Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

32 Егор. Не оглядывайся

32 Егор. Не оглядывайся

От двери бойлерной мы уходим в такую темноту, в которой человек очень быстро перестает верить собственному телу.

Фонарь я не включаю. Даже на красный. Даже на секунду. Свет в коллекторе – это как мишень на лбу с табличкой “мы здесь”. Поэтому иду по памяти. Рюкзак сравнительно худой и легкий, потому что все самое громоздкое и тяжелое уже на нас. Левой ладонью веду по влажной стене, чтобы не пропустить нужный поворот.

Надо быстрее. Слишком многое уже пошло не по плану. Хотя кому я это рассказываю?! С того момента, как я пожертвовал ферзя Косте в нашей виртуальной шахматной партии, все не по плану.

Настя держится за мой рюкзак, чтобы не потерять направление. Я постоянно прислушиваюсь к натяжению ремней на груди. За спиной гулко отдается ее сосредоточенное сопение. Знаю, ей тяжело. Но пока обходится без жалоб.

Мы слишком шумим. Каждый чирк подошвой, каждый хрип рикошетят по скользким сводам многократно усиленным эхо. Остается надеяться, что шум воды рядом хоть сколько-то заглушит наши движения.

Я каждую секунду одергиваю себя, чтобы не слишком торопиться. Ведь тащу ее с той скоростью, с какой может идти человек, который знает этот маршрут, чувствует под ногами рельеф и не боится разбить череп о стену. А она тут в первый раз. Вокруг у нее сырость, вонища и абсолютный ноль. Без ориентиров, без расстояний, без горизонта. В такой тьме вестибулярка начинает врать, ноги ищут опору там, где ее нет, и даже собственное тело кажется чужим. Но мне остается только полагаться на ее самообладание и удачу.

Напрасно.

Ее шаги все чаще сбиваются.

– Быстрее, – бросаю я через плечо.

Она не отвечает. Только толкает рюкзак вперед, мол, поторапливайся. И через несколько секунд срывается.

Все происходит мгновенно. Видимо, спотыкается о собственную ногу и беззвучно уходит за край парапета. Я чувствую резкий рывок вниз, успеваю только прихватить ее запястье и смягчить срыв. Но удержать не могу – ее пальцы цепляются за меня и выскальзывают с жуткой неизбежностью. Я почти уверен, она смогла приземлиться на ноги, а не упала плашмя. И все равно в канаве хлюпает так громко, что у меня внутри все обрывается. Крысы с мерзким писком бросаются врассыпную.

– Стаси? – едва слышно выдыхаю в черноту.

Кто знает, может, если бы она вскрикнула, нам бы тут же пришел конец.

Поразительно. Откуда у женщины такое самообладание, что она даже не пикнула? Молчит. Настоящий боец. Только дышит где-то рядом, сдавленно и жадно. Воздух заполняется вонью тухлых яиц. Видимо, удар ног о дно ливневки поднял едкий осадок на поверхность.

На ощупь понять, где она, я не могу. К тому же, не видя ничего, тянуть человека из канавы – значит, утопиться обоим. Поэтому я без лишних раздумий спускаюсь к ней сам.

Ледяная вода достает почти до промежности. Хорошо, что на нас болотники. Хоть относительно сухими выйдем, если Настя не зачерпнула при падении литров двадцать-тридцать.

Веду руками в темноте, стараясь не потерять ориентир, упираюсь одним коленом в скользкий борт. Стараюсь избегать хаотичных движений, щупаю воздух перед собой сантиметр за сантиметром и наконец нахожу ее. Она стоит в канаве с растопыренными руками, поднятыми вверх, будто ждет архангела. Ловлю ее за куртку.

Она вздрагивает и судорожно втягивает в себя воздух. Ее талия и спина под курткой твердые, будто там глухой мышечный спазм.

Притягиваю ее ближе, чтобы подсадить обратно. Она тут же хватается за меня, в панике ощупывает грудь, плечи, и в итоге цепляется за мою шею обеими руками.

И именно в этот момент распахивается дверь бойлерной.

Да. Далеко мы уйти не успели.

Свет бьет в коллектор так резко, что даже здесь режет глаза. Настя вздрагивает и впивается взглядом в мои глаза, которые теперь видит. В проем вываливаются четверо. Охрана. Уверенные шаги. Резкие команды. Один фонарь, второй, третий.

Слышу их достаточно четко. Значит, мы смогли пройти меньше ста метров.

Чертовски мало.

