Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– Просто представила себе, как бы я себя чувствовала… – смущенно бормочу в ответ.

Старик понимающе улыбается и кивает.

– Да-да… Ах, Настенька, деточка, короли, вельможи… – он берет самый первый листок с описью имущества Императрицы, подносит близко к подслеповатым глазам и сдувает с него невидимые пылинки, как с письма возлюбленной. – …правители приходят и уходят. Министры пишут указы, а потом их имена стирает время. Но эти камни… они остаются. Они вечны, – он смотрит на меня поверх очков. – И знаете, что? Все эти люди снаружи думают, что Алмазный фонд принадлежит государству. Глупости. Государство – это бумага. А камни принадлежат тому, кто знает каждый из них в лицо и по имени. Кто понимает их характеры. Кто слышит, как они дышат…

– Конечно, – улыбаюсь я понимающе. – Настоящий хозяин – это вы. Остальные тут так… Туристы.

– Именно! – одобрительно смеется он, услышав правильный ответ от прилежной ученицы. – Если б вы знали, сколько генсеков сменилось на моем веку. И даже президентов!

Он, действительно, очень стар. На мгновение мне даже кажется, что он живет тут вечно и никогда не умрет. Его любовь к своему делу невероятно трогательна.

Я открываю следующую вкладку, он бросает быстрый взгляд на документы, потом на часы на стене.

– Однако, заболтались мы. Время вышло.

– Подождите, мне нужно снять это!

Достаю “Никон”. Взвод курка – сухой, четкий щелчок. Саввич вздрагивает и оборачивается назад с видом вора, которого застали на месте преступления. Мы оба понимаем: если там сейчас окажется кто-то из охраны, этот звук не объяснить дезинфекцией. Его лицо искажается, он припадает ухом к дверному косяку.

– Ах, ты ж боже ты мой! Я слышу лифт. Вам пора, Настенька. Вам пора! Давайте, быстренько, через запасник!

Он семенит к противоположной стене, что-то клацает, и в ней появляется дверной проем. Пока он отвернулся, я в приступе какого-то безумия выхватываю пару листков – копию акта и ту самую страницу с припиской Сергея – и прячу под свитер.

Саввич возвращается, тянет меня за руку и выпихивает из комнаты.

– Скорее! Сейчас камеры включатся!

Не понятно, откуда в старческих мышцах столько силы, только я едва удерживаюсь, чтобы не вписаться лицом в противоположную стену. Дверь за мной захлопывается, и я оказываюсь в потемках в каком-то коридоре с редкими лампами под потолком. Кладу камеру на пол и первым делом заправляю свитер в джинсы. Бумага с пропиткой царапает кожу, холодная и колючая. Но так будет надежнее.

Я бегу по коридорам, мимо шлюзов, мимо охраны, которая смотрит на меня уже с явным подозрением. Левая рука в кармане пальто, тревожная кнопка в кулаке, которым я прижимаю украденные документы в страхе, что их у меня сейчас отнимут.

Вылетаю из узкого прохода на ночной воздух, задыхаясь от адреналина и останавливаюсь, чтобы оглядеться.

В этот момент раздается сухой хлопок, будто лопнула гитарная струна, и невероятная сила вырывает тяжелую камеру у меня из руки. Она отлетает на несколько метров назад и с тяжелым, захлебывающимся лязгом рвущегося металла чиркает по асфальту. Объектив разлетается в стеклянное крошево. Я вскрикиваю. Пальцы мгновенно онемели, будто по ним ударили кувалдой. Локоть и плечо прошило острой болью от ощущения, что их вывернули наизнанку.

А потом меня парализует. Несколько секунд я пытаюсь осмыслить произошедшее.

Я все еще жму левым кулаком живот и думаю, что эти намокшие от холодного пота листки под шерстяной вязкой – мой смертный приговор. Жгут, как клеймо. Если меня сейчас обыщут, никакая тревожная кнопка не поможет. Но я ее все равно нажимаю и…

Ничего.

Ничего не происходит.

В голове вспыхивает мысль, от которой леденеют внутренности: она сломалась. Просто провалилась под пальцем и больше не отскочила.

Теперь я совсем одна в свете прожекторов Гохрана. На асфальте алмазной россыпью мерцают остатки моих макро-линз и развороченный “Никон”. Улики шпионажа на лицо.

Беспомощно оглядываюсь по сторонам, решая, куда теперь бежать. Тем временем, тень у гаражного бокса шевелится и требует:

– Документы, Анастасия Петровна, – совершенно будничным тоном. – Вы что-то прихватили с собой?

– Олег? – боже мой, пусть я ошибаюсь! – Где Егор?

Пячусь назад, и бумага шуршит, мне кажется, так громко, что слышно во всей вселенной.

– Егор Борисович переоценил свои возможности, – Олег делает ко мне несколько быстрых шагов, и в его руке тускло отсвечивает пистолет. – Документы, пожалуйста.

– У меня ничего… – мямлю растерянно и хаотично ощупываю взглядом пространство. – Все было на камере…

В этот момент к нам на скорости подлетает машина и с визгом тормозит метрах в десяти, высвечивая нас мощными фарами. По очертаниям я угадываю автомобиль Егора.

Олег реагирует мгновенно. Он оказывается за моей спиной, обхватывает меня за шею и вытягивает ее вверх. Я только успеваю взвизгнуть, как в мой висок упирается металл, который кажется ледяным. В нос бьет запах машинной смазки.

Дверь авто открывается, и водитель не спеша выходит из салона.

– Сделаешь шаг, и я вышибу ей мозги, – все так же буднично предупреждает Олег.

Я задыхаюсь. Страх парализует меня, я чувствую, как дрожат колени. Всматриваюсь в силуэт за светом фар с надеждой на спасение. Но там только щелкает зажигалка.

– Стреляй, – доносится из-за горящих фар ленивый голос Егора. – Эта тетка уже отработала свое. Можно в расход.

Мир вокруг меня рушится с диким грохотом. Сказанное звучит убийственнее, чем холодная сталь у виска.

И этому человеку я поверила. Я пошла за ним прямо в мышеловку. Добровольно.

В повисшей паузе я жду одного: смерти. Еще один похожий хлопок – и все.

И он раздается. Потом еще один. Два резких, сухих звука.

Олег отступает, дергает меня за собой и я падаю. Фонари опрокидываются, за ними черное небо. Мне совсем не больно. Я заваливаюсь на бок и стукаюсь виском, в который упиралось дуло, об асфальт.

Вот, и все.

А потом я взлетаю, и мне больно. Отзывается вся правая рука, аж до уха. Егор взваливает меня себе на плечо и бегом несет в свет.

Ничего не спрашивает. Ничего не говорит. Он просто эвакуирует “объект”. Грубо и эффективно. Без тени того тепла, что я чувствовала прошлой ночью. А потом запихивает меня на заднее сиденье машины. А ведь мог бы и в багажник.

В салоне стоит резкий запах пороха, который затянуло с улицы, и эхо сказанного. “Эта тетка… отработала свое…”

Я вижу, как Олег остается лежать на дороге в темной луже. Его глаза широко открыты, в них застыло изумление.

Егор прыгает за руль, и машина с визгом срывается с места и летит в ночь.

Мы петляем по улицам, пока он резко не сворачивает в какой-то тупик под эстакадой. Глушит мотор, и тишина наваливается на нас, как бетонная плита.

– Ты в порядке? – он перемахивает на заднее сиденье ко мне. – Ты в крови.

Я хочу закричать, что не подпущу его, что “эта тетка” не нуждается в его помощи, но вместо этого жмурюсь и подскуливаю в попытке свернуться в позу эмбриона.

Егор бесцеремонно разнимает мои руки, распахивает пальто и запускает свою пятерню под свитер.

– Что это? – настораживается он, услышав шелест бумаги.

– Твоя столетняя война, – пытаюсь сказать зло, но получается жалко.

– Ты сумасшедшая.

Он вытаскивает листки, бросает их на сиденье и возвращается к осмотру. Быстро, грубо, без тени деликатности: ребра, ключицы, плечо. Ищет кровь, входное отверстие, перелом – что угодно, что могло убить меня раньше, чем я успею возмутиться.

– Прекрати меня лапать! – здоровой рукой пытаюсь выдрать его ладони из-под свитера, и он с легкостью подчиняется, переключаясь туда, где не могу сопротивляться из страха, что будет только хуже.

Я ору без стеснения, поэтому его барабанные перепонки своим криком на всю мощь. А когда воздух кончается, снова скулю. Мой протест не вызывает в нем никакой реакции, словно он уже глухой. Даже не морщится.

Ощупав мое плечо, он выворачивает руку из рукава.

– Смотри на меня, – приказывает он и продолжает издеваться. – И дыши.

Я смотрю. В его глазах лед и что-то еще, похожее на ярость, смешанную с отчаянием.

– Ты... – хриплю я, пока его ладони медленно спускаются по предплечью, продавливая каждый сантиметр. – …меня предал...

– Я тебя спас, дура, – вздыхает он с облегчением, обнаружив источник кровотечения – мою ладонь, истерзанную осколками.

Кровь уже пропитала рукав, и Егор, не раздумывая, сбрасывает свою рубашку и рвет ее на полосы. Его пальцы, жесткие и горячие, обхватывают мою кисть без сантиментов. Он пеленает быстро и туго.

– Ты сказал «эта тетка», – выдавливаю я, когда ярость наконец пробивает шок. – Так, будто я вещь.

Он не отвечает.

– И старая вещь, между прочим.

– Пошевели пальцами, – вместо ответа велит он.

Я слушаюсь, и он, не удовлетворенный моими усилиями, просовывает свой палец под ткань, чем вызывает новый приступ боли.

В конце концов, он прячет свободный конец под плотно запеленутый край и выдыхает:

– Нам некуда бежать.

Отчего-то я понимаю, что сказал он это не мне. Себе.

Потом Егор перебирается обратно на водительское сиденье и запускает двигатель.

15 Егор. Точка излома

15 Егор. Точка излома

Я сижу в авто недалеко от Гохрана. На коленях – планшет, на котором пульсирует красная точка маячка, спрятанного в карман пальто Насти. Она заходит внутрь и пропадает с радаров. Теперь она сама за себя, если не активирует кнопку, и время резко замедляется. Минуты тянутся, как интернет-соединение в девяностых.

Тишину нарушает только тихий писк аппаратуры. Я должен быть спокоен. Я – скала. Но пальцы дробью бьют по рулю, словно так можно ускорить время.

Вспыхивает экран мобильного, на нем две восьмерки.

– Волгин, ты начал мусорить, – голос в динамике сухой, как протокол вскрытия. – Твои художества в квартире Настасьи Филипповны пришлось подчищать группе минимизации рисков. И на кой ляд нужна была избыточная инициатива по объекту?! Сосед до сих пор не понимает, почему проснулся ванне с признаками тяжелой интоксикации. Нам пришлось имитировать бытовой алкоголизм, чтобы не светить твой “наркоз”. По округе поползли слухи, которые сложно преувеличить. Ты теряешь хватку.

– Ребята сработали в условиях дефицита данных, – отрезаю я, не сводя глаз с экрана. – Если бы отдел планирования дал мне актуальный тайминг по соседям, старик бы спал в кровати, а не в ванной. Но я работаю с тем, что есть. Вам нужны бриты или идеальная отчетность для архива? Определитесь, пока не поздно.

– Нарываешься.

– Больше мусора не предвидится. Мы на последнем этапе. Анастасия Петровна в Гохране. Мы окончательно расшевелили осиное гнездо. Теперь они вынуждены будут обнаружить себя.

– Волгин, а не проще было дать статью в “Коммерсантъ” и пригласить всех заинтересованных на чаепитие? – Куратор шумно выдыхает дым. – Наверху недовольны твоей самодеятельностью. Ты слишком увлекся ролью режиссера.

– Результат будет, – сухо бросаю я.

– Результат уже есть, Егор. Ты стал “шумным”. А такие активы долго не задерживаются. Знаешь, что делают с уникальным экспонатом, который привлекает слишком много любопытных?

– Прячут в сейф.

– Нет. Его списывают в утиль по страховке. Подумай об этом, пока ждешь профессора. – Куратор делает паузу, слышно, как он кликает мышкой. – Кстати, кадры с дрона удались на редкость четкими. Живописно лежишь, Волгин. Настоящая “спящая красавица” на посту. Ты хоть понимаешь, что на этом снимке у тебя на затылке нарисована мишень? И у нее тоже.

Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.

– Знаешь, почему я еще не снял тебя с дистанции? – голос куратора становится пугающе тихим. – Потому что, пока ты веришь, что ее жизнь зависит от твоего успеха, ты будешь рвать жилы. Но как только ты решишь, что это дает тебе право на “хеппи-энд” – ты встанешь в ту же очередь на списание. И учти: для системы ты теперь не охотник. Ты – сопутствующий ущерб.

В трубке звучат короткие гудки. Отключаюсь и едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть мобильник в окно. В ушах все еще стоит гул от фразы “списать в утиль”. Куратор не блефует. Для него Настя – лишь ключ к замку, который после открытия становится бесполезным.

Вдруг точка на планшете вспыхивает оранжевым. Настя нажала тревожную кнопку-маяк.

– Олег, прием! – я бью по тангенте. – Второй периметр, выводи объект.

В ответ – только плоское шипение эфира. Внутри всё леденеет. Ставни в доме, которые были открыты утром... Дроны, прошедшие “слепую зону”...

Олег. Мой лучший “щит”.

Крыса.

– Сука! – я вбиваю педаль в пол.

“Май” взревывает, тяжело вписываясь в поток. Плевать на конспирацию. Я режу перекресток по встречке, уворачиваясь от фуры – визг резины, мат, занос, который я ловлю на грани фола. Только бы успеть.

Влетаю на площадку на полной скорости, намеренно не выключая дальний свет, чтобы ослепить их.

Сцена – классика учебников: захват сзади, пясть на горле жертвы, один локоть фиксирует, другой параллельно земле, ствол у виска. Она задрала подбородок, ловя воздух, бледная как саван. Не дергается. Умница. Понимает, что любая вибрация фатальна. Палец Олега на спусковом крючке. Одно лишнее движение, один резкий вдох – и механизм может сработать сам собой, рефлекторно.

Выхожу из машины, не закрывая дверь. Использую её как укрытие, но стою расслабленно. Олег что-то орет, его голос срывается на сип, но я не слушаю слова. Я смотрю на его локоть и на то, как падает тень от прожектора.

Мой голос звучит ровно, почти скучающе. Говорю что-то презрительно грубое. Это сбивает его. Он ждал паники, а видит холод.

Он медлит. Его рука с пистолетом чуть подрагивает от напряжения – держать живой вес и целиться одновременно тяжело.

– Ну же, дернись, падла… – шепчу я.

Олег делает вдох, чтобы выкрикнуть очередное условие, и в этот момент его корпус непроизвольно подается вперед. На долю секунды кисть с оружием выходит из-за её виска – чистая, открытая, без риска пробить ее насквозь.

Короткий вынос ствола. Два быстрых выстрела, почти в одну вспышку. Две отдачи в ладонь.

Первая пуля бьет в кисть, выбивая оружие – не из жалости, а чтобы исключить случайный выстрел. Вторая – сразу в переносицу, прежде чем он успевает осознать, что произошло.

Он валится, увлекая Настю за собой. Она сдается без сопротивления, падает навзничь, скатывается с него и утыкается лицом в землю. Неужели зацепил?!

Не помню, когда я бегал с такой скоростью. Кажется, я преодолеваю эти метры в один прыжок. Падаю на колени рядом, ищу пульс, лихорадочно всматриваюсь в лицо. Она едва заметно ведет ресницами – жива! Этот крошечный жест для меня сейчас дороже собственной жизни.

Времени нет. Я подхватываю её и буквально закидываю на заднее сиденье. Машина срывается с места раньше, чем я успеваю закрыть дверь.

Только в свете уличных фонарей я замечаю на своей ладони густую, пугающе теплую влагу, которую я размазываю по рулю. Кровь. Голова вспыхивает разом: где я просмотрел? Она все же ранена?

Я петляю вслепую. Руль скользкий. Сердце бьет так, будто сейчас проломит грудь. Если я ошибся, второй попытки уйти не будет.

Паркуюсь в каком-то закоулке промзоны, перебираюсь к ней.

– Стаси... посмотри на меня, – шепчу, будто боюсь спугнуть.

Руки, привыкшие к холодной стали, дрожат, ощупывая её в темноте.

Мне нужен ее взгляд, зрительный контакт – единственный способ понять, что она не уходит в шок.

К счастью, нет. Вместо него приходит ярость. Начинает отбиваться, толкает меня в грудь и клянет на чем свет стоит. Слов я не слышу, но ее гнев – это лучший признак жизни.

В полумраке салона её лицо кажется маской из белого фарфора, перечеркнутой резкими, еще влажными брызгами. Кровь Олега. Быстро вытираю ее рукавом, пока она не заметила и не испугалась еще больше.

– Тише, тише... – принимаю ее удары на себя.

Поделом. Я виноват во всём.

Наконец нахожу источник крови. Ее ладонь и запястье густо иссечены. Порезы мелкие, но их много, кровь не унимается. Нужна давящая повязка. Срочно.

Срываю с себя рубаху, выхватываю из бокса подлокотника нож, подрезаю край и с треском рву ткань на широкие полосы. Успокаиваюсь только тогда, когда ее рука до самого локтя превращается в кокон. Кровь перестает проступать сквозь ткань.

Выдыхаю. На мгновение прижимаюсь лбом к ее плечу – просто чтобы почувствовать, что она здесь. Живая.

Затем перебираюсь за руль. Включаю зажигание и замираю.

Бежать некуда.

И все равно бью по газам.

Через пару километров вспоминаю про прабабкину дачу. Про эту берлогу не знает даже мой куратор. Но все равно гоню машину в противоположном направлении, чтобы сбить всех с толку.

– Где твой мобильник? – спрашиваю я, когда мы уже мчимся по автостраде за городом. – Надо из него достать батарею.

– Остался в Гохране на КПП, – едва различимо отзывается она.

Одной проблемой меньше. Я рывком достаю из кармана свой аппарат. Бросать его в окно нельзя – засветится на обочине и выдаст траекторию. Удерживая руль левым коленом, я нащупываю защелку на корпусе. Короткое, злое усилие, хруст пластика – и тяжелый литиевый прямоугольник падает на коврик. Всё. Теперь мы просто тень на асфальте.

Теперь можно. Разворачиваю машину на 180 градусов и снова набираю скорость.

К четырем часам утра мы пересекаем границу Одинцовского района. Москва осталась позади пылающим, предательским ульем.

Мы сворачиваем на едва заметную грунтовку за Луцино. Колеса проворачиваются в глубоком слое сухой хвои, машина идет тяжело, будто нехотя. Но здесь, за стеной корабельных сосен, нас не найдет ни один спутник.

Я глушу мотор. Здесь царит иная тишина.

Помогаю Насте выйти и отношу ее в дом: она едва держится на ногах.

– Ни с места, – приказываю я, усаживая ее в кресло.

Первым делом задергиваю тяжелые шторы и включаю старый торшер. Его теплый, желтоватый свет делает её лицо еще более бледным.

Потом к колодцу. Ведро с грохотом плюхается о ледяную воду, и этот звук сам по себе отрезвляет.

Возвращаюсь с тазом. Нужно отмочить перевязку – лоскуты моей рубашки присохли к ране намертво.

В домашней аптечке – хлам: старый пенициллин, который давно превратился в бесполезный порошок, выдохшийся йод и марганцовка в бумажном треугольнике.

Спускаюсь в погреб. Там, в рядах солений, нахожу дедовский самогон – чистый как слеза и злой как черт.

– Оставь меня в покое, Егор, – шипит она, когда я опускаюсь перед ней на колени. – Ты предал меня там.

– Потом будешь ненавидеть. Сейчас дай руку, – я осторожно касаюсь её запястья. – Все остальное потом. Будет больно, – предупреждаю об очевидном.

Мои руки… черт, они дрожат. Впервые в жизни. У меня ходуном ходят пальцы, когда я вижу ее кровь. Мне невыносимо стыдно за то, что в пылу погони я забыл про нормальную аптечку в багажнике, и теперь приходится отмачивать это безобразие.

Зубами вытаскиваю пробку и начинаю лить жидкость прямо на присохший кокон из моей рубашки. Запах сивухи, хлеба и хмеля заполняет комнату.

– Пусти! – она пытается вырвать ладонь, но я держу крепко.

Ткань рубашки начинает “оттаивать”, наливаясь тяжелой бурой влагой. Я вижу, как Настя зажмуривается, как ее пальцы судорожно сжимают обивку кресла.

– Ты смеялся… – хрипит она, и в её голосе уже не злость, а надрыв. – Ты стоял там и смотрел, как он…

– Я смотрел на тень за его плечом, Стаси. Я ловил момент, когда смогу выстрелить, не задев тебя. Если бы я начал сопли жевать, мы бы оба сейчас остывали на том асфальте.

– Ты изверг, – шепчет она, но руку не убирает.

Ткань шипит, впитывая алкоголь. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начинаю отделять заскорузлый хлопок от ран, подрезая края ножницами.

– Прости... – шепчу я, замечая, как по ее щекам катятся слезы, оставляя дорожки на чумазом лице. – Еще немного.

Наконец последний лоскут падает на дощатый пол. Я смотрю на ее ладонь – багровую, иссеченную, но чистую. Самогон сделал свое дело. Теперь она в относительной безопасности, если не считать того, что нас ищет половина мира.

Я бережно обрабатываю раны. Она сыплет проклятиями, а я молча бинтую ее заново – на этот раз стерильно, правильно. Но запястье уже начало опухать.

– Нужно холодное, – я снова лезу в погреб и выуживаю банку соленых огурцов. – На, приложи.

Я протягиваю ей банку, и это становится последней каплей.

– Ты издеваешься?.. Огурцы?! – она вскидывается, в ее глазах вспыхивает неистовая, дикая ярость. – Ты чуть не скормил меня своим волкам, притащил в этот склеп и предлагаешь мне лечиться огурцами?!

Она замахивается и запускает банкой в меня. Я перехватываю и толкаю стекло по кругу вниз. Банка скользит и ухает на ковер, а я рывком притягиваю Настю к себе.

– Хватит! – рычу я.

– Ненавижу тебя! Ненавижу твой холод, твои тайны, твою…

Я знаю, что этого нельзя. Ни сейчас. Ни с ней. И всё равно накрываю её рот своим, обрывая крик на полуслове.

Это не нежность и не извинение. Это схватка, попытка выжечь из памяти последние часы. Настя бьет меня здоровым кулаком в плечо – раз, другой, – а в следующую секунду её пальцы, всё еще пахнущие спиртом и кровью, зарываются в мои волосы, сминая их и притягивая меня к себе с отчаянием приговоренной.