажется, что он сейчас просто сломает себя пополам, чтобы не сломать меня.

В отчаянии я сама прикусываю губу до крови, чтобы не сойти с ума, не провалиться в этот омут окончательно. Блеск в его глазах гаснет, уступая место такой дикой тоске, что мне становится страшно.

Потом медленно убирает руки.

– Я услышал, – говорит он хрипло.

Воздух между нами остается горячим, густым, почти невыносимым.

Он опускается ниже, упирается лбом мне в плечо и замирает так, будто не просто удерживает себя на краю бездны, а еще и держит весь рухнувший мир на себе.

– Лежи тихо, – выдыхает он, не поднимая головы. – Я и так держусь на честном слове.

Я сама еле держусь за край благоразумия и боюсь сорваться. А сорваться хочется, что бы я себе ни говорила.

Мы медленно остываем. И когда его дыхание, наконец, выравнивается, я позволяю себе обнять его плечи.

– Я хочу тебя, – выдыхаю я почти беззвучно. – И именно поэтому не могу так.

– Знаю. Не уходи, – так же беззвучно отзывается он. – Просто побудь со мной.

Я и сама не хочу никуда от него. Поэтому лежу тихо. Под тяжестью его тела, старого дома, крови, лжи и этой невозможной близости, которая не случилась.

И испытываю что-то вроде благодарности, когда меня окутывает плотная глухая тьма.

17 Анастасия. Оборотная сторона

17 Анастасия. Оборотная сторона

Когда же я прихожу в себя, реальность возвращается по частям: пульсирующее запястье, привкус соли на губах и сквозняк из-под двери. Старый торшер по-прежнему наполняет все желтоватым светом.

Не могу пошевелиться, словно меня завалило обломками рухнувшего здания. На мне лежит глыба.

Голова Егора покоится на моем плече, его дыхание – мерное, глубокое – трогает мою кожу горячими вспышками. Похоже, нас выключило в одно мгновение, будто пригвоздило к этой земле одним выстрелом навылет.

В этой тишине я слышу, как чиркает по оконному стеклу ветка. Этот звук медленно возвращает мне память и тут же выбивает непроизвольный стон.

То, что произошло, – непростительно и все осложняет. Но ведь не может быть преступление таким искренним, таким открытым и беззащитным.

Потихоньку высвобождаюсь из-под тяжелого мужского тела.

– Что, – сквозь сон тревожно мычит Егор.

– Ничего, – шепчу я. – Спи, спи.

Набрасываю на него бахромчатый плед с бархатного кресла с залысинами, а себе на плечи его куртку. И меня прошивает дрожь в коконе из его запаха и острого воспоминания об опасности.

Смотрю на него, спящего на полу, и чувствую, как внутри закипает горькая, удушливая смесь из нежности и ярости. Он практически признался мне в любви. Вчера, когда пули дырявили чужие головы, это казалось единственной правдой во вселенной. Но сейчас, в сером свете утра, я вижу всё иначе.

Кто ты такой, Егор? Мой ангел хранитель или мой проклятый рок? Ты привел в мою жизнь смерть, а потом героически вырвал меня из её лап. Это твой стиль? Сначала поджечь дом, а потом вынести меня из огня, чтобы я вечно была тебе должна?

Я плотнее запахиваю его куртку. Глупо. Нелогично. Я должна бежать от него, пока не поздно, но его запах – табак и горький адреналин – парализует мою волю.

Если он действительно меня любит, то мы оба обречены. Потому что я не умею прощать тех, кто превращает мою жизнь в поле боя.

На цыпочках выхожу на крыльцо и застываю без движения.

Солнце уже встало. Его косые лучи золотыми нитями прошивают лесной воздух. Остро пахнет мхом и грибницей. И где-то вверху раскатисто, как прибой, шумит ветер, запутавшийся в сосновых ветвях.

Блаженство.

Еще два дня назад моя жизнь была такой же спокойной и предсказуемой. Вокруг шумели студенты, правильно направленный свет ламп раскладывался на спектральные лучи, и самое опасное, что могло случиться, – слом хрупкого материала.

Человек в каком-то смысле тоже хрупкая субстанция. И вопрос слома – это всегда вопрос давления, как и для кристаллов.

А я попала под неумолимый пресс, и не ведаю, что творю.

Егор – мой личный пресс… он давит не на тело, а на саму мою кристаллическую решетку. Он меняет мою структуру. Еще пару таких дней, и я не узнаю себя в зеркале. Анастасия Стеблова, которая ценила тишину лабораторий, умерла там, во вчерашних перестрелках. Кто стоит сейчас на этом крыльце в чужой куртке – я не знаю.

Вот, сейчас мне хочется просто жмуриться на солнце, как кошке, застыть в моменте и отрешиться от всего остального. Если бы только я могла расслабиться.

Совершенно не понятно, где я. И не совсем ясно, с кем. И если уж совсем начистоту, Анастасия Стеблова в трезвом уме совершает один безумный шаг за другим. Как такое могло случиться?! От одной мысли об этом у меня дыбом встают волосы, и я сгораю внутренним пожаром от стыда.

Под босыми ногами быстро греются влажные половицы. Правда, этого тепла критично мало, поэтому я возвращаюсь в дом через светлую веранду. Плетеная дачная мебель тут выглядит киношно и романтично.

Такое впечатление, что этой даче лет сто, если не больше. Странный провал во времени. Будто хозяева в прошлом веке уехали в город и не вернулись. А мы преступно нарушили покой этого дома.

Посреди комнаты, из которой я не выходила со вчерашней ночи, спит мой таинственный заказчик. Практически “человек в черном”, как у Моцарта. Хотя какой же он теперь заказчик после всего, что было. Понятия не имею, как теперь с ним разговаривать.

За ним у окна – черный рояль. Подхожу поближе. Этого зверя так и хочется гладить. Даже через толстый слой пыли. Сверху – беспорядочная стопка нот и несколько черно-белых фото в рамочках. Дамы в элегантных туалетах начала прошлого века. Кавалеры им под стать. Некоторые в форме. Затертая карточка с танцовщицей на пуантах. Под крышкой – пожелтевшие клавиши, наверняка слоновая кость, и золотое тиснение фирмы “Блютнер”.

Книжные шкафы, забитые многотомниками в одинаковых переплетах. Старый буфет с тонкостенными фарфоровыми чашками. Круглый стол в светлом эркере, на нем кружевная пожелтевшая от времени скатерть. Не рискую открыть шторы, чтобы не потревожить хозяина.

Все тут немного запущенное, но очень породистое. Как в доме, который пережил больше, чем готов рассказать.

А за эркером обнаруживается винтовая лестница. Сверху заманчиво льется яркий дневной свет.

Оглядываюсь на спящего Егора. Он так и не поменял позы. Поэтому я так же, стараясь не шуметь, отправляюсь на второй этаж. И ахаю.

Огромная, почти круглая комната со стеклянным куполом. Вместо стен – окна. Широченный письменный стол. Посредине, на тяжелой треноге, – причудливый стальной зверь – гигантский телескоп, направленный в зенит.

Сердце замирает, когда я склоняюсь к окуляру, гадая, что же я сейчас увижу. Звезды? Луну? Соседнюю галактику? Но сколько ни присматриваюсь – ничего. Густая тьма. Только мои ресницы упираются в оптику.

Что ж. Такой штукой надо уметь пользоваться. Разочарованно вздыхаю и поворачиваюсь к столу. Тут карты неба, старые газетные вырезки, чернильница с самым настоящим золотым пером.

И еще одно фото в рамочке. Но тут моя реальность снова начинает двоиться. Я хмурюсь и долго всматриваюсь в портрет. Женщина в светлом платье и двое мужчин во фраках у нее за спиной. Я знаю этих троих.

Более того.

Эта женщина – я. Только сильно моложе. Горделивый франт слева – Сергей, мой муж. Его рука – на моем плече. Справа – его приемный сын, Жорж, – толстый, неуклюжий подросток семнадцати лет с агрессивным акне на лбу и щеках, которые он прикрывал длинной челкой. Жилетка топорщится, и он натянул ее рукой вниз, чтобы не было так заметно.

Он был нервным, вечно сомневающимся в себе, но в целом покладистым парнем. Единственным, кто меня жалел. Нет, он не утешал меня после “воспитательных мер” Сергея. Но заваривал мне чай и “незаметно” подкладывал носовой платок, если приходилось плакать.

Нельзя сказать, что мы были друзьями. И все же, я считала его другом. Хотя он больше походил на молчаливую тень.

Только однажды он разговорился. Когда вытаскивал меня из воды. Мы оба нахлебались тогда, долго кашляли на мостках, стараясь отдышаться. Еле доползли до дома, упали на диван и уснули.

Так нас и застал Сергей. После жуткого скандала Жорж ушел из дома и больше никогда не вернулся. Кажется, Сергей мне так и не простил этого.

Я смутно помню тот день, когда было сделано это фото. Мы приглашены на какой-то раут и опаздываем. Поэтому никто из нас не улыбается.

Беру рамку и тут же охаю от боли. Совсем забыла про раны. Перехватываю находку удобнее и удивленно верчу портрет. На обратной стороне от руки написано “Моя. Верну”. Сердце колотится в горле, перекрывая мне доступ к воздуху. Сложно раздышаться. Опускаюсь на стул и пытаюсь найти хоть одну ниточку в реальность.

Кто здесь жил? Сергей? Оглядываю комнату еще раз. Совсем не похоже на место, где бы он захотел оставаться. Тогда кто?

И тут я замечаю, что картонка, которая прижимает фото в рамке, не плотно прилегает к стеклу. Отщелкиваю держатель, и мне на колени выпадает конверт.

Разворачиваю. Гербовая бумага. Глаза скачут по строчкам. И оттого, что руки так крупно дрожат, не могу понять, что там написано. Каждое слово само по себе понятно. Но все вместе складываться не хочет.

Акт… дарственная. Ювелирный гарнитур “Сердце Империи”. Колье, центральный сапфир, цвет васильковый, огранка… вес… Оправлен… 48 бриллиантов.

Слезы бегут по щекам. Первая мысль – это подарок от Сергея. Неужели он все же…

Нет, погоди. Этого не может быть. Чисто по временным отрезкам не может.

У меня кружится голова. Этот камень я еще вчера держала в руках.

Дальше: серьги, браслет.

“Объект изъят из реестра… Основание: Заключение экспертизы от …” оставлено свободное место. “… объекты синтетического происхождения.”

“Настоящим подтверждаю передачу прав собственности Стебловой Анастасии Петровне.”

Размашистая подпись. Нотариальное заверение без даты и печати.

Давлюсь подступающей истерикой и вдруг понимаю, что я не одна в этой комнате.

Едва не роняю конверт на колени, и оборачиваюсь к лестнице.

Из темного пролета медленно, бесшумно, как тень, поднимается Егор. Его голова, плечи, обнаженный торс – он вырастает из пола обсерватории, пока не замирает на последней ступени винтового марша. В ярком свете, бьющем из-под стеклянного купола, он кажется ослепительно бледным, почти прозрачным.

Он стоит, держась за поручни, и смотрит не на меня, а на старое фото в моих руках.

– Ты не должна была видеть это теперь, Стаси.

18 Егор. Слепое пятно

18 Егор. Слепое пятно

– Ты не должна была видеть это.

Ее подбородок дрожит, но она не плачет. Лучше бы плакала. Глаза испуганно распахнуты, бледные губы шевелятся. Плотная бумага в ее руках похрустывает под бесконтрольно подрагивающими пальцами.

– Жорж?! – выдыхает она наконец.

Она вглядывается в меня и отрицательно покачивает головой, словно одним “нет” снова сможет остановить неизбежное. Темные брови ни на секунду не замирают, позволяя мне читать ее от мольбы о помощи до гнева, от смятения до решимости.

– Где… ты был все это время?! – наконец произносит она ломким голосом.

– Долгая история, – не выдерживаю ее взгляда: я кругом перед ней виноват.

Куда легче рассматривать портретную рамку у нее на коленях.

Мне хочется самому себе дать под дых. Эта проклятая бумага должна была исчезнуть еще вчера, сгореть или быть запертой на сто замков. Непростительная, дилетантская ошибка. Но я был слишком пьян её близостью, чтобы строить прогнозы и думать о безопасности.

Память ослепляет: еще несколько часов назад эти самые пальцы дрожали не от шока, а судорожно впивались в мои плечи. Я до сих пор чувствую на губах вкус её кожи и тот первобытный, неистовый жар, которым она меня опалила до самого сердца.

Вчера мир сузился до её разметавшихся волос и хриплых стонов, вытравив из головы всё, кроме этой безумной страсти. Теперь ее взгляд вбивает меня по пояс в землю. Плечи каменеют, позвоночник скрипит, ноги гудят. Но я не позволяю себе ни отступить, ни искать опору. Я должен, обязан выстоять.

– Помнишь, тот день, когда я достал тебя из озера?

Боль искажает ее красивое лицо. Это невозможно выжечь из памяти.

Сергей слишком старался воспитать из нее светскую львицу, и в то утро снова перестарался.

Чтобы развлечь ее, я повез ее кататься на лодке. Я готов был достать луну с неба, лишь бы она улыбнулась. Но вместо этого она сказала таким же бесцветным голосом, как сегодня:

– Я больше не могу, – и перевалилась через борт, я даже не успел понять, что происходит.

Она боролась за право утонуть. А я рвал ее наверх. За руки, за волосы, за что попало, пока она не обессилела и не сдалась.

Не знаю, откуда у меня взялась эта звериная сила. А может, чистая воля. Не помню, как мы добрались до берега. Помню только ее ледяные губы и вкус цвелой воды и тины. Давил ей на грудь снова и снова, пока она наконец не дернулась и не вдохнула. Потом считал ее вдохи. Она казалась мне чугунной, когда я ее выжимал из нее воду. До капли. А потом лежал рядом, пока ее рвало, и думал, что сам сдохну.

Вечером явился Сергей. Настя молчала. Я не мог выдать ее. И принял удар на себя. Во всех смыслах.

– Мне некуда было идти. Сергей это знал. На улице он меня не оставил – сделал хуже. Отдал в систему. Мне было почти восемнадцать. Для детдома поздно. Для спецакадемии – в самый раз.

– Да как ты… – возмущенно выдыхает она.

– Да так, – останавливаю ее тираду жестом. – Потому что это правда. Я был там, где из людей вытравливают имена и привязанности, заменяя их номерами и легендами.

Тогдашняя Стаси снова встает у меня перед глазами. Растрепанная, с расцарапанными руками, с разорванным платьем и кровоподтеками на груди. Любой сошел бы с ума от догадок.

– И это дает тебе право ненавидеть, – потрясенно произносит она, и я не могу понять, утверждение это или вопрос.

– У меня нет обиды на Сергея, – торопливо возражаю я.

– А на меня? – она поднимает бумагу. – Ты пришел ко мне за заключением. Разыграл такой сложный спектакль. Убил человека. Ведь убил?! Чтобы в итоге подставить меня этой дарственной? Чтобы я выдала его за синтетику с целью присвоить. Когда именно я должна была солгать?

Теперь в ее голосе появляется металл. Я слышу, как за этим нарастает паника.

– Ты, действительно, думаешь, я хотел повесить это на тебя? – спрашиваю я тихо.

Да, в ее версии я идеальный кукловод. Но я не могу сказать ей сейчас, что мне обещали легендарное крошево “Синего Монаха” в награду за успешно проведенную операцию. Я хотел вернуть легенду ей, и никому другому.

– А как это еще выглядит?! – голос взлетает. Она почти кричит. – Ты хотел, чтобы я узаконила подлог! Чтобы это было мое заключение! Моя подпись! А если всё всплывет – это я присвоила! Я продала совесть! И заплатила собой! Ты собирался трахнуть меня в качестве отступного?! – Она смотрит. Ждет. И в конце концов добавляет. – Мразь!

Челюсти сводит так, что зубы едва не крошатся. Но я стою. Только на секунду слепну.

Она рвет бумагу пополам, и еще раз. И еще. Пока мелкие клочки не взлетают в воздух. Они оседают на пыльном полу, запорашивая все, что я пытался построить здесь вчера.

– Дорогу! – она яростно отталкивает меня от пролета.

– Куда?! – я перехватываю ее за локоть, но она вырывается и внезапно разворачивается, почти ударяя меня лбом в грудь.

– Не смей. Ко мне. Прикасаться, – шепчет она, и в этом шепоте яда больше, чем в крике. – Или я выцарапаю тебе глаза!

Отчего-то я не сомневаюсь, что так и будет, если попытаюсь ее остановить. В ее глазах – тех самых, что недавно затуманивались от удовольствия – сейчас только черная, беспросветная ненависть. Я разжимаю пальцы.

– Стаси, – стараюсь, чтобы мой голос звучал примиряюще ей вслед.

Она снова замирает, оборачиваясь лишь на пол-оборота. Хищный прищур, жесткий тон.

– Не смей называть меня так. Никогда.

Она быстро спускается на первый этаж. Тороплюсь за ней.

– Что ты собираешься делать?

– Я не собираюсь оставаться в этом доме ни минутой дольше.

Она натягивает сапоги и судорожно оглядывается в поисках пальто.

– Куда ты намерена пойти?

– Мне все равно! – кричит она. – Куда-нибудь! Главное – подальше от тебя!

– Тут на километры в округе никого. К тому же, здесь единственное безопасное место для тебя сейчас.

– Хочешь держать меня в заложниках, прикрываясь благородными мотивами? Самому не смешно?

– Как Сергей, – киваю я. – Понимаю.

– Не смей! По крайней мере, он любил меня.

– Он женился на тебе лишь потому, что боялся, что у него уведут уникальный инструмент!

Я ненавижу себя уже на первом слове. Но остановиться не могу: слишком поздно, слишком много крови, слишком много лжи между нами. И простить себя за то, что молчал тогда, тоже не могу.

– Ты же экономила ему недели экспертизы! Он пас тебя последние два курса, пока ты не согласилась. Неужели ты не чувствовала этого?!

Ее лицо снова передергивает от боли.

– Ты такой же, – с горечью произносит она. – В точности. Никто не видит во мне человека. Я для вас лишь инструмент.

От обреченности в ее голосе меня пробивает озноб. Я даже не сразу нахожусь, что сказать, когда она разворачивается и выходит из дома.

Нагоняю ее лишь на крыльце и снова хватаю за руку.

– Вызови мне такси, – устало произносит она и высвобождает свой локоть.

– Если я вставлю батарею, нас тут же обнаружат!

– Мне все равно, – она спускается вниз и шагает прочь по едва заметным следам, которые мы оставили ночью на сухой хвое.

– Давай, я отвезу тебя, куда скажешь! – не выдерживаю я.

Она качает головой, не останавливаясь.

– Я не сяду в твою машину. Ни за что.

– Ну, хотя бы подожди такси здесь! – кричу ей вслед.

Она не отвечает и не замедляется. Ступает неуверенно. Подошвы скользят по едва заметной колее. Время от времени она пытается расправить плечи, но они упрямо сжимаются. И она снова обхватывает себя, словно ей очень холодно. Даже отсюда хорошо видно, как она украдкой утирает слезы.

Мне не остается ничего другого, как вернуться и вставить батарею. Экран загорается, телефон вибрирует. Закрытый канал реагирует мгновенно. Короткий импульс – сигнал пойман.

Вызываю машину, получаю подтверждение. Прыгаю за руль и качусь за ней все время, пока навстречу не выруливает авто.

Останавливается. Дверца открывается. Настя садится.

Машина появилась слишком быстро. Не с той стороны. Без отметки в приложении. И я не знаю, выскочить вслед и сказать, что это, скорее всего, ловушка, или промолчать и дать ей иллюзию спокойствия.

– Ты хотела быть свободной, – шепчу я, глядя на удаляющиеся габаритные огни. – Теперь ты видима.

Телефон тихо вибрирует. Сыплются сообщения. И впервые за двадцать лет мне по-настоящему страшно.

Не за себя.