Обычные лучи не достают до нас. Пока. Мы ниже уровня пола, вжались в “мертвую зону” прямо под парапетом, где самая густая тень. Свет рикошетит от стен, но вязнет, не достигая нас.

Охранники идут вперед, и один из них уже достает из кобуры пистолет. Каждый шаг приближает нас к ним. И дернуться теперь нельзя. Ни в сторону, ни вниз. Тут даже глубокий вдох может означать эндшпиль.

Вот теперь совсем нельзя ошибиться.

Наверняка, мое лицо светится, что твоя луна. Я очень медленно, как во сне, притягиваю Настю к себе еще ближе и склоняюсь к ней, пользуюсь моментом, когда световые лучи уходят от нас. Обе руки у меня под ее курткой, на талии. Фиксирую, чтобы не допустить резких движений. Ее тело прижимается ко мне так тесно, что я чувствую каждую судорогу дыхания. И, не давая себе времени подумать, наклоняюсь, накрываю ее губы своими и чуть втягиваю их в себя.

Конечно, сейчас не самый подходящий момент для старых долгов и новых безумств.

Но она дышит так резко, будто всхлипывает, и это может нас выдать. Да и мое лицо нельзя подставлять свету.

Черная ткань куртки, которую я отдал ей, поглощает лучи лучше, чем любое укрытие, а два сцепившихся тела внизу канавы меньше похожи на цель. К тому же, мы оба темноволосые. Чистая тактика. Абсолютно холодный расчет.

Только тело, сволочь, в это не верит.

Ее губы ледяные. Напряженные. Солоноватые от слез. Она на секунду каменеет у меня в руках так, а потом ее пальцы вцепляются в меня крепче. То ли чтобы удержаться, то ли потому, что сейчас это единственная доступная ей опора. И ее рот становится соблазнительно податливым, и у меня вспыхивает электрический гул за грудиной. Но я запрещаю себе даже мысль в ту сторону, потому что слышу эхо от шагов охраны.

Мы замираем. Почти не дышим. Я каждую секунду жду выстрела и схожу с ума от того, что не могу развернуться сейчас, чтобы подставить под угрозу свою спину. Сейчас любое движение выдаст нас. То, что нас до сих пор не обнаружили – чистое везение.

Свет скользит где-то впереди, по стенам, по воде, по кирпичу. Но до нас не достает.

Британцы все еще не скомандовали захват, а значит, еще не локализовали. У меня вспыхивает искра надежды, но я давлю ее со всей злостью, на какую способен. И все же медленно выдыхаю с облегчением.

И тогда эта мразь стреляет.

Первый выстрел бьет в воду.

Звук в замкнутом коллекторе такой, что у меня на секунду звенит в зубах. Настя вздрагивает всем телом. Я сильнее прижимаю ее к себе. Второй выстрел уходит в стену. Кирпич крошится, и в следующее мгновение мне в левое плечо прилетает рикошетом кусок кладки. Боль до звона в черепе.

Жмурюсь, сжимаю челюсти. Только чудом удается сдержать стон.

– Отставить, идиот! – рявкает кто-то от двери. – Это крысы! Хочешь связь к чертям разнести?

По воде расходится эхо голосов. Сквозь звон в ушах я разбираю обрывки фраз. Что-то про второй заход. Про контроль на выходе из коллектора. Про “перекрыть сверху”. Хорошо. Туда я и не собирался.

Наконец шаги отступают. Свет сужается. Позволяю себе аккуратный взгляд. В светлом проеме бойлерной – один силуэт.

Потихоньку отстраняюсь. Наши губы тягучие, расстаются нехотя, хотя последние секунды мы непроизвольно стучим зубами друг о друга. Нас обоих трясет: ледяная вода хоть и не пробралась в резиновые штаны, но остудила нас до критического уровня.

Я едва слышно выдыхаю:

– Ноги.

Невероятно, но Настя тут же понимает, о чем я, и тяжелеет в моей хватке, подогнув колени. Я делаю аккуратный шаг назад, стараясь держать ось и не шуметь. Еще один. Тот, что остался на контроле, кажется, даже не смотрит в нашу сторону. Нам надо скрыться за поворотом, тогда можно двигаться живее.

К счастью, судьба сегодня решила подыграть нам. Оставшемуся охраннику, видимо, в наушник приходит команда: он вытягивается по струнке, прижимает ухо, а потом шагает вовнутрь. И герметичная дверь закрывается с шипением и лязгом.

Темнота снова съедает все.

Еще пару секунд я не двигаюсь. Проверяю, не вернутся ли. Нет. Тишина. Только шум воды и ее дрожь у меня в руках.

– Все, трусиха, – шепчу я. – Давай, наверх.

Она отстраняется. Резко. С ненавистью.

– Не прикасайся ко мне, – шипит едва слышно.

– Позже повозмущаешься, – отвечаю так же неприязненно. – Иди сюда.

– Я сказала…

– Я слышал. Будешь сама карабкаться?

Она нащупывает мою ладонь и вцепляется в нее так, чтобы вогнать ногти поглубже в мою дубленую шкуру. Усмехаюсь и, когда пытаюсь взять ее за талию, понимаю, что левое плечо у меня онемело, и я не соображаю, могу ли сжать пальцы или нет.

Высвобождаю правую руку из ее хватки и приставляю левую к ее телу. Даю мысленную команду на сжатие и проверяю. Сработало. Берусь с другой стороны, присаживаюсь и толкаю ее вверх, на парапет. Резина скользит, скрипит, хлопает. Настя будто стала тяжелее килограмм на десять. Ужасно неудобно. Плечо пронзает будто раскаленным штырем. Настя зло вскидывается, но карабкается сама. И тут слышу, что где-то под руками хлюпает вода. Этого еще не хватало.

Проверяю, стоят ли обе ее ноги на парапете. Потом кое-как выбираюсь сам и снова нащупываю Настю.

– Ты зачерпнула воду? – тихо спрашиваю, наклонившись к ней.

Она всхлипывает и ничего не отвечает.

– Полные штаны?

– Нет, только справа.

– Снимай, – приходится снова шарить в темноте в поисках застежек.

Сначала пояс, потом подтяжки.

Опускаюсь на одно колено, даю ей упереться себе в плечи, чтобы не сделать хуже. Но где-то на уровне колен она шипит, и я понимаю, что вода из одной штанины плеснула в другую.

– Держи юбку, – командую ей, – и давай ногу.

Когда я прикасаюсь к ее коже, чувствую огромные мурашки под пальцами. Освободить ее из плена ледяной резины непросто. Получается только с громким резиновым чмоком. В результате она наваливается на меня и ждет, пока я выжимаю носки. Надевает она их сама и с плохо сдерживаемым стоном втискивается обратно в мокрую штанину. То же самое повторяем со второй ногой. Но там, к счастью, все не так плохо, как могло быть.

В потемках все слишком медленно, но я не рискую включить налобник. Слишком близко мы к бойлерной. Мы вообще кругом слишком близко.

Разгибаюсь, поправляю рюкзак. Левое плечо ноет, но двигается. Значит, жить буду.

Дальше идем еще медленнее.

Теперь уже не напоминаю себе, что веду не бойца из своей прежней жизни, а женщину, которая вообще не должна была оказаться в коллекторе. Внимательно слушаю чавкающие шаги позади себя. Держу темп такой, чтобы она могла идти и не сорваться снова.

Наконец, рука на стене находит холодный металл.

То, что нужно. Если я не ошибся, это наше спасение. Останавливаюсь, цыкаю на Настю, чтобы она замерла, прислушиваюсь, нет ли за нами тихой погони. Кажется, пока чисто.

Нащупываю штурвал. Сейчас главное – не дать слабину. Опять позиционирую левую руку на перекладине, проверяю хватку, сжимаю челюсти и наваливаюсь всем весом. Боль адская на каждом обороте. Упираюсь здоровым плечом в обод и тяну рывками.

Железо идет нехотя, с натужным скрежетом. Кажется, что воздух взрывается грохотом со всех сторон. И когда штурвал, наконец, сдается с металлическим “дзынь” и идет легче, я бесконтрольно охаю, не сдержавшись от болевого шока.

В ушах долго стоит звон. Меня ведет в сторону, и я теряю ощущение ног. Если бы можно было видеть свет, у меня бы точно потемнело в глазах. И я вцепляюсь намертво в железо, чтобы не свалиться.

Когда более или менее прихожу в себя, трясу головой, чтобы мозги встали на место. Настя дышит рядом, как загнанная.

– Тс-с-с, – шиплю я, и она смолкает.

Стоим притихшие, слушаем шум воды. Кроме писка крыс ничего больше не отзывается.

Я вспоминаю еще об одной вещи.

– Где твой телефон?

Она молчит секунду.

– В клатче.

– Где клатч?

– Не знаю.

Я оборачиваюсь в темноту, хотя смотреть тут бессмысленно.

– Не знаешь?

– Наверное, остался в дамской комнате, – огрызается она. – Я не проводила инвентаризацию, пока ты меня душил.

Дежа-вю. Не могу сдержаться. Она слышит, как я хмыкаю.

– Ничего смешного, – шипит она. – Все из-за тебя.

– Не бери в голову. Это даже хорошо. Я бы все равно выбросил его в канаву.

Отдышавшись, возвращаюсь к работе. Наконец дверь поддается с характерным шипением. Я тяну ее на себя, а потом толкаю в сторону. Тяжеленная, она поддается собственной инерции с пугающим скрипом. Кажется, теперь нас слышно на весь город. В лицо бьет теплый ветер.

Бояться поздно. Я ощупываю открывшийся проем и первым забираюсь в узкий кабельный канал.

– Иди сюда, – шепчу я и ловлю в темноте ее руки, а они оказываются на моих ногах.

Втягиваю ее за собой. Здесь хотя бы теплее. Ниже потолок, суше воздух и совершенно другой запах – пыль, горячая изоляция, железо, старая проводка.

Включаю налобный фонарь на красный режим.

Тусклый свет заливает узкий тоннель, и после абсолютной тьмы этого почти достаточно, чтобы ослепнуть от облегчения.

Тяну дверь на себя. Второй раз справляться с чертовыми запорами в тысячу раз сложней, будто я израсходовал все силы, и ни черта не осталось. Но останавливаюсь только тогда, когда штурвал не поддается больше ни на миллиметр, и сажусь прямо тут же, упираясь спиной в холодный металл. Он вибрирует от гула коммуникаций. Кажется, тут даже воздух угрожающе гудит, как рой разбуженных, но еще не взлетевших пчел.

– Слушай внимательно, – поднимаю к ней лицо, тяжело дыша. – Это кабельный канал вдоль Пятницкой. Он должен вывести нас в сторону Павелецкого вокзала. Идти надо тихо, точно посредине. Не шаркай, не касайся стен и не вздумай шарахаться в сторону. Здесь могут стоять датчики движения. Сработают – нам конец.

Она смотрит на меня в этом красном свете так, будто я лично и есть все ее несчастья, собранные в одну злую мужскую тушу.

Потом взрывается.

– Да мне все равно! – шепот у нее выходит почти хуже крика. – Ты понимаешь? Мне все равно! Я не хочу жить такую жизнь! Все время от кого-то убегать, проваливаться в какую-то вонючую мерзость, таскаться как бродяга, пока ты мной пользуешься и облизываешь при первой же возможности, пока в меня стреляют!

У меня внутри мгновенно поднимается ответная злость.

Усталость, боль в плече, холод, эта чертова ночь, ее слезы, сапфир, эти обвинения – все смешивается в один вязкий ком.

– Это была акция спасения жизни, а не украденный поцелуй, – цежу я.

Она коротко, зло смеется.

– Конечно. Чуть что – я дура, а ты спасаешь мне жизнь! Ты же у нас всегда все делаешь исключительно из благородства!

– А ты, значит, всегда исключительно из невинности?

Она дергает подбородком.

– Что это должно значить?

Я поднимаюсь на ноги и делаю к ней тяжелый шаг.

– Это должно значить, что если кто кого и использовал, так это ты! Всех обвела вокруг пальца, включая меня. Какого черта вообще происходит, Настя? Служба госбезопасности считает тебя агентом. Ты сама отнесла камень британцам. Это был твой план с самого начала. А еще ты подтянула Барса под расстрельную статью! Что это, если не расчет?!

Ее лицо белеет так резко, что даже красный свет не скрывает этого.

Потом она хватается за ожерелье и яростно дергает замок. Он поддается не сразу.

В красном свете сапфир у нее на ладони выглядит, как серый, почти черный кусок смолы. Зато пыль, которая поднялась от ее хаотичных движений, сверкает искристой взвесью.

– Забери! – шепчет она, протягивая его мне. – Забери свое кровавое наследство, ваше высочество!

Вот тут меня по-настоящему прошивает.

Я смотрю на камень, потом на нее. По шее стекает черная тонкая струйка. Скорее всего, она порезалась, пока дергала ожерелье.

– Убери, – отвечаю холодно.

Разворачиваюсь и иду вперед по тоннелю.

Пусть сама решает, что ей делать. Идти за мной или стоять тут, пока не заберут спецслужбы.

Шаги за спиной слышу почти сразу. Один шаг четкий, другой чавкающий. Пару секунд спустя чувствую, что она снова ухватилась за рюкзак.

Конечно, она не рискнет остаться.

Некоторое время мы молчим.

Тоннель тянется и тянется, как кишка мамонта. С каждым шагом становится жарче, суше, пыль множится. Кажется, тут выше сорока. Дышать все тяжелее. Настя начинает кашлять. Сначала одиночными позывами. Потом чаще. Идет она все хуже. Юбка, кое-как заткнутая в болотные ходунки, мешает шагу. Я слышу это и замедляюсь.

Нет причин оглядываться каждые пять секунд. Это только разозлит нас обоих сильнее. Но чувствую спинным мозгом: она на пределе. Я знаю, как это – шагать в мокрых берцах десятки километров. Сбитые ноги, стертые в кровь. Вейдерсы, конечно, в разы хуже.

Когда впереди наконец начинает сереть слабый естественный свет, мне самому хочется выдохнуть с облегчением.

Но расслабляться рано.

33 Егор. Вокзал

33 Егор. Вокзал

Во дворы за вокзалом мы выбираемся такими, будто нас выплюнуло из канализации в прямом, а не в переносном смысле. Грязные, пыльные, взмокшие, со злыми безумными лицами.

Воздух снаружи кажется почти сладким.

На Насте моя куртка поверх измятого вечернего платья, кое-как заткнутого в вейдерсы. На мне – те же грязные болотные ходунки, толстовка и рюкзак за спиной. От нас несет сыростью, пылью, стоячей водой и всем, что нормальный человек предпочел бы даже не представлять. К тому же, Настя заходится кашлем, сгибаясь пополам. В какой-то момент мне кажется, что ее сейчас стошнит, но она останавливается и судорожно втягивает в себя холодный воздух вместо воды.

Быстро оглядываюсь по сторонам.

Пока чисто.

Я бы сейчас с удовольствием дал ей присесть хотя бы на минуту. И сам бы сел рядом. Все болит, ноги гудят, реакции хреновые. Чувствую себя так, будто пытаюсь сориентироваться в густом супе. За последние два часа мозги просто сварились.

Но останавливаться нам – смерти подобно. И это подтверждают голубые мигалки за домами: нас ищут.

Настя едва держится. Лицо серое, тушь размазана под глазами, волосы выбились из прически. Но в глазах все еще горит то упрямство, из-за которого у меня давно поехала крыша.

– Передышки не будет, – стараюсь казаться предельно жестким и холодным.

Она закрывает глаза на секунду, и я мысленно уже готовлюсь к отпору. Она поднимает лицо к небу, делает несколько вдохов и выдохов, видимо, чтобы справиться с подступившей истерикой. Но потом открывает глаза и кивает. И это почему-то злит сильнее любой истерики.

Ныряем в слепую зону между облупленным трансформаторным коробом и бетонным забором. Здесь нас не видно ни с прохода, ни с парковки.

Я выдираюсь из вейдерсов, будто из второй кожи. Сминаю их и топлю в баке под мокрым картоном. Под ними у меня нормальные брюки, правда, взмокшие и липнущие к ногам, а в рюкзаке – туфли. Не сухие, но хотя бы нормальная обувь.

Настя наблюдает молча, потом переводит взгляд на собственные резиновые ходули.

Глаза у нее становятся такими, что я заранее предупреждаю:

– Даже не начинай.

Обуваюсь и выглядываю из-за угла.

– То есть ты все это время был упакованный? – шепчет она с ледяным бешенством. – А я, значит, должна и дальше шлепать в этом?

– Тебе банально не во что переобуться.

– Как всегда, в высшей степени резонно.

Я поднимаю голову.

– Размер какой?

Она на секунду сбивается.

– Что?

– Размер обуви, Настя.

– Тридцать шесть.

Подхватываю рюкзак.

– Стой здесь. Не высовывайся. Если видишь не меня, не двигаешься вообще. Врастаешь в стену. Поняла?

– А ты куда?

– За чудом. И не вздумай без меня исчезнуть.

Оставляю ее в тени и быстрым шагом иду к автоматам.

Билеты беру сразу. Два. В сторону Ступино. Ближайшая электричка – через считанные минуты. Если повезет, через десять минут мы уже будем уходить из города.

Но одной удачи мало.

Оглядываюсь в поисках хоть чего-то похожего на обувь и замечаю у выхода на платформу газетный киоск. За стеклом – сонная бабка в очках, стопки дешевых журналов, батарейки, зажигалки, чипсы, пластыри, какие-то лотерейки и, Господь все-таки иногда существует, – пара носков ручной вязки, серых, толстых, висящих на прищепке сбоку.

Я почти сворачиваю туда.

И тут навстречу выходит рейд. Шестеро, в форме и в штатском, идут цепью, слишком внимательно осматривая платформу, проходы, закутки, лица. Один останавливается, что-то говорит в рацию. Второй скользит взглядом по толпе так, будто уже знает, кого ищет, и просто сверяет картинку.

Черт.

Покупка носков внезапно становится роскошью, за которую могут пристрелить. По широкой касательной шагаю к киоску, бросаю несколько купюр вязальщице, сдергиваю носки, сую в карман.

Разворачиваюсь и иду назад, не ускоряясь. Только бы не смотреть им в глаза. Только бы не дернуться раньше времени. Каким-то чудом бабка даже не возмущается. Может, не заметила?

Когда возвращаюсь за бетонный короб, у меня внутри на секунду все проваливается.

Насти нет. Нигде не видно даже намека на силуэт. Пусто. Потом она шевелится в самой глубокой тени, и я только тогда выдыхаю.

Цела.

Смотрит на меня так, будто заранее знает ответ.

– Ну? – в голосе звучит нетерпение.

Я достаю из кармана билеты и пару серых вязаных носков.

Она удивленно моргает.

– Это что?

– Все, что успел.

– Обуви не нашлось?

– Нашелся рейд. За нами идут.

Она прикрывает глаза и медленно выдыхает.

– Прекрасно, – говорит очень ровно. – Значит, я так и пойду. В этом резиновом коконе. Может, мне сразу транспарант над головой развернуть? “Заберите меня!”

– До электрички дойдем, а там посмотрим. Попробуешь натянуть носки внутрь, если получится.

– Если получится? – в ее голосе проступает горькая, совершенно неистовая ирония. – Ты сама деликатность, Волгин.

– Я сейчас еще и милосердие включу, если не успокоишься. Поверь, если нас возьмут, тебе покажется, что ты сейчас была на Багамах. Молись, чтобы на нас не обратили внимания.

Она смотрит на носки у меня в руке, потом на меня. До нее будто что-то медленно доходит.

– Ты рисковал. Ради меня?

– Нет, конечно. Себе на память. Пошли.

Ее шаги в этих чертовых болотниках разносятся по перрону влажным, звонким чавканьем. На нас оглядываются. Кто-то громко хмыкает вслед. Настя даже не оборачивается.

Держится на одной гордости. Отказывается опираться на мою руку, сколько ни предлагал. Я уже размышляю, не проще ли было бы отнести ее до вагона, но моя левая рука больше напоминает такую же резиновую хрень. Поэтому иду рядом, готовый подхватить, если что.

У нее каменеет спина. Лицо больше похоже на гипсовую маску. Но она несет себя так, будто на ней все еще вечернее платье, а не эти чертовы вейдерсы.

Выглядит, конечно, ахово. Она еще и прихрамывает, видимо, сбила ноги в кровь. И мне от этого хочется зарядить первому же зеваке в челюсть. Но мы и так уже достаточно заметны для дополнительного скандала.

Электричка нетерпеливо фыркает.

– Быстрее, – подгоняю я, потому что не уверен, что мы успеем с таким темпом.

Настя не отвечает, но немного ускоряется. При этом почти не открывает глаз от натуги. А может, просто не хочет видеть, как на нее реагируют окружающие.

Ныряем в первые же двери и остаемся в тамбуре. Потому что с таким видом и с таким запахом нам сейчас везде одно и то же место – у порога. Хорошо еще, если просто не выпрут на ближайшей остановке.

Настя отворачивается к окну. В темном стекле отражается ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами. Губы подрагивают. Их время от времени искажает какая-то судорога, отчего она выглядит такой несчастной, будто сейчас закричит. Понимаю, что ей невыносимо чувствовать чужие взгляды на себе.

Я смещаюсь на полшага и закрываю ее собой. Пусть пялятся на меня, если им так нужно зрелище.

Полтора часа.

В грязи. В холоде. На виду. Рядом с женщиной, которую я одновременно хочу встряхнуть, спрятать, придушить и больше не отпускать. И с надеждой только на то, что до нужной станции нас не успеют снять